В свое время роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» вызвал резкую критику. Некоторые рецензенты, ополчаясь против романа, прямо подсказывали автору — как бы он должен был написать это произведение. Они предлагали свой вариант — гладкий и бесконфликтный. Если б автор их послушался, роман — вместо прежнего заголовка «Не хлебом единым», — наверное, назывался бы:
В кабинете за столом сидел Дроздов. Достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы сразу увидеть: это явление пройденное, пережиточно-отрыжечное. И стул под ним скорее напоминал скамью подсудимых.
В кабинет постучали. Это был сильный, ладный, веселый стук, полный инициативы и выдумки. Стучал изобретатель Лопаткин.
— Войдите, — сказал Дроздов обреченным голосом.
Лопаткин вошел. В затхлом, полутемном кабинете стало светлее, просторнее. За окном медленной вдумчивой походкой прошел шагающий экскаватор. Лопаткин рассмеялся дружным смехом. Только сейчас Дроздов разглядел в его руках трубу. Дроздову стало жутко. Он понял: в эту трубу он и вылетит.
С кем жить? — этот вопрос все больше и больше занимал передовую учительницу Надежду Сергеевну, или, как ее уважительно называли во внерабочее время сослуживцы, — Надю. Наиболее подходящих кандидатур было две: от руководства — Дроздов, от учителей и изобретателей — Лопаткин. Кандидатуру второго поддержали учителя на педсовете школы, где он раньше работал, а также школьники младших классов, которые, несмотря на малолетство, живо интересуются тонкостями труболитейного дела.
Чтобы окончательно вырешить этот вопрос, Надя надумала сходить к представителю рабочего класса Сьянову.
— Вы к Сьянову? Он у себе, — предупредительно сказала вахтерша, простая женщина с широким кругозором.
Бесшумный лифт мгновенно вознес Надю на 25‑й этаж, где находилась квартира Сьяновых. 25-этажный дом был единственный в Музге — остальные дома были 26-этажные.
Надя постучалась. Это был скромный, тактичный и чуткий товарищеский стук, полный заботы к тому, к кому он был направлен.
— Entrez! — Надя узнала голос Сьянова. А вот уже он сам идет к ней навстречу, дожевывая ананас и допивая шампанское — излюбленное блюдо низкооплачиваемых тружеников. — А мы тут с семьей культурно отдыхаем. Разучиваем 10‑ю симфонию Бетховена в 12 рук. Стираем грани помаленечку...
А между тем над Лопаткиным собирались тучи. Они шли оттуда, вернее, не сами шли — их засылали.
То, что Лопаткин арестован, переполошило всю Музгу. «Неужели у нас еще арестовывают?» — искренне недоумевали одни. «Арестован? А как это делается?» — с пытливым интересом спрашивали другие. Было ясно одно — подобный случай единичен. Это то самое исключение, которое только подтверждает правило.
А тов. Лопаткин действительно сидел — в Первой Образцово-показательной тюрьме. Весь штат ее сплошь состоял из бригад отличного обслуживания. Виднелись надписи: «Милиционер и уголовник, будьте взаимно вежливы». Но, скажем прямо, даже и здесь были свои недостатки, вернее, излишества: например, слишком много колонн, сверхмощный фонтан и газоны, газоны, газоны.
Номер у Лопаткина был просторный, светлый, но, может быть, слишком много мебели. Он позвонил. Бесшумно появился работник тюрьмы и застыл в позе, выражающей готовность. «Рейсшину и чаю покрепче!» — гаркнул Лопаткин, не отрываясь от чертежа. «Рейсшину пожалуйста, чаю не могу, — скромно, но с достоинством отвечал работник тюрьмы, — аппетит перебьете. Через 15 минут обед. А сейчас — пожалуйста, на терренкур».
«И тут забота», — подумал Лопаткин.
После скромного, но сытного диетического обеда из пяти блюд наступил мертвый час. Большинство обитателей в этот час спит ровным, исцеляющим сном. Даже агитаторы прекращают на этот час свою работу.
В это время в одном из кабинетов шел допрос одного из уголовников. Чего греха таить — бывают у нас порой иногда отчасти и такие. Редко, но бывают.
— Спросите меня еще чего-нибудь, — умоляюще говорил следователю уголовник. — Хочется до конца очистить перед вами душу.
— В другой раз, а то сейчас у нас вечер самодеятельности, выступление хореографического ансамбля взломщиков, — неумолимо отвечал следователь.
— Какой вы милый!
— От милого слышу!
Из тюрьмы Лопаткин вернулся поздоровевшим. Нервная система больше не барахлила.
— Ну как, хорошо отдохнул, Дмитрий? — спросила Надя. — Не слишком торопишься приступить к работе? Ты не рано вернулся, непоседа?
Лопаткин хотел бы вместо ответа сразу же приняться за машину, но, вспомнив справедливые нарекания критиков, горячо обнял Надю.
Личное и общественное неразделимо переплелось в его душе: одной рукой он обнимал Надежду, другой продолжал чертить труболитейную машину.
И там и тут дело спорилось.
1957