Роман Ф. Панферова «Волга-матушка река» был выдержан в духе самого буйного и неукротимого натурализма. Читателю, которому моя пародия покажется чересчур фривольной, я скажу в свое оправдание, что она в этом отношении — лишь бледная копия подлинника.
Море хотело...
Мутноглазые — седина в бороду — волны, брызгая нетерпеливой пеной желанья, бросались на землю, жадно оглаживали ее выступы, выпуклости, впадины. Но земля, сама гудя от нетерпенья, вдруг, взяв себя в руки, сбрасывала волны от себя прочь.
Эта буйная картина живо напомнила Акиму Мореву его робкую, стыдливую любовь к Елене — передовичке-недотроге...
Вспомнил, как в саманушке уж совсем почти было дело в шляпе, но в решающий момент в дверь просунулась голова помощника Петина, который твердо сказал: «На проводе Москва».
«Аким ты был — Аким остался», — всхлипнула Елена. И сразу порешила: «Теперь у меня только одно осталось — борьба за снижение падежа лошадей. Сама не пала, так и они пускай не падают. Ни себе, ни лошадям».
Аким Морев, ложась спать, думал: как бы поскорей овладеть ею. Природой. Заставить ее служить человеку.
Старик академик Иван Евдокимыч женился на Анне Арбузиной не потому, что ему так захотелось, но, прежде всего, потому, что, объединившись с Анной, по-хорошему с ней спаровавшись, он осуществлял связь теории с практикой.
Анна без старика была слепа. Старик без Анны был мертв. С нею он оживлялся. Теперь Анна была в положении. Немалая заслуга в этом принадлежала и старику. Да и правление колхоза не оставляло Анну своими заботами.
Ложась спать, старик Иван Евдокимыч думал о ней — о производительности колхозного труда.
Овцы шли по Черным землям. Было что-то глубоко овечье в их походке, в их характерно овечьем блеянье. Вдалеке остались лошади с их чисто конским ржаньем, лошадиными гривами и хвостами, коровы, выглядывавшие особенно по-коровьи из своих коровников.
Глядя на всю эту живность, Марьям поняла: надо отдаваться Акиму Мореву.
Она пришла к нему и сказала:
— Вот пришла к вам, Аким. Берите самое дорогое.
— Самое дорогое — это кадры, — тихо сказал Аким.
Зеленя выходили в трубку. Самая трубка эта, зеленая, с прожилочками, предвещавшая небывалый урожай, властно напомнила Акиму Мореву о Елене. Она уже давно дала согласие полностью с ним сконтактоваться, но трудно было улучить свободную минутку. Свалим уборочную, изделаем, — деловито плановал секретарь, — в рабочем порядке».
Аким гнал коня к Елене. Того самого коня, которого лечила Елена и который все-таки не пал. «Довольно тянуть волынку, — думал секретарь, — Ленка сейчас решающее звено». Он посмотрел на старый искривленный кнут, которым лупил коня. Кнут властно напомнил ему Елену, ее улыбку, волосы.
А между тем вокруг Акима Морева собирались волки. Было что-то волчье в их чисто волчьем вое, когтях, клыках.
«С волками жить — по-волчьи выть», — находчиво подумал Аким Морев и тоже завыл — мощно, мажорно, жизнеутверждающе. Волки оторопели...