Иннокентий — старый партийный журналист: не один десяток лет до пенсии в газетах оттрубил. Под старость ему возжелалось и в писатели выйти. По прежним знакомствам и связям нашел спонсоров, подсобили они ему несколько книжек очерков издать. Но книжки эти нарасхват не пошли, пылились в дальних углах в книжных магазинах да дома громоздились под кроватью в нераспечатанных пачках. Безвестность — хуже всего!

Кто-то ушлый подсоветовал Кеше: иди в церковь, кем-нибудь да возьмут, зато какой пиар будет! Был атеист, стал богомолец!

— По жизни-то я авантюрист! — всегда заявлял Кеша, и верно: оказался в… церкви.

В восстанавливаемом храме любой паре рабочих рук рады. Кирпичи класть или бревна таскать Иннокентию было не под силу, а вот прислуживать батюшке в алтаре он смог вполне. Тем более благословили его облачиться в красивый стихарь, во время богослужения гордо расхаживать с большущей диаконской свечой.

Летом уехал в отпуск настоятель, Кеша почувствовал себя вроде бы за главного. Как раз он заканчивал рукопись книги об одном известном дореволюционном промышленнике и меценате. Теперь бы денег на издание найти!

И ведь недаром же Иннокентий себя по жизни авантюристом именовал…

На заброшенном погосте возле купеческого памятника он прибрался, разослал приглашения на панихиду местным денежным мешкам. И когда кое-кто из них клюнул, Кеша обрядился в стихарь, разжег кадило и деловито забубнил под нос что-то непонятное самому себе из раскрытого требника. Потом, под жужжание видеокамер, яростно размахивая густо дымящим кадилом, пошел вкруг ограды.

Денег на издание книги Иннокентий тогда наверняка насобирал — пожертвовали ему, и дело вроде бы хорошее совершил: помянул земляка-мецената.

Но вот только возмущался вернувшийся из отпуска настоятель и наложил на Кешу строгую епитимью.