Незапертая калитка распахнулась настежь — и Степан обмер: пятнистое чудо-юдо ввалилось во двор, налитыми кровью свирепыми глазами уставилось на Гасилова, с ярко-алого языка, высунутого промеж огромных белоснежных клыков, капала слюна.
Заметив, что собачищу крепко держит на поводке коренастый чернявенький мужичок с бородкой, Степан поуспокоился. А тот, заломив бровь, прищуривая цыганский, с грустинкой, глаз, вопросил, растягивая слова:
— Ты по фамилии Гасилов будешь?
Получив в ответ растерянный кивок, он отпихнул ногой собачью морду и протиснулся во двор. Одет был незнакомец в невзрачный пиджачишко и спортивные, с яркими лампасами, штаны; за плечом на широком ремне вниз грифом висела гитара.
— Савва я, не помнишь? Брательник твой.
Обняться бы положено, но Степан лишь недоверчиво пожал протянутую ему маленькую ладошку.
— Ты, это самое… — брательник откинул полу пиджака и блеснул стеклом посудины, — организовал бы, а?
— Я — мигом! — Степан, отбросив всякую настороженность, метнулся в дом за стаканами и закусью, несказанно обрадованный: тут без разницы, хоть родственник, хоть хрен с большой дороги.
Савку, черноголового шустрого пацана, лет на пять постарше, он помнил смутно: едва померла бабка Анна, тот с матерью уехал на житье в большой город. По родне потом разнеслось, что, повзрослев, Савва вышел в большие люди — работал следователем; кое-кто из земляков видал его в милицейской форме. Но точно все были поражены, когда узналось, что Савва Гасилов вдруг стал… попом. Прикатив за какой-нибудь надобностью в областной центр, городковская родова норовила непременно заглянуть в собор, где, тихо в ладошку ахая, признавала в обросшем курчавой бородкой, облаченного в широкую «греческую» рясу служителе незабвенного Савву. Тот, видимо, предполагая присутствие ближней и дальней родни, неприступно хмурил брови, поглядывал грозно. Но родня и так к нему лобызаться не лезла, побаивалась, а уж дома-то россказней было! Эх, Савва, высоко ты взлетел, не нам чета!
Потом зловредный слушок прошел, что Савву-то из попов турнули, только кто этому верил, а кто нет…
Степан Гасилов, поправив головушку, приглядывался теперь к гостю с благодарно занявшейся наконец братской любовью; Савва, опровергая напрочь сплетни сгорающих от черной зависти земляков, оказался свойским мужиком: устроился поудобнее на чурбаке вместо стула, взял гитару, тронул струны и запел:
— Гори, гори, моя звезда!..
Он устроил во дворе Гасиловского дома настоящий концерт. Захмелевший Степан, пустив слезу, попытался, подвывая, подтягивать, да куда там! Заслушав Саввин сочный баритон, замедляли шаги прохожие на улице, соседи пораскрывали окна; пел Савва не блатную похабщину, какую услышишь из любой подворотни, а песни — их и по радио не всякий день крутят: «У церкви стояла карета…», «Вот кто-то с горочки спустился…» Степан, и половины слов не зная, затосковал, бедный.
— Пойдем, Саввушка, пойдем! — размазав по лицу ладонью грязную влагу слез, затеребил он за рукав певца. — Там нас встретят…
Степан и не заметил, как подросли двоюродные сестры. Отца их, тракториста, сгубил не столько лес, сколько железо: угас батя тихо и незаметно. А девчонки все бегали чумазые, в грязных, затасканных друг после дружки платьицах, голодные: мамаша их, объегорить кого на полушку и рубль потерять, неповоротливая, заплывшая жиром баба, к общественно полезному труду была совершенно равнодушна.
Степана сеструхи однажды узрели валявшимся в канаве и потащили к себе домой.
— Брат ведь! Еще замерзнет… — проговорила которая-то. И вправду в лужах уж ледок позванивал.
В тесной барачной комнатушке одна из его спасительниц забрякала заслонкой печи, и вот ноги Степана очутились в тазу с горячей водой. Другая поднесла стакан обжигающего нутро пунша, и Степан начал оклемываться. С немалым изумлением узнавал он своих двоюродниц, из сопливых девчонок непостижимо превратившихся в рослых девах, и даже не первой молодости. А ведь в одном Городке жили… Кто бы чужой стал возиться с пьяным! «Родная кровь!» Улыбающиеся лица сестриц расплылись в застившем глаза Степану соленом мареве…
С Саввой к ним и направились. Девки действительно обрадовались гостям. Дряхлый магнитофон, хрипевший день и ночь напролет непонятно что, забросили подальше; Савве пришлось петь почти без перерыва. Но глотка у него луженая: намахнет Савва стопочку, занюхает огурчиком и за гитару опять берется.
Барак, где разгоралось гульбище, стоял на оживленной даже поздним вечером улице. Здесь старшая сестра Симка после интерната, вкалывая полотеркой в детском доме, получила комнатенку. И пусть холодина в ней жуткая, пусть за стенкой функционирует общий нужник, остальные сеструхи одна за другой перебрались на жительство к старшей. Ничего, что и пованивает — притерпеться можно, в тесноте да не в обиде. Зато беспутная мамаша не обзывает походя дармоедками и сучками, сами себе хозяйки.
Не писаные красавицы, в девках прочно засиделись, но холостяжник, нетрезвый и отвергнутый молодежкой, толокся у них безвылазно; куча подруг набегала перемывать всем кавалерам в Городке кости и мослы; забредали еще не засосанные семейной житухой молодые пары. Шум, гвалт, звон посуды, магнитофонный ор, табачная завеса — девки и дома от рождения в тишине не живали, а уж если случалось пять минут затишья, как чего-то не хватало. Спали вповалку, кто где. А поутру сестры, выпроводив ночлежников, просыпаясь на ходу, торопились на работу: кормить-поить никто не будет…
Вот и сейчас набилась полная комнатенка народа: кто, раскрыв рот, слушал Савву, кто разливал самопальную водку — магазинная-то не по карману. Степан незаметно для себя раскис и прикорнул на кровати…
Проснулся он, когда с улицы в окно стал робко пробиваться рассвет. Кое-как разлепив веки, Степан обвел взглядом полутемную комнату, на диване у стенки напротив различил человека: по вздернутой вверх бороденке догадался, что это Савва, вон и пес растянулся рядом на полу. Когда схлынула заполуночная развеселая компания, один Бог ведает!
За спиной Степана кто-то сладко всхрапнул, он повернулся и опешил — Симка! Спала она, завернувшись с головой в тоненькое байковое одеяло. То-то жарило сзади, как от печки! Степану сразу стало зябко, захотелось забраться на эту «печку» так уж всему! И он осторожно принялся натягивать на себя одеяло. Симка еще разок громко всхрапнула, простонала томно, но парня не отпихнула, дозволила ему заграбастать в ладонь полную грудь с острым зашершавившимся соском. Потом повернулась к Степану и готовно подставила для поцелуя жаром опахнувшие губы…
Брательников сестрицы тоже выпроводили на весь день на улицу. Те уныло побрели к автовокзалу: там, возле неказистой его домушки, столпились ларьки. На этом пятачке топтался опухший, небритый, небрежно одетый люд, пытаясь сложить имеющуюся наличность. Пока завсегдатаи с боязливым почтением разглядывали плетущегося позади братьев-страдальцев дога с подтянутым к хребту брюхом — у сеструх даже корки хлеба не обнаружилось утром для бедной псины, Степан лихорадочно прикидывал, к кому бы сесть на хвост. Но, как нарочно, граждане были — самим бы кто плеснул.
Савва зазвенел в кармане мелочью, кивнул сразу ожившему Степану:
— На дорогу хотел оставить. Но ничего, доберусь!
Провожаемые завистливыми взглядами брательники поспешили под сень деревьев ближнего скверика. Кое-кто, вспомнив о неотложном деле к Степану, двинулся следом, но Савва тряхнул пса за ошейник, и тот, оскалив клыки, мрачным своим взглядом отсек напрочь сопровождающих.
— Ну, полетели! — вздохнул поглубже Савва.
Степан заметил бегущего по тропинке стремительной рысью Оську Безменова, для старинного друга не жаль было и пожертвовать остатчиком.
Но Иосиф озабоченно сморщил лоб, поковырял пальцем в ухе, помычал и сообщил:
— Сеструху мою Таньку параличом расхватило. Инсульт. Домой из больницы выписали, в аптеку вот за лекарствами бегал. Жранье готовить надо.
Подношение Степана Оська отвел в сторону:
— Не буду! У Таньки хоть и речь отнялась, а ведь смотрит она глазами-то, все понимает.
Иосиф так же стремительно взял с места в карьер, как и мчался до вынужденной остановки.
— Боится! — с презрением махнул рукой ему вслед Степан. — Уж тут-то бы чего…
Впрочем, через минуту друг Безменов с его заботами был начисто забыт, надо было кумекать, как раздобыть ДП, а волка ноги кормят. У сеструх на двери квартиры по-прежнему висел замок, и брательникам пришлось разлечься на травке возле крылечка — скоротать время.
Степан чуть не задремал и проспал бы точно вышагивающую прямо по середине дороги бывшую свою одноклассницу Лерку Васильеву. Лерка вышагивала бы себе и ладно, но она поигрывала бутылкой водки в руке, подбрасывала посудину в воздух и ловко подхватывала ее опять за горлышко. Однокласснице Степан в ином случае и не признался бы, побаивался он ее…
В первом классе посадили Степку за одну парту с девочкой. Белокурые волосы ее украшал, покачиваясь, как диковинный цветок, огромный яркий бант; поверх школьного платья был надет снежной белизны фартучек; и даже каким-то чужим казалось среди этого великолепия смуглое болезненное личико с грустными большими глазами. Другие пацаны дергали своих соседок за косички, дразнили, высовывая языки; Степка же прижался к батарее под подоконником, притих и только опасливо, украдкой, поглядывал на Лерку, схожую с куклой, которую, прикасаясь, можно измять или поломать.
Вскоре учительница их рассадила, да и от кукольно-неприкасаемого облика Лерки ничего не осталось. К средним классам она остригла коротко волосы, ходила вызывающе в джинсах вместо формы, убегала с парнями курить за углом; и ее же первую пацаны пытались лапать, впрочем, после крепких затрещин отступились.
Леркина мать работала преподавателем в другой школе, и от учителей дочке почему-то доставалось больше всех. Когда Лерку отчитывали, она, сжав и без того тонкие и блеклые губы в брезгливую ниточку, спокойно стояла и не отводила от взмокшей от ярости учительницы презрительно-насмешливого взгляда. Изгнанная с урока, класс она покидала, неторопливо выстукивая каблучками, гордо задрав носик, хлопала оглушительно дверью под довольный гогот хулиганистых парней с Камчатки. Если эти что-нибудь вытворяли, то Лерку обязательно вместе с ними тащили на разборку к директору, пусть она и ни при чем была.
На улице поздним вечером слегка подпитая Лерка куражилась, девки от нее шарахались: непонравившейся она могла запросто завернуть длинный подол на голову и, завязав сверху, пустить так, гулять, а наглому парню — двинуть ногой в причинное место.
В выпускном классе пришла новый классный руководитель — Леркина мать, высокая моложавая женщина в строгом темном костюме. Лерку она поднимала во время уроков и делала ей замечания чаще, чем другие учителя. Мать и дочь стояли и смотрели друг на друга, одинаково поджимая в тонкую ниточку губы, и Степке казалось, что между ними возникала незримая стена, через которую они, может быть, друг дружку и видели, но не слышали и не понимали. Лерка после напряженного молчания срывалась к двери и захлопывала ее за собой. И к директору Лерку теперь таскали одну, без компании. Мать проработала не больше пары месяцев, уволилась…
После выпуска Лерку, как и других одноклассников, Степан видал мельком, и если с кем-либо хотелось поговорить, то ее он старался обегать сторонкой. Слышал, что она побывала в тюряге, прижила ребенка и забросила его на произвол судьбы, так что суровая ее мамаша занялась воспитанием дитяти.
Нос к носу Степан однажды столкнулся с Леркой у пивного ларька; то ли была она после отсидки, то ли выползла с того света после страшенного бодуна. Только лицо ее, осунувшееся, со сморщенной, как у старухи, кожей, так напугало Степана, что он и про пиво забыл, унося ноги…
Теперь вот он, облизывая спекшиеся губы, зачарованно следил за сверкающей посудиной в Леркиной руке и — будь что будет! — пошел навстречу.
— Здравствуй, Лера! — заискивающе улыбаясь, робко поздоровался он.
— Здравствуй, здравствуй, мордастый! — ухмыльнулась Лерка, но ее, похоже, больше заинтересовал Савва с псом: он разворачивал дога за тощий хребет, норовя Лерке загородить дорогу.
— Что, мужики? В гости ко мне намылились? Пошли!
Степан скоро понял, что он — третий лишний. На тесной кухне, заваленной немытой посудой, Савва после стопки запел громогласно, но Лерке не понравилось.
— Прекрати, соседи в ментовку настучат!
Савва, пуча глаза, опять вывел зычную руладу.
— Не тяни за душу, а то пазгну! Не понял?!
Лерка, как кошка, прыгнула на Савву; тот опрокинулся со стула, увлекая ее за собой. Лежа на полу, они вдруг оба рассмеялись, целуясь.
— Погулял бы ты, одноклассничек!