Обычно я сплю крепко и просыпаюсь с трудом; для меня это долгий и медленный процесс возвращения сознания, путешествие по стране причудливого хаоса и странных образов. Но в то утро я проснулся быстро, зажмурившись от слепящего луча фонарика в руках бригадира, и сразу же вспомнил, где я и почему. Сон внезапно сменился реальностью.

За плечо меня тряс Залесхофф. Потом я почувствовал удар по ногам. Но глаз не открыл. Послышался торопливый сердитый голос:

— Оставьте его в покое. Сейчас слезем.

Я открыл глаза. Было еще темно, и на темно-синем небе мерцала единственная звезда. Над бортом железнодорожной платформы виднелись голова и плечи человека в мундире.

— Пошевеливайтесь! — рявкнул он.

Я с трудом встал. Залесхофф уже перекинул ногу через борт.

— Где мы? — шепотом спросил я.

— В Брешии. Говорите по-итальянски, — тихо ответил он.

Я спрыгнул вниз вслед за ним и в полутьме разглядел четырех человек. Трое в рабочих комбинезонах; четвертый, в мундире и с фонариком в руке, по-видимому, был бригадиром. Не успели наши ноги коснуться земли, как все четверо шагнули к нам и схватили под руки.

Бригадир направил на нас фонарик.

— В весовую, — коротко приказал он. — Пусть посидят, пока я свяжусь с начальником склада и полицией. Держите их крепче. Давай, пошевеливайся!

Он дернул меня за руку, и мы пошли вдоль лабиринта рельсов и шпал к массивному темному зданию.

Площадку по ту сторону здания освещали невидимые прожектора. Я слышал пыхтенье маневрового локомотива, толкавшего цепочку вагонов, и затихающий лязг буферов. Вдали виднелся отраженный свет уличного освещения. Было холодно. Один из тех, кто держал Залесхоффа, что-то произнес, второй засмеялся в ответ. Дальше мы шли молча.

Темное здание оказалось локомотивным депо. Ярдах в пятидесяти от него бригада рабочих при свете прожекторов грузила мостовым краном автомобильные шасси на длинные двухосные платформы. Рельсы огибали сигнальную будку. Мы перебрались через еще одну ветку и подошли к маленькому строению; через широкое окно в стене я увидел голую электрическую лампочку, висевшую над неким подобием конторки. Бригадир толкнул дверь, и нас провели внутрь.

Помещение было крохотным. На высоком табурете перед конторкой, которая оказалась регистрирующей частью платформенных весов, установленных на соседних путях, сидел молодой человек; когда мы вошли, он соскользнул с табурета и удивленно уставился на нас.

Теперь я разглядел бригадира — темноволосого мужчину с серым лицом и маленькими остроконечными усиками. Он выглядел умным и злым.

— Ты закончил проверять груз цемента? — недовольно спросил бригадир.

— Да, синьор.

— Тогда ступай на свое место. Тут тебе делать нечего.

— Да, синьор. — Бросив на начальника испуганный взгляд, юноша вышел.

— Так! — Бригадир разжал пальцы, стискивавшие мою руку, и жестом велел остальным, чтобы отпустили Залесхоффа. Затем указал на противоположную стену комнаты: — Становитесь туда, оба.

Мы подчинились. Плотно сжав губы, бригадир хмуро нас разглядывал.

— Кто вы такие? — вдруг спросил он, а потом, не дожидаясь ответа, прибавил: — Что вы делали на платформе? Разве вы не знаете, что на грузовых составах ездить запрещено? Вы обманываете государство. Ваше место в тюрьме.

Что можно было ответить? Совершенно очевидно, что стоит тут появиться полиции, и игра окончена. Удивительно, как меня еще не опознали по фотографии в газете. Наверное, из-за шляпы. Впрочем, это лишь вопрос времени. Хорошо бы они поторопились. Я размышлял, не лучше ли признаться самому.

— Ну? — рявкнул бригадир. — Объясните мне!

Залесхофф шагнул вперед.

— Мы не причинили никакого ущерба, синьор, — жалобным голосом сказал он. — Просто пытались доехать до Падуи. Мы слышали, что там можно найти работу, а денег у нас нет. Не сдавайте нас в полицию, синьор.

Залесхофф пытался изобразить смирение, но грязное лицо и густая щетина на щеках выглядели скорее подозрительно, чем жалко. Неудивительно, что бригадир нахмурился.

— Хватит. Я сам знаю, что мне делать. Откуда вы?

— Из Турина, синьор. Мы всего лишь пытаемся найти работу.

— Покажи удостоверение личности.

Залесхофф колебался. Потом принял решение.

— Оно потерялось, синьор, — торопливо стал объяснять он. — У меня оно было, но его украли…

Бессмысленные уловки. Бригадир повернулся ко мне:

— Удостоверение личности.

— Синьор, я…

Он зло рассмеялся:

— Ты тоже из Турина?

Я лихорадочно размышлял. Пора признаваться. Вероятно, Залесхофф понял, что у меня на уме, потому что предупреждающе покашлял.

— Отвечай! — прикрикнул бригадир.

— Нет, синьор. Из Палермо.

По-итальянски я говорил хуже Залесхоффа, и мне показалось, что логичнее дать ответ, который объяснил бы мой акцент.

— Понятно. — Он поджал губы. — Один из Турина, другой из Палермо. Оба без удостоверения личности. Это дело полиции.

— Но… — жалобно начал Залесхофф.

— Молчать! — Бригадир повернулся к рабочим, которые равнодушно наблюдали за происходящим: — Вы двое останетесь тут и будете следить, чтобы они не сбежали, а я сообщу управляющему и в полицию. А ты, — обратился он к третьему, — возвращайся и проверь, не повредили ли они что-нибудь на платформе. Если все в порядке, как следует привяжи брезент. Состав сегодня отправляется в Верону.

Через секунду дверь за ним закрылась, и мы остались с двумя тюремщиками.

Некоторое время мы разглядывали друг друга.

Это были крепкие парни с красными, испачканными смазкой лицами, в грязных голубых комбинезонах и беретах. Один из них, примерно моего возраста, держал в руке длинный молоток для простукивания колес. Рабочий помоложе, судя по состоянию его рук, был смазчиком. Вид у обоих был решительный. Силой мы ничего не добьемся — перевес на их стороне.

Я покосился на Залесхоффа и поймал его взгляд. Сохраняя невозмутимое выражение лица, он слегка приподнял брови и пожал плечами. Мне показалось, Залесхофф примирился с неизбежным.

Но я ошибался.

Атмосфера в маленькой комнате, где четверо мужчин пристально разглядывали друг друга, стала напряженной. Словно каждый из нас хотел нарушить молчание и установить какую-то связь с тремя остальными. Первым не выдержал рабочий с молотком. Губы его вдруг растянулись в застенчивой улыбке.

Залесхофф тут же улыбнулся ему в ответ.

— Вы не возражаете, товарищи, если мы сядем?

Улыбка исчезла с лица рабочего так же внезапно, как появилась. Он испуганно посмотрел на смазчика. Молодой рабочий нахмурился. Я догадался, что все дело в слове «товарищи». Видимо, Залесхофф допустил бестактность.

Рабочий с молотком медленно кивнул.

— Да, можете сесть, — разрешил он.

В углу комнаты стояло несколько ящиков. Мы присели на них. Залесхофф принялся негромко напевать.

Я с тоской смотрел на некрашеную деревянную дверь. Вот чем закончились наши попытки выбраться из страны! Могли бы избавить себя от двадцати четырех часов ходьбы. Я всегда знал, что дело безнадежно и что Залесхофф только оттягивает неприятный момент, но теперь, когда этот момент наступил, меня охватило чувство разочарования. Должно быть, я ожидал чего-то другого. Что меня узнают. Мысленно я рисовал себе сцену моего ареста. Внезапный блеск в глазах того, кто меня схватит, когда он поймет, что заработал десять тысяч лир. Потом формальности в полицейском участке и возвращение под охраной в Милан. Я представлял официальную вежливость молодого человека из консульства. «Естественно, господин Марлоу (или он опустит обращение „господин“?), мы сделаем все возможное, но…» А может, до этого не дойдет. «Застрелен при попытке к бегству» — так сформулировал Залесхофф. «Тебя ставят на колени и пускают пулю в затылок». Ужасно. На колени, как для молитвы. В такой позе есть что-то беспомощное и жалкое. Я зевнул. Потом еще раз. Я не устал, и мне не было скучно — какая уж тут скука! Я был напуган так, что душа уходила в пятки, и тем не менее зевал. Нелепость какая-то.

Залесхофф продолжал напевать какой-то марш. Медленный, монотонный ритм повторялся снова и снова, и я вдруг обнаружил, что притопываю ногой.

— Прекрати!

Голос рабочего с молотком прозвучал раздраженно и зло, в глазах застыло настороженное, тревожное выражение. Внезапно мне показалось, что происходит нечто такое, чего я не понимаю. Смазчик пристально смотрел на Залесхоффа. Снаружи медленно, с громким лязгом проехал локомотив.

Залесхофф вытащил из кармана бренди.

— Можно нам выпить по глотку, товарищи?

Смазчик дернулся, словно хотел остановить его, но рабочий постарше кивнул.

— Он что-то задумал, — вдруг воскликнул смазчик и решительно повернулся к товарищу. — Чертов коммунист!

Тот угрожающе поднял молоток.

— Заткнись, — медленно произнес он. — Или я вышибу тебе мозги.

Ничего не понимая, я посмотрел на Залесхоффа. Он как ни в чем не бывало откупоривал бутылку. Потом протянул мне, но я отрицательно покачал головой, с удивлением глядя на него.

— Такой случай теперь представится не скоро, — пожав плечами, сказал он. — В тюрьме не подают бренди.

Он поднес бутылку к губам и наклонил. Бутылка была почти пустой, и я видел, что уровень жидкости не убывает. Залесхофф опустил руку и причмокнул губами.

— Хорошо, — произнес он.

Потом медленно встал и протянул бутылку смазчику.

— Глотнешь, товарищ? — спросил он.

Рабочий нахмурился и открыл рот, собираясь отказаться. Внезапно Залесхофф шагнул вперед, и бутылка в его руке резко дернулась.

В следующую секунду смазчик попятился, прижав ладони к глазам; его лицо было залито бренди. Почти одновременно бутылка в руке Залесхоффа взметнулась вверх и разбила лампочку.

После резкого электрического света утренний полумрак казался непроницаемой тьмой. Смазчик громко кричал и ругался. Послышалась какая-то возня, шаги, потом хрип. Смазчик умолк. Внезапно наступила тишина. В первую секунду я растерялся и замер на месте, затем опомнился и бросился туда, где должна была находиться дверь.

Безумие!.. Рабочий с молотком размозжит нам головы прежде, чем мы успеем выскочить наружу!

Кто-то схватил меня за плечо. Резко повернувшись, я попытался ударить кулаком преследовавшую меня неясную тень. В следующую секунду мое запястье перехватили.

— Это я, тупица, — прошипел Залесхофф. — Выходите, скорее.

Он распахнул дверь и выскочил наружу.

— Но…

— Заткнитесь! — прорычал он. — Бежим.

Я увидел фонарик бригадира, луч от которого полз в нашу сторону с дальнего конца бетонной дорожки.

Мы бросились через пути. Потом я зацепился ногой за шпалу и растянулся на земле. Залесхофф поднял меня. Сзади послышались крики.

— Быстрее, Марлоу! В локомотивное депо!

Я увидел силуэт здания на фоне светлеющего неба. Мы пересекли стальную поворотную платформу перед депо, грохотавшую у нас под ногами, и свернули на гаревую дорожку вдоль железнодорожных вагонов. Залесхофф нырнул под сцепку между двумя вагонами. Я последовал за ним. На той стороне мы остановились. Впереди был свет и открытое пространство с паутиной железнодорожных путей.

— Туда идти нет смысла, — пробормотал Залесхофф. — Нас обнаружат раньше, чем мы доберемся до вокзала.

Крики приближались. Кто-то просил принести еще фонарей.

— Идем, — поторопил меня Залесхофф. — У нас один-единственный шанс. Следуйте за мной и повторяйте все мои движения — и, ради Бога, не шумите.

Он быстро зашагал назад вдоль железнодорожных путей к локомотивному депо и людям, которые двигались нам навстречу по ту сторону состава. Я слышал их шаги и голос бригадира, призывавшего поторопиться. Залесхофф остановился. Минуту или две мы прятались за вагоном. Потом услышали, как преследователи прошли справа от нас.

— Вперед, — скомандовал Залесхофф.

В хвосте состава были прицеплены четыре вагона для скота. Рядом с первым он снова остановился.

— На крышу.

Залесхофф поднял руки, ухватился за нижнюю скобу и стал подниматься. Я последовал за ним. Через несколько секунд мы уже распластались на крыше вагона. Оглянувшись, я увидел факелы в конце состава. Сердце у меня замерло.

— Они обыскивают вагоны, — прошептал я.

— Знаю. Прижмитесь к крыше и не шевелитесь.

Я подчинился. Мой нос оказался у самого конуса вентилятора. В том, что это вагон для скота, сомнений не оставалось, но я почти не замечал запаха, прислушиваясь к голосам, которые звучали все ближе и ближе. Я чувствовал, как удары моего сердца отдаются на жесткой закругленной поверхности крыши. Похоже, преследователей было восемь. Я различал голос бригадира, а также другого человека, по всей видимости, какого-то начальника. Наверное, это был полицейский.

— Конечно, мы их снова поймаем, — говорил бригадир. — Обязательно. Не сомневайтесь. Теперь им некуда деться. Если они вернутся, их схватят ваши люди. Тут все перекрыто. Когда станет немного светлее…

Послышалось нетерпеливое восклицание полицейского:

— Мы не можем ждать, пока станет светло. — Он немного помолчал. — Если я их увижу, буду стрелять. Очень подозрительно, что у них нет удостоверений личности. — Еще одна пауза. — Проследите, чтобы ваши люди искали как следует. Нужно осмотреть каждый сантиметр этого состава. Слышите?

Снова наступила тишина. Я слышал громкий стук своего сердца. Потом краем глаза заметил, что рука Залесхоффа медленно сдвигается к груди. Она оставалась там несколько секунд, затем вернулась на место. В слабом утреннем свете блеснул ствол револьвера.

Я инстинктивно схватил Залесхоффа за рукав. Он стряхнул мою руку и медленно пополз к краю крыши.

Теперь преследователи находились всего в двух вагонах от нас, по обе стороны от железнодорожных путей. Я слышал, как они тяжело дышат, карабкаясь по стенкам вагонов, отвязывая и привязывая брезент. Затем послышался удар по стенке вагона, на котором мы лежали. Через секунду двери сдвинулись в сторону. Наступила тишина. Они явно осматривали внутренность вагона, освещая его факелом. Кто-то пробормотал: «Niente».[268] Затем один из преследователей начал подниматься на крышу.

Я прислушивался к шагам человека, карабкавшегося наверх. Один, два, три, четыре… еще шаг, и появится его голова. Я ждал возгласа, размышляя, не лучше ли встать и сдаться. Возможно, полицейский не станет стрелять… Залесхофф подвинулся к краю крыши, туда, где должна была появиться голова преследователя. В следующий момент я увидел его макушку. Мужчина поднялся еще на одну ступеньку, и над крышей вагона появился белый овал лица. Левая рука Залесхоффа метнулась вперед и схватила мужчину за воротник. Правая рука приставила револьвер к его виску.

Все это заняло долю секунды. Руки мужчины сжимали скобы на борту вагона, что лишало его возможности сопротивляться. Я слышал, как он всхлипнул от страха. Потом Залесхофф стал ему что-то шептать. Мужчина начал медленно подниматься на крышу, и я увидел его лицо: рот полуоткрыт, глаза бегают из стороны в сторону, словно ища путь к спасению. Он наклонился вперед и уперся ладонями в крышу вагона. Залесхофф поднял правую руку, повернул револьвер вокруг спусковой скобы, перехватил за ствол и с силой опустил рукоятку на затылок мужчины.

Тот охнул и обмяк — верхняя половина тела на крыше вагона, нижняя свисает.

— Тащите его, — прошептал Залесхофф.

Я схватил вытянутые руки мужчины и потянул. Залесхофф пытался перебросить его ноги на крышу вагона. Лежа ничком, сделать это было очень трудно, но мы справились. Внизу кто-то подошел к вагону, и голос полицейского спросил, не видно ли кого на других крышах.

Залесхофф пополз по крыше к дальнему концу.

— Niente, — крикнул он в ответ, растягивая звуки, чтобы слово было похоже на ворчание.

Снизу донеслось проклятие, сдвинулись двери соседнего вагона. Голова лежащего без сознания мужчины начала сильно кровоточить, и кровь пропитала плечо моего пальто. Я попытался отодвинуться, но Залесхофф жестом остановил меня. Поиски переместились к третьему и к четвертому вагону. Потом Залесхофф махнул мне. Я подполз к нему, и он зашептал на ухо:

— Спускаемся, по очереди. Вы первый. Спустившись, поворачивайте направо, в противоположную от них сторону и идите — напоминаю, идите — медленно и неслышно вдоль состава. Держитесь ближе к вагонам. Парня могут хватиться в любую минуту, и нам к этому времени нужно отсюда убраться. Я вас догоню.

С величайшей осторожностью, чувствуя себя самолетом в перекрестье прожекторов, я перекинул ноги через край крыши и нащупал ступнями скобы. Через несколько секунд я уже был на земле. Потом бросил взгляд на факелы, по-прежнему горевшие ярдах в двадцати пяти от меня. Мне очень хотелось бежать, но я сдержался. За моей спиной что-то негромко стукнуло, и через секунду меня догнал Залесхофф. Мы благополучно добрались до локомотивного депо.

Стало светлее, и уже можно было что-то рассмотреть. Весовая находилась справа от нас, довольно далеко. Примерно в ста ярдах от локомотивного депо виднелось длинное низкое здание, похожее на склад. Я вспомнил слова бригадира.

— Бригадир говорил, что этот путь охраняется, — поспешно сказал я, увидев, что Залесхофф смотрит в том направлении.

— Слышал. Туда мы не пойдем. Нужно перебраться через пути к вокзалу, и, похоже, сделать это можно единственным способом. Пошли. Посмотрим, что у нас тут.

Я вдруг разозлился. Залесхофф обращается со мной как с ребенком! И еще мне было жаль мужчину, получившего удар по голове.

— Что вы рассчитываете найти? Собираетесь угнать тепловоз и удрать на нем?

— Не говорите глупостей.

Мы дошли до конца гаревой дорожки и свернули в депо. Это было большое здание, построенное на небольшом изгибе путей, так что все рельсы, нырявшие внутрь депо, сходились на поворотной платформе. Стеклянную крышу покрывали пятна сажи, и внутри царила тьма. В депо стояли пять или шесть локомотивов.

Залесхофф обогнул их и принялся возиться в темноте возле стены. Внезапно выпрямившись, он сунул мне в руки что-то мягкое, пропахшее смазкой.

— Что это?

— То, что я искал. Куртка машиниста. Снимайте свое пальто и надевайте ее. Тут есть и кепка.

Я натянул куртку. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что Залесхофф тоже переоделся. На голове у него был берет. Мне он протянул кепку с блестящей эмблемой. Куртка насквозь пропахла углем, машинным маслом и потом.

— Шарф вы оставили?

— Да.

— Хорошо. Давайте сюда пальто и шляпу.

Я подчинился, и Залесхофф сунул одежду за металлический шкафчик.

— Не вижу смысла, — сказал я. — Думаете, пара курток позволит нам обмануть полицию?

— Нет. Мы просто дойдем по путям до вокзала и…

— Спрячемся в туалете, — язвительно продолжил я.

— Возможно.

Через минуту мы вышли из депо и двинулись через пути к концу состава, отделявшего нас от главных путей.

Нервы мои были натянуты как струна. Краем глаза я видел, что наши преследователи обнаружили жертву Залесхоффа. Мужчину спустили с крыши вагона, и он сидел на земле, держась за голову. Несколько человек, включая бригадира, окружили его и что-то оживленно обсуждали. Полицейский с револьвером в руке шел к складу. Какой-то железнодорожник взволнованно кричал ему вслед. Мы благополучно миновали состав и двинулись по диагонали через пути к вокзалу. То ли я так волновался, то ли куртка машиниста была тоньше моего пальто, но, когда мы добрались до вокзала, меня била дрожь.

Платформы были практически пустыми, однако у каждого из двух выходов мы заметили скучающих чернорубашечников, привалившихся к стене. На одной из платформ буфетчик с тележкой беседовал с носильщиком. Залесхофф повернул и пошел в том направлении.

— Что вы задумали? — шепотом спросил я.

— Буфет означает, что ожидается ночной поезд. Если там есть третий класс, мы в него сядем.

— А билеты?

— На нас форма железнодорожников. Проезд в третьем классе бесплатный.

Наверное, десять минут, пока мы ждали поезда, были худшими из всех.

Уже рассвело, с серого неба начал накрапывать мелкий дождик. Казалось, до торговой площади рукой подать. На вокзале было очень тихо, из-под изогнутой крыши доносились лишь приглушенное шарканье ног и кашель. Воображение рисовало мне, что буфетчик с тележкой, носильщик и чернорубашечник с подозрением смотрят на нас.

— Ради всего святого, — прошептал Залесхофф, — у вас вид проклятого грешника. Словно вы собираетесь взорвать вокзал. Не смотрите на них — смотрите на меня; и расслабьтесь. Теперь мы медленно идем к буфету. Нельзя же стоять на одном месте. Это подозрительно. У вас есть сигареты?

— Да.

— В кармане разломите пополам одну штуку, суньте в рот и закурите. Если эти двое заговорят с нами, не открывайте рта и предоставьте все мне. У вас заметный акцент.

Пальцы у меня дрожали, и мне потребовалась целая минута, чтобы закурить. К тому времени Залесхофф, сунув руки в карманы, небрежной походкой приближался к буфету. Я подавил желание пуститься бегом и медленно пошел за ним, догнав у самой тележки. Буфетчик и носильщик умолкли и посмотрели на нас. У меня все похолодело внутри. Потом носильщик — молодой человек с быстрыми синими глазами — кивнул Залесхоффу.

— Мне сказали, на товарном дворе что-то случилось.

Залесхофф пожал плечами. Говорил он хриплым голосом, словно простуженный, и растягивал слова, чтобы не чувствовался акцент.

— Наткнулись на двух бродяг, которые прятались на платформе. Мы их взяли, но они стукнули нашего парня бутылкой по голове и сбежали. Наверное, прячутся на другой платформе. Оттуда им не уйти.

Носильщик доверительно склонился к нему:

— Нас тут предупредили, чтобы мы смотрели в оба: не исключено, что это два иностранца, которые сбежали из Милана.

Залесхофф негромко присвистнул.

— Десять тысяч лир! — Носильщик причмокнул губами. — Неплохо, да?

— Неплохо. Но… — на лице Залесхоффа появилось удивленное выражение, — но мне казалось, что речь шла об одном человеке.

Носильщик выхватил из кармана газету.

— Нет, их двое. Полиция считает, что с ним, этим иностранцем, был еще один. Позапрошлым вечером их видели в кафе возле Тревильо. Хозяин опознал одного по фотографии в газете. Смотрите, вот. Фотографии второго нет, только описание. Знаете, он скорее не англичанин, а француз — или английские шпионы работают на французов. При первой же возможности Франция ударит нам в спину. Вчера я нес багаж одного француза, три тяжелых чемодана, и нашел ему угловое место, спиной к локомотиву, как он просил. Так чертов лягушатник дал мне пять лир. Всего пять лир! — Носильщик посмотрел на нас с горьким торжеством.

— Француз, что с него возьмешь! — поддержал Залесхофф. Он мельком взглянул на газету и рассмеялся. — В любом случае десять тысяч достанутся не мне и не вам. Какому-нибудь полицейскому. Попомните мои слова.

— Полицейскому! — с негодованием воскликнул буфетчик. — Вчера один человек в кафе сказал мне, что эти двое сбежали в Милане вовсе не от полиции — вы понимаете, кого я имею в виду. — Он многозначительно посмотрел на нас.

— Возможно. — Повернувшись, Залесхофф шутливо ткнул меня локтем под ребра. — Как насчет десяти тысяч лир, Беппе? — Потом опять обратился к тем двоим: — Он в дурном настроении. Дома, в Удине, у него осталась женщина, и он боится, что, вернувшись, найдет у себя под кроватью парочку своих приятелей.

Все трое громко расхохотались. Я нахмурился. Залесхофф опять ткнул меня под ребра.

— Откуда вы приехали? — вдруг спросил носильщик.

— Из Удине, и туда же возвращаемся.

— Тогда как вы оказались здесь?

Сердце мое замерло. Должно быть, Залесхофф в чем-то ошибся.

— Пригнали вагоны-рефрижераторы из Падуи. Особое задание, — небрежно ответил Залесхофф.

Носильщик кивнул, но его подозрения не рассеялись. Взгляд синих глаз перебегал с Залесхоффа на меня и обратно. С огромным облегчением я увидел сигнал о прибытии поезда. Залесхофф кивком указал на сигнал:

— Куда он направляется?

На этот раз ответил буфетчик:

— В Белград и Софию, с прицепным вагоном до Афин. Третий класс до самого Триеста.

— Нам только до Венеции.

Носильщик раскрыл рот, словно собирался что-то сказать, потом снова закрыл. Я увидел, как он пожал плечами, будто избавляясь от назойливой мысли, и пошел с тележкой по платформе, готовясь принять чемоданы из багажного вагона поезда. Однако время от времени он оглядывался на нас. Появился второй носильщик — вместе с почтовым служащим и тележкой, доверху нагруженной мешками с почтой. Буфетчик принялся проверять кофейный автомат. Запах горячего кофе казался невыносимой пыткой. Буфетчик посмотрел на наши пустые руки.

— Перекусить не хотите?

— Мы уже поели, — поспешно ответил Залесхофф. — Час назад.

— Кофе?

Залесхофф ухмыльнулся:

— Лира за чашку? За кого вы нас принимаете?

Буфетчик засмеялся и принялся толкать свою тележку к краю платформы. Мы остались одни.

— Этот носильщик… — шепотом начал я.

— Знаю. — Залесхофф тоже шептал. — Через минуту нас здесь не будет. Господи, чего бы я только не отдал за чашку кофе! — Он посмотрел на часы: — Седьмой час. Вероятно, опаздывает. — Он небрежно оглянулся на удалявшегося носильщика. — Хорошо бы стукнуть по голове этого сукина сына. Хорошо, что он боится выставить себя дураком.

— Похоже, удача не совсем от нас отвернулась.

— Не повезло, что нас обнаружили в грузовом составе. Я не мог привязать брезент изнутри, и его откинуло ветром. Когда мы остановились на грузовом дворе, рабочие это заметили и залезли на платформу, чтобы поправить брезент. Иначе нас никто бы и не нашел.

Я покосился на него.

— Вы прекрасно знаете — речь не об этом. Почему рабочий с молотком нас не задержал? Ведь именно он нейтрализовал второго, да?

— Неужели? Скорей бы уж пришел этот проклятый поезд.

— За разговором время идет быстрее, — желчно заметил я. — Что за спектакль вы разыграли в весовой, Залесхофф?

— Спектакль?

— Да — спектакль.

Наши взгляды на секунду встретились.

— Не самое подходящее время… — начал Залесхофф, потом пожал плечами. — В тысяча девятьсот двадцатом, — медленно продолжил он, — многие итальянские рабочие делали на предплечье татуировку в виде серпа и молота. Дескать, им плевать, пусть все знают, что они коммунисты. Понимаете, нечто вроде знака отличия. Когда этот рабочий меня держал, я увидел круглый шрам у него на руке. И предположил, что там когда-то была такая татуировка, но потом парень пришел к выводу, что безопаснее вырезать ее вместе с куском кожи. Я решил проверить свою догадку. Назвал его «товарищем». Это его испугало, потому что второй был слишком молод, не видел в жизни ничего, кроме фашизма, и мог проболтаться. Однако я его раскусил. Бывших коммунистов не бывает. И я стал напевать «Бандера Росса» — старую песню итальянских рабочих. Потом, когда я делал вид, что пью, он мне подмигнул. Стало ясно, что он на нашей стороне. В темноте он двинул молодому парню в челюсть, и тот отключился. Мне пришлось проделать с ним то же самое, чтобы ему было чем оправдаться, когда его станут допрашивать. Бедняга!

Я задумался.

— Знаете, я не назвал бы его беднягой, и вы, полагаю, тоже, если бы не считали, что обязаны вести себя как добропорядочный американский гражданин.

Ответа я не дождался. К платформе подошел поезд.

В окнах спальных вагонов я видел белоснежные простыни на верхних полках. От их вида у меня снова началась зевота. Внезапно навалилась усталость.

Из вагонов третьего класса в голове состава пассажиры ринулись к тележке с едой, создав толчею. Мы вошли в вагон второго класса и двинулись по коридору вперед.

В вагонах третьего класса было многолюдно и очень жарко. В поезде ехали солдаты, их амуниция занимала все коридоры. Через запотевшие окна купе я видел усталых, измученных женщин, которые пытались успокоить хнычущих детей. Воздух пропитался запахами чеснока, апельсинов и пота.

— Останемся в коридоре, — шепнул Залесхофф.

Через пять минут поезд тронулся. Опираясь на поручень, мы смотрели в окно. Синеглазый носильщик стоял на платформе. Наши взгляды встретились. Залесхофф помахал ему.

Носильщик медленно поднял руку, словно хотел помахать в ответ. Потом рука замерла. Носильщик щелкнул пальцами и резко повернулся.

— Проклятие! — пробормотал Залесхофф. — Он принял решение.