Условия моей встречи с Вагасом придумал Залесхофф. Его план вызвал у меня некоторое удивление.

— Кровавая мелодрама, — пробормотал я.

Он нахмурился.

— Насчет мелодрамы не знаю, но если ОВРА пронюхает, что вы встречаетесь с Вагасом, без крови не обойдется.

— А где мне взять «фиат»?

— Я организую.

— Почему в воскресенье?

— Потому что в воскресенье после обеда в городе намечается шествие.

— И какая связь?

— Вы были под наблюдением практически с момента приезда, а после того избиения у вас на хвосте все время висят двое. Вы в курсе?

— Да. Я их видел, весь день торчат напротив офиса.

— Перед встречей с Вагасом от них нужно избавиться. Шествие облегчит эту задачу.

— Как?

— Узнаете. Пишите письмо.

Я написал.

Странное ощущение — ждать шантажа. Я невольно строил догадки, как Вагас приступит к делу. Какую тактику он изберет? До сих пор генерал выглядел воплощением любезности. И даже не брезговал лестью. Интересно, отбросит ли он любезный тон или количество елея лишь увеличится — бархатные перчатки, скрывающие бронированный кулак?

Те дни в Милане казались мне какими-то нереальными. Само собой разумеется, я уже жалел о чувстве глубокого возмущения, которое заставило меня принять план Залесхоффа. Однако способность человеческого разума привыкать к любой идее такова, что мысль пойти на попятную вызывала у меня нечто вроде протеста, выглядела невыполнимой угрозой. И еще я решил уволиться из фирмы «Спартак». Возможно, именно это решение — больше, чем что-либо другое, — не давало мне передумать. Скоро я уеду из Милана. Этот факт придавал ситуации успокаивающую мимолетность. Через два месяца я буду дома и смогу приступить к поиску настоящей работы. То, что происходит здесь и сейчас, имеет второстепенное значение. Я уже не отождествлял себя с компанией «Спартак». Угрызения совести меня не мучили. С помощью Вагаса мне удалось получить для фирмы выгодный заказ. Тут возразить нечего. Надо лишь проследить до отъезда, чтобы их интересы были должным образом защищены. А если представится возможность, заключить новые сделки. И все. История с Залесхоффом представлялась мне чем-то вроде игры.

После того вечера мы виделись практически ежедневно. Поначалу его настроение можно было охарактеризовать как радостное ожидание. Он не уставал заверять меня, что все рассчитано. Затем, когда прошел почти месяц, а Вагас не подавал никаких сигналов, радость Залесхоффа сменилась мрачными предчувствиями. Он сделался раздражительным. Несколько раз я испытывал искушение отказаться от всего и два раза даже угрожал это сделать. В обоих случаях он неохотно извинялся. Мое восхищение сдержанностью его сестры усиливалось с каждым днем. Тем не менее мне до определенной степени была понятна его тревога.

— Я начинаю думать, — однажды мрачно заявил Залесхофф, — что зря мы фальсифицировали отчеты «Спартака».

— Я никогда не сообщил бы ему настоящие цифры!

— Вагас, наверное, потрудился проверить первый отчет и обнаружил обман. Теперь он думает, что вы просто хотели получить контракт от департамента боеприпасов, и списал вас на убытки.

— Как он мог проверить цифры?

— Откуда мне знать? Это единственное разумное объяснение. Иначе почему он молчит? У него есть все необходимое, чтобы вас шантажировать. Зачем тянуть?

— Наверное, ждет, когда я пришлю ему отчет за последний месяц, — хочет создать у меня ложное чувство безопасности.

— Надеюсь, вы правы. Но ожидание действует мне на нервы.

Тут сомневаться не приходилось. Хотя причины я понять не мог. Сам я тоже чувствовал некоторое разочарование, однако реакция Залесхоффа меня озадачила. Почему сложившаяся ситуация так сильно — на мой взгляд, непропорционально — его нервирует? Мне все это представлялось несколько мрачноватой игрой, а для него было вопросом жизни и смерти. Очевидно, многое из того, что говорил мне Залесхофф, не соответствовало действительности.

Однажды вечером, за кофе, я снова обратился к предмету нашей договоренности. Это было нетрудно. Отчаяние Залесхоффа проявлялось сильнее обычного. Оставалось лишь дождаться его реплики. Потом я сказал:

— Признаюсь, это очень нервирует. И все же не могу понять, почему вы принимаете все так близко к сердцу.

— Не можете?

— Нет.

— Вам не кажется, что мир в Европе — это такая вещь, о которой стоит волноваться?

— О да. Мир в Европе, конечно! Но если бы мы на минутку спустились на грешную землю…

— Грешную землю! — В его голосе проступили сердитые нотки. — Грешную землю! Послушайте, Марлоу. Мне неприятно вам это говорить, потому что тупице вроде вас лучше ничего не знать, но в данный момент вы, черт возьми, нам нужны. Вы никогда не пытались открыть чемодан при помощи связки старых ключей? Подходит только один ключ, остальные совершенно бесполезны. Ключи, но не те. То же самое происходит теперь. И ключ — вы.

Меня немного раздражала его манера выражаться.

— Может, оставите метафоры и перейдете на простой английский?

— Конечно! Объясняю на простом английском: немцы делают все возможное, чтобы вбить клин в англо-итальянское сотрудничество на Средиземном море. Пытаются сохранить ось. Без нее невозможно сделать следующий ход в Восточной Европе. А они обязаны его сделать. Помните, что говорил Аристотель? Тиран, принесший обнищание, должен вести войну, чтобы его подданные были заняты и нуждались в руководителе. Пока Италия находится в выгодном положении. Она может натравливать Германию на Францию и Англию. Но лишь потому, что заручилась поддержкой в обоих лагерях. Ось для нее так же важна, как для Германии. Если Италия однажды попадет в зависимость от лондонского Сити, ей конец. Англичане будут финансировать ее тяжелую промышленность и задушат кредитами, пока лира совсем не ослабеет и не рухнет. Тогда они обвяжут Муссолини ленточкой и преподнесут Гитлеру в качестве рождественского подарка. Сила Италии на юге заключается в северной оси. Только взаимные подозрения мешают полному совпадению интересов Германии и Италии. По какой-то непостижимой причине вы, Марлоу, имеете возможность превратить их подозрения в открытое недоверие. И вы спрашиваете, почему я волнуюсь!

— Я по-прежнему спрашиваю: почему вы так волнуетесь?

Он вскинул бровь, явно собираясь вспылить, затем взял себя в руки.

— Повторить все сначала?

— Думаю, — вмешалась девушка, — господин Марлоу хочет знать, при чем тут ты.

Залесхофф тяжело вздохнул.

— Я американский гражданин, — начал он, — и…

— Знаю, — раздраженно перебил его я. — Вы американский гражданин и считаете, что мы, люди доброй воли, должны объединиться ради сохранения мира в Европе. Знаю. Все это я уже слышал. Но вы не ответили на мой вопрос. Вагас предупреждал меня насчет вас. Вы ведь предвидели такую возможность, правда? И подстраховались, дав мне понять, что ожидали подобного предупреждения. А знаете, что именно он мне сказал? Что вы и ваша сестра — агенты советского правительства.

Залесхофф смотрел на меня, приоткрыв рот. Потом перевел взгляд на девушку. Я едва сдерживал торжествующую улыбку. К счастью, мне это удалось, поскольку Залесхофф внезапно расхохотался и ударил себя ладонью по колену.

— Советские агенты! — истерически вскрикивал он. — Это уж слишком, Бог мой!

Я терпеливо ждал, пока он закончит смеяться. Потом сухо заметил:

— Вы все еще не ответили на мой вопрос.

Внезапно Залесхофф стал серьезным.

— Минутку, Марлоу. Не торопитесь с выводами. Подумайте, зачем мне, респектабельному американцу…

Я раздраженно взмахнул рукой, призывая его замолчать.

— Ладно, ладно!

— И…

— Оставим это. Но, — я погрозил ему пальцем, — вы не останетесь в претензии, если я сделаю собственные выводы, правда?

— Какие у нас могут быть претензии, господин Марлоу? — с милой улыбкой спросила девушка.

Вопрос почему-то поставил меня в тупик. Я больше не стал развивать эту тему, хотя решил, что обязательно к ней вернусь. Однако такая возможность представилась не скоро. Три дня спустя, к шумной радости Залесхоффа, мне пришло письмо от Вагаса.

В воскресенье, в половине третьего дня, я покинул отель «Париж» — как обычно, в сопровождении двух неприметных мужчин — и встретился с Залесхоффом в кафе неподалеку от замка. Тамары с ним не было. Он заказал для меня кофе и посмотрел на часы.

— У нас десять минут, а потом начнем.

— Начнем что?

— Избавляться от двух ваших теней.

— Я встречаюсь с Вагасом только вечером, почти в одиннадцать.

— Возможно, но начинаем мы уже сейчас.

— Послушайте, Залесхофф, — раздраженно запротестовал я, — не пора ли объяснить, что все это значит?

— Слушайте. Вам нужно каким-то образом избавиться от тех двух парней, но их не купишь на простые трюки вроде отеля с двумя выходами. Я понаблюдал их за работой. Они знают свое дело. Кроме того, если вы попытаетесь их надуть, они поймут, что вы что-то замышляете, а это уже плохо. Нужно сделать так, как будто они потеряли вас случайно — по крайней мере все должно выглядеть случайностью. Вот тут нам пригодится шествие.

— Какое шествие?

— Фашистских молодежных организаций «Балилла» и «Авангардисты» — нечто вроде военизированных бойскаутов. Они маршируют от центрального вокзала вместе с отрядами чернорубашечников и под их командованием. Детей привезут из Кремоны, Брешии, Вероны и других городов на специальных поездах. Колонны пройдут маршем до Соборной площади, чтобы послушать одного из фашистских боссов, который расскажет им, какая замечательная вещь война. Потом они споют «Юность»[266] и промаршируют обратно. Именно на обратном пути вы и проделаете свой трюк.

— Трюк? Только не говорите мне, что я должен одеться в форму итальянского бойскаута и присоединиться к маршу.

— Давайте без шуток.

— Простите.

Он с серьезным видом наклонился вперед.

— Вы когда-нибудь пробовали пересечь дорогу, когда по ней движется многолюдная процессия?

— Да.

— И вам это удалось?

— Нет.

— Вот именно! А теперь слушайте.

Залесхофф говорил пять минут без перерыва.

— Может получиться, — признал я.

— Получится. Главное — правильно рассчитать время.

— А вдруг они меня не пропустят?

— Пропустят, если Тамара сделает свое дело.

— Ладно, попробую.

— Хорошо. Допивайте кофе, и пойдем. Два парня в черных фетровых шляпах — это они?

— Да.

— Тогда идем и все вместе полюбуемся шествием.

День стоял чудесный. Небо очистилось, и солнце отбрасывало резкие тени на покрытые пылью дороги. На тротуарах толпились люди. Казалось, на улицу вышли все миланские семьи. Мужчины и женщины были в черном, маленькие девочки — в белом, мальчики и девочки постарше — в форме «Балиллы» и «Авангардистов». Флаги и значки с портретом Муссолини шли нарасхват. Молодые летчики, перепоясанные ремнями, фланировали группами по три или четыре человека, бросая взгляды на стайки хихикающих фабричных работниц. Стены домов украшала роспись по штукатурке с изображением профиля Муссолини. Кафе вдоль маршрута шествия были заполнены усталыми мужчинами и женщинами — родителями и родственниками участников, которые приехали, как объяснил мне Залесхофф, рано утром на специальных поездах. Многие женщины держали на руках плачущих младенцев.

Мы не без труда устроились на ступеньках многоквартирного дома на Корсо Витторио Эмануэле. Тротуар впереди нас был заполнен сплошной массой зрителей. За ними с интервалом в три ярда стояли вооруженные чернорубашечники — чередуясь, один лицом к толпе, другой к проезжей части. В нескольких ярдах от нас прижимались к стене два сыщика в штатском — бледные, невозмутимые мужчины средних лет, вероятно, кадровые полицейские.

Наконец вдалеке послышались приветственные крики. Шум толпы — если не считать воплей младенца на противоположной стороне улицы — стих, превратившись в неясный гул. Десять минут спустя в сопровождении оглушительных аплодисментов, здравиц и развевающихся флагов показалась процессия; впереди шествовал большой военный оркестр под управлением тамбурмажора с огромными закрученными усами.

Первыми шли «Авангардисты», относившиеся к себе очень серьезно. Они несли макеты ружей — как и следовавшие за ними члены «Балиллы», мальчики помоложе. По флангам шествовали обычные чернорубашечники. Тут были и «Сыны волка», итальянский эквивалент «Волчат»,[267] а также две организации девочек: «Маленькие итальянки» и «Юность Италии». И очень много оркестров. Все это выглядело довольно внушительно, и процессии потребовалось сорок минут, чтобы заполнить площадь.

Когда прошли последние отряды, зрители хлынули мимо чернорубашечников на дорогу и двинулись на площадь.

— Идем, — прошептал Залесхофф.

Мы нырнули в толпу, которая увлекла нас за собой. Оглянувшись, я увидел, как сыщики локтями пробивают себе дорогу.

Добравшись до улицы, которая вела к площади, мы вынырнули из толпы и медленно пошли по тротуару к виа Маргерита. Шпики в штатском немного отстали от нас и двинулись следом, разглядывая по дороге витрины магазинов и жестикулируя — они явно испытывали облегчение, выбравшись из толпы.

Залесхофф улыбнулся:

— Они считают вас туповатым.

— Почему?

— Думают, вы до сих пор не знаете, что за вами следят.

— Я умышленно хотел создать у них такое впечатление.

— Помните, что теперь должны делать?

— Конечно.

Мы дошли до конца улицы. Вдоль виа Маргерита, по которой пролегал обратный путь процессии, заранее расставили чернорубашечников, готовых сдерживать толпу, которая хлынет с площади. Края тротуара уже занимали зрители, по большей части женщины и дети; они пожертвовали церемонией на площади ради возможности рассмотреть возвращающуюся процессию.

Залесхофф сделал вид, что намерен повернуть к виа Алессандро Манцони, в противоположную сторону от площади, но я остановился и показал на ждущих людей. Некоторое время мы изображали спор, потом Залесхофф посмотрел на часы, пожал мне руку и пошел в сторону Ла Скала. Я вроде бы колебался, затем принял решение. На бордюре позади чернорубашечника было свободное место; я встал там и приготовился ждать. Краем глаза я заметил, что шпики в штатском устроились у газетного киоска в нескольких ярдах от меня. Пока все по плану. Мы создали впечатление полной естественности происходящего: Залесхофф, по всей видимости, куда-то торопился, я же хотел еще раз взглянуть на шествие. Судя по их виду, сыщики жутко скучали.

Соборная площадь находилась ярдах в ста от того места, где я стоял. В пятидесяти ярдах от меня вход на площадь перегораживал кордон полицейских с саблями и в отороченных мехом треуголках. Позади них виднелась толпа, которую рассекут надвое, причем одна часть пойдет по тротуару за моей спиной. С площади доносились обрывки усиленных микрофонами речей, прерывавшихся приветственными криками, которые отсюда напоминали рев волн, обрушивающихся на галечный пляж.

— Современные «Балилла» и «Авангардисты» станут естественными наследниками фашизма. — Приветственные крики. — Италия достойна стать самым большим и самым сильным государством в мире. Италия станет самым большим и самым сильным государством в мире — такова воля дуче! — Рев. — Юные рекруты фашистской революции получат ружье, как юноши Древнего Рима получали тогу как символ зрелости… Это один из самых прекрасных и значительных праздников партии… Для истинного сына фашизма война — это высшее проявление его любви к родной стране. — Мне показалось, или рев, приветствовавший последнее заявление, был не таким громким? — Юные, будьте сильными!

Громкоговорители взвыли. Наконец все закончилось. Многочисленные оркестры заиграли «Юность». Громадная толпа запела:

Полицейский кордон начал оттеснять зрителей, расчищая дорогу процессии. Я посмотрел на другую сторону улицы. Согласно плану, там должна находиться Тамара. Возможно, ее оттерли. Я уже начал волноваться, когда наконец увидел ее.

Толпа на противоположном тротуаре стала плотнее. Тамара оказалась зажатой между высоким толстым мужчиной с очень маленьким флажком и женщиной средних лет в траурной одежде. Я понял, что Тамара заметила меня, потому что она упорно смотрела в направлении площади. Я ждал; мое сердце билось чуть чаще, чем обычно.

Полицейским удалось разделить зрителей, и теперь стала видна площадь, где впереди колонны выстраивался оркестр, готовясь возглавить шествие к вокзалу. Я оглянулся. Толпа за моей спиной была очень плотной. Моих соглядатаев прижали к киоску. Один из них небрежно посмотрел на меня. Мне удалось вовремя отвести взгляд, и я сосредоточил все внимание на чернорубашечнике, стоявшем прямо передо мной. На вид ему было не больше двадцати лет, но со своего места я не видел лица и не мог судить, стоит ли рассчитывать на его сочувствие. Тут придется уповать на удачу.

В конце концов оркестр заиграл и медленно двинулся вперед. Пора. Я мысленно повторял одну простую фразу, которую мне предстояло произнести. Первый отряд «Авангардистов» пришел в движение и пристроился за оркестром. Тамбурмажор выпятил грудь, его ноги напряглись, он взметнул в воздух жезл, ловко перехватил и повернул. Оркестр зашагал по улице.

Теперь они были в пятидесяти ярдах от меня. Тридцать ярдов. Я с нетерпением ждал сигнала Тамары. Затем вспомнил свою роль и принялся отчаянно махать ей. Двадцать пять ярдов. Аплодисменты толпы становились громче, распространяясь по улице, словно волна по песчаному пляжу. Меня била нервная дрожь. Еще секунда, и будет поздно; план Залесхоффа пойдет прахом. Придется ему придумывать что-то еще. Музыка оркестра и крики толпы сделались оглушительными. Потом я увидел, что Тамара машет мне. Это был сигнал.

Я шагнул на мостовую и схватил чернорубашечника за локоть. Он уже приготовился замереть по стойке «смирно» и поэтому лишь слегка повернулся, пытаясь сбросить мою руку. Я не отступал.

— Моя жена, синьор! — крикнул я ему в ухо. — Мы потерялись в толпе, и она там, на другой стороне… Можно мне перейти?

Произнеся эту фразу, я отпустил его локоть и пошел через дорогу. Он что-то кричал мне вслед, но я не разобрал что. Все внимание чернорубашечника было сосредоточено на том, чтобы в нужный момент стать по стойке «смирно», и мой вопрос сбил его с толку, помешав меня остановить. Теперь было уже поздно. Я добрался до середины дороги.

Наверно, переход через улицу занял не больше восьми секунд, но мне они показались восемью минутами. Эти короткие мгновения я чувствовал себя так, словно ко мне прикованы глаза всего Милана — и, вероятно, был недалек от истины.

На середине дороги я споткнулся и краем глаза заметил приближающуюся колонну. Затем лица и развевающиеся флаги на противоположном тротуаре приблизились, и я вновь увидел, как Тамара машет мне платком. Чернорубашечник перед зрителями при моем появлении нахмурился, однако теперь он стоял на вытяжку и не пошевелился. Толстый мужчина размахивал флажком перед самым моим лицом. Женщина в трауре что-то сердито крикнула, но ее слова утонули в шуме толпы. Затем Тамара схватила меня за руку и потянула за собой. Толстый мужчина, решив, что так ему достанется больше места, посторонился. Через несколько секунд мы оказались позади толпы. Я перевел дух.

— Уф! Слава Богу, все закончилось.

Девушка давилась от смеха.

— В чем дело? — раздраженно спросил я.

— Их лица! Вы не видели их лиц!

— Чьих?

— Двух ваших шпиков. Они пытались пробиться сквозь толпу вслед за вами. Люди подумали, что они хотят стать в первый ряд, чтобы лучше видеть процессию, и разозлились. Кто-то сбил с них шляпы. Забавно.

— Я думал, вы уже никогда не подадите сигнала.

— Знаю. Следовало ждать до последней секунды. — Она показала на переулок: — Нам сюда.

Через два квартала, на виа Ориани, нас ждал большой «фиат» с работающим мотором. Внутри сидел Залесхофф. При нашем приближении он вышел.

— Все в порядке?

— В полном, лучше не бывает, — ответила Тамара. — Они не смогут попасть на эту сторону еще как минимум три четверти часа.

— Хорошо. — Залесхофф кивнул мне. — Отличная работа. Садитесь.

Я сел сзади, а он рядом со мной. Тамара заняла место водителя.

И только теперь пережитое волнение дало о себе знать. Все тело у меня дрожало — с головы до кончиков пальцев.

Залесхофф предложил сигарету. Я не стал отказываться.

— Ну, — саркастически поинтересовался я, — что мы будем делать до половины одиннадцатого вечера? Прятаться?

Залесхофф закурил и удобно вытянулся на сиденье.

— А теперь, — довольным голосом сказал он, — будем получать удовольствие. Давай, Тамара.

Мы доехали по шоссе до озера Комо, прокатились на пароходике и поужинали в ресторане на берегу. Я наслаждался. Солнце только что зашло, и некоторое время мы сидели на террасе, пили кофе и курили.

Звезды были уже на удивление яркими. У одного края террасы росли кипарисы, толстыми черными пальцами выделявшиеся на фоне темно-синего неба. В воздухе разливался аромат сосновой смолы. Я забыл о своих спутниках и думал о Клэр, жалея, что ее нет здесь, со мной. Молчание нарушил Залесхофф:

— Чем вы намерены заняться, когда вернетесь в Англию?

Я вышел из оцепенения. Мне были видны лишь два силуэта, его и девушки, и два огонька сигарет.

— Откуда вы знаете, что я намерен вернуться в Англию?

Он пожал плечами — я скорее почувствовал, чем увидел его жест.

— Догадался по вашему поведению. Какое-то лихорадочное возбуждение… Все эти события несколько уменьшают привлекательность работы в компании «Спартак», правда?

— И не только они. — Я вдруг почувствовал, что мне нужно с кем-то поговорить по душам. — Вы знакомы с коммендаторе Бернабо?

— Парнем, которого вы подкупили, чтобы получить заказ на станки?

Я вздрогнул. Подробности сделки мы с Залесхоффом не обсуждали.

— Совершенно верно. Но этого я вам не говорил.

— Обычная практика. Подкуп — древняя итальянская традиция.

— Пожалуй, набралось уже довольно много древних итальянских традиций, которые мне не нравятся.

Он усмехнулся:

— Для бизнесмена вы чересчур чувствительны.

— Я не бизнесмен. Я инженер.

— Ах да, совсем забыл. Мои извинения.

— Кроме того, у меня на теле еще сохранилась парочка синяков. — Я колебался. — Наверное, найду себе другую работу.

— Будете делать снаряды вместо станков по их производству?

— Для инженера есть масса другой работы.

— Конечно! — Он снова помолчал. — Кажется, вы говорили, что согласились на эту работу потому, что не смогли найти ничего лучше.

— Вчера я прочел в профессиональной газете, что ощущается нехватка опытных инженеров.

Я услышал, как он выпускает дым изо рта.

— Да, я тоже читал эту статью.

— Вы?

— Я много читаю. Если не ошибаюсь, в основу статьи легло заявление директора оружейной фирмы, верно?

К своему стыду, я почувствовал, что краснею.

— Ну и что? — Мой голос звучал бесстрастно. — Кто-то же должен делать эту работу.

Залесхофф рассмеялся, но смех его вышел невеселым.

— Курс акций реагирует на благие вести от царя по имени Прибыль. У промышленности нет иной цели, кроме как удовлетворение бизнесменов, которые вложили в нее средства. Спрос священен. Спрос на взрывчатые вещества, которые убивают людей, или на химические удобрения, на снаряды или кастрюли, на ткацкие станки для индийских фабрик, где делают джут, или на детские коляски — не важно. У бизнесмена нет другой обязанности, кроме извлечения прибыли для себя и для акционеров.

— Все это не имеет ко мне никакого отношения.

— Разумеется, не имеет, — саркастически согласился Залесхофф. — Вы лишь тот парень, который делает все это возможным. Но вы также можете стать тем, кого сотрет в порошок — вместе с женой и детьми, — когда снаряды и взрывчатые вещества найдут свое применение.

— У меня нет жены и детей, — угрюмо буркнул я.

— И что с того?

— Черт возьми, Залесхофф, мне нужно себя кормить. Если промышленности требуются квалифицированные инженеры, а я квалифицированный инженер, что, по-вашему, мне делать? Лезть на импровизированную трибуну?

— Примерно через год, мой дорогой Марлоу, в той же газете вы прочтете об избытке квалифицированных инженеров. Слишком много или слишком мало, пустые желудки или полные — это старая, старая история. Когда вы, англичане, прозреете?

— Вы спрашиваете как американец или как русский?

— А разве есть разница? Здравый смысл требует заменить старую, никуда не годную систему новой, лучшей.

— Вы имеете в виду социализм?

Вероятно, в моем вопросе сквозил сарказм, поскольку Залесхофф рассмеялся.

— Луна всходит, — вдруг сказала Тамара.

Я посмотрел на небо. Над деревьями висел желтый серп.

— Как на открытке, — заметил Залесхофф. — На красивой открытке. — Он встал. — Пора идти.

Мы оплатили счет и молча зашагали к оставленному на дороге «фиату». Примерно на полпути я инстинктивно оглянулся.

— Нет, — шепнул Залесхофф, — мы оставили их в Милане.

Я хотел возразить, но тут же осекся. Он прав. Похоже, я привык к мысли, что за мной следят. Да, плохи мои дела. Меня охватил внезапный приступ тоски по дому, по Лондону. На следующей неделе я уеду домой, избавлюсь от этой отвратительной атмосферы двуличности, интриг, насилия. Какое счастье будет увидеть Клэр! В первый же вечер мы пойдем в китайский ресторан. В Лондоне нет такой луны и таких звезд, зато там за вами не таскаются итальянские шпики в фетровых шляпах. И бойскауты не маршируют так, как «Балилла», а из громкоговорителей им не рассказывают о прелестях войны.

А потом, без всякой видимой причины, я вдруг вспомнил слова, которые однажды слышал от Холлета. Это было после обеда, когда мы листали какую-то газету с фотографией массовой демонстрации нацистов. Я что-то сказал об эффективности немецких методов пропаганды. Он рассмеялся: «Пропаганда эффективна, потому что ничего другого не остается. Британскому правящему классу особенно не о чем беспокоиться. В Англии люди читают газеты и обманывают сами себя». Размышляя о словах Холлета, я все время помнил, что он социалист. А Залесхоффа я считал коммунистом, советским агентом. Пора собраться с духом и вести себя как разумный человек. Только полный псих мог согласиться на план Залесхоффа. Одно серьезное предупреждение я уже получил; в следующий раз со мной поступят так же, как с Фернингом. Хорошего понемножку.

— Кстати, — сказал я, садясь в машину, — я передумал насчет сегодняшнего вечера.

Мне было стыдно, но я убеждал себя, что другого выхода нет.

Залесхофф, уже собиравшийся последовать за мной, остановился. Девушка рассмеялась.

— Неудачная шутка, Марлоу. Я всегда придерживалась мнения, что английское чувство юмора…

— Минутку, Тамара. — Залесхофф говорил тихо, но каждое его слово было словно капля ледяной воды. — Вы ведь шутите, правда, Марлоу?

— Нет, — только и смог выдавить из себя я.

— Действительно, неудачная шутка! — медленно произнес он. Потом залез в машину и тяжело опустился на сиденье рядом со мной. — Могу я поинтересоваться причиной, которая заставила вас передумать?

Я наконец обрел дар речи:

— Поставьте себя на мое место, Залесхофф. Соглашаясь, я теряю все, но ничего не получаю взамен. Я…

— Погодите, Марлоу, послушайте меня. Даю вам честное слово, что своими действиями вы оказываете большую услугу не только своей стране, но и миллионам европейцев. Вы как-то спрашивали, какое отношение все это имеет ко мне. Этого я вам не могу объяснить — по причинам, о которых вы, вероятно, смутно догадываетесь. Но вы должны поверить мне, что я на стороне ангелов. И под ангелами я имею в виду не британских и французских политиков, банкиров и промышленников. Я имею в виду простых людей из всех стран, людей, которые могут сопротивляться силам, поставившим на колени народы Италии и Германии. Вот и все.

Я колебался. Меня раздирали противоречивые чувства.

— Это бесполезно, Залесхофф, — пробормотал я. — Просто бессмысленная трата времени и сил.

— Бессмысленная трата? — повторил он. Потом рассмеялся. — По-моему, вы говорили, что вы не бизнесмен, господин Марлоу.

Около одиннадцати часов вечера я медленно ехал по шоссе, удаляясь от Милана. Залесхофф и девушка остались в кафе, примерно в миле отсюда, но последние инструкции Залесхоффа все еще звучали у меня в ушах. «Сопротивляйтесь изо всех сил. Злитесь. Только, ради всего святого, не забудьте уступить».

Апрельское небо затянуло облаками. Хотя в машине было достаточно тепло, я начал дрожать. Моя нога сама постепенно ослабляла давление на педаль газа. Потом я заметил впереди два красных огонька, на небольшом расстоянии друг от друга.

Конечно, я ожидал их увидеть, но все равно вздрогнул. Притормозив, я включил фары. На обочине под нависавшими над дорогой кустами стояла большая машина. Я выключил фары, проехал еще несколько ярдов и остановился. Затем увидел Вагаса, который вышел из автомобиля и направился ко мне.