Обнаружить, что в твоих вещах кто-то рылся, — весьма сомнительное удовольствие.

Сначала меня охватила ярость. Мне казалось немыслимым, чтобы чьи-то руки открывали мой чемодан, рылись в белье, шарили по всем уголкам. Если бы не замок, я ничего бы не узнал. Ну да, вот это и было самым гнусным! Не столько сам взлом, сколько попытка скрыть его, тот факт, что взломщик решил, будто я ничего не узнаю, если только тщательно запереть оба замка. Неумеха! Ему следовало бы обратить внимание, что я запер только один замок. И что наверху у меня лежат обыкновенные белые платки. Разгильдяй!

Я вернулся к шкафу и разложил носовые платки в том порядке, в каком оставил их раньше. Снова запер чемодан — на один замок. Поправил одеяло. И только потом, немного успокоившись, присел. Есть только один человек, способный обыскать мой номер и ничего не взять, — это шпион. Вернув себе фотоаппарат и обнаружив, что в нем нет отснятой пленки, он естественно должен был заглянуть ко мне в номер. Естественно? Да, потому что он видел, что я сижу в читальне и выслеживаю кого-то через окно, и решил, должно быть, что коль скоро я поставил ему ловушку, то, стало быть, успел проявить пленку и сообразить, что это за снимки. И тут я вспомнил, что оставил на дне чемодана две непроявленные пленки со снимками, сделанными в Ницце. Я и не подумал проверить, на месте ли они. Снова открыл чемодан и тщательно осмотрел его. Пленки исчезли. Шпион явно не хотел полагаться на случай. На будущее это следовало учесть.

Если б можно было вернуться в прошлое и поймать его с поличным. С полминуты я наслаждался этим воображаемым торжеством. Бегину бы мало что осталось от шпиона. Я мысленно рывком поднимал это жалкое ничтожество на ноги и передавал его в руки полицейских.

С немалым удивлением я обнаружил, что этот воображаемый шпион вовсе не Шимлер. И даже не Кохе. Он вообще не был постояльцем «Резерва». Это был мстительный крысеныш со злобным личиком, пистолетом в заднем кармане брюк и ножом в рукаве, мерзкое, отвратительное существо без единого человеческого качества, хитрое, изворотливое ничтожество, презираемое даже своими хозяевами.

«Ничто, — с горечью думал я, — не способно показать мне с такой же ясностью всю тщетность моих усилий. Куда уж больше! Вместо того чтобы попытаться найти, кто из двенадцати соседей обыскивал мой номер, я деловито придумываю какого-то мифического тринадцатого. Нет, право, я заслужил поражение».

— А теперь, — сказал я вслух, — вбей в свою тупую башку следующее. Этот шпион, этот мужчина (или женщина), короче, этот человек, который увидел тебя через окно читальни и запер, как последнего олуха, каковым ты и являешься, а сам в это время забрал со стула свой аппарат, этот человек, который зашел в твой номер и стал рыться в твоей одежде в поисках снимков, этот человек — реальность, это живое существо, он — один из тех, кто здесь остановился. На шпиона он не похож, заруби себе это на носу, недоумок. Нет у него страшного взгляда и пистолета в заднем кармане брюк. Обыкновенный человек. У него может быть седая борода, как у старого Дюкло, или выпученные глаза, как у Ру. Он может цитировать Гегеля, как Шимлер, и иметь умную жену, как Кохе. А если это женщина, то она может выглядеть дамой строгой и сухой, как миссис Клэндон-Хартли, или молодой и миловидной, как Мэри Скелтон. Она может смеяться, как фрау Фогель, или томно улыбаться, как мадемуазель Мартен. Мужчина же может быть пузат, как герр Фогель, и худощав, как майор Клэндон-Хартли, и смуглолиц, как Уоррен Скелтон. Шпион может быть патриотом или предателем, мошенником или честным человеком, а может всем этим понемногу. Он может быть стар или молод, а она — брюнеткой или блондинкой, умной или глупой, богатой или бедной. Но кто бы это ни был, дурачок ты эдакий, нечего сидеть здесь, пользы тебе это точно не принесет!

Я встал и выглянул в окно.

Скелтоны только что вернулись с пляжа и усаживались за столик на нижней террасе. До меня доносились их приглушенные из-за дальнего расстояния голоса. Уоррен вдруг рассмеялся и принял наполеоновскую позу. Его сестра яростно затрясла головой. «Интересно, — лениво подумал я, — о чем они могут разговаривать?» Если брат и сестра пробыли на пляже все время после обеда, они наверняка сумеют подтвердить алиби других постояльцев. Ибо номер мой могли обыскивать, только пока я играл с Шимлером в бильярд, либо когда ходил на почту звонить Бегину. Скорее последнее. Скорее всего он или она видели, как я выхожу из пансионата. Дорожка к воротам просматривается из половины номеров и читальни. Не исключено, пока я строил планы обыска номера Шимлера, он обдумывал, как лучше обыскать мой номер. Ирония жизни. Различие заключалось в том, что Шимлер знал, где я остановился. То есть если это действительно он закрыл мой чемодан на два замка вместо одного. А может, голова его в это время была занята «Рождением трагедии» и ко мне забрался Кохе. Или герр Фогель. Или месье Дюкло. Или…

Но сегодня пятница. Еще один день, всего один, и мне надо уезжать. А я тут сижу, лелею надежды, задаюсь вопросами, повторяю имена — Кохе, Шимлер, герр Фогель, месье Дюкло, — смотрю, как движутся по циферблату стрелки часов, и, ничего не предпринимая, только предаюсь мечтаниям. А надо действовать. Надо что-то делать. Надо спешить.

Выходя из номера, я тщательно запер дверь и положил ключ в карман. Тревога способна выкидывать разные фокусы с чувством юмора.

Я медленно спустился на нижнюю террасу. Скелтоны по-прежнему о чем-то оживленно разговаривали, но когда я приблизился, еще издали посмотрели на меня с явным и малопонятным мне нетерпением.

— А мы вас как раз искали. — Уоррен взял меня за руку и вновь бросил испытующий взгляд. — Уже слышали?

— Слышал — что?

Он повлек меня к столику.

— Не слышал, — удовлетворенно объявил он.

— Не слышал? — эхом откликнулась девушка. Она встала и взяла меня за свободную руку. — Присаживайтесь, мистер Водоши. Садитесь и послушайте, потому что сил уж больше нет держать это в себе, еще минута — и мы лопнем. — Она щелкнула пальцами. — Р-раз — и нет. Вот так.

— Главная сенсация недели! — перебил ее брат. — А он ничего не знает.

— Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Кто начнет, ты или я?

— Ты. Я — на сладкое.

— Продано мисс Мэри Скелтон!

— Ладно, начинай.

Вероятно, моя растерянность отразилась на моем лице, ибо Скелтон, неожиданно усадив меня толчком на стул, сунул под нос пачку сигарет:

— Закурите, это успокаивает нервы.

— Но что…

— Спичку?

Я закурил сигарету.

— Видите ли, мистер Водоши, — серьезно сказала девушка, — нам вовсе не хочется, чтобы вы сочли нас сумасшедшими, но нынче днем мы стали свидетелями такому…

— От смеха со стула свалитесь, — добавил ее брат. — Мы умираем от желания поделиться хоть с кем-нибудь. Большое спасибо, мистер Водоши, вы спасли нам жизнь.

Я глуповато улыбнулся. Растерянность сменилась некоторым смущением.

— Один из нас долго не протянет, — туманно заметила девушка, — если вы все не узнаете.

— В таком случае к делу! — воскликнул Уоррен. — Мистер Водоши, вы видели яхту, что причалила нынче утром?

— Да.

— Она из Италии.

— Ах вот как?

— Именно так. В общем, сидим мы после обеда на пляже вместе с другими. Швейцарцы были, французская пара, старикан с седой бородой. Немного погодя подошли английский майор с женой.

— Да оставь ты этот идиотский повествовательный стиль, — сказала девушка.

— Не спеши! Мне хочется, чтобы мистер Водоши ощутил атмосферу происходящего. Так это и было. Они подошли чуть позже остальных. Сами знаете, жара стояла страшная. Все мы после poulet à la crème,[217] что подали на обед, дремали в шезлонгах. А о том, что англичане подошли, поняли, только услышав его слова, что, мол, на этот стул небезопасно садиться.

— Видите ли, — резко перебила она брата, — они сидели немного справа от нас, и нам все было хорошо видно. Ну вот, и когда…

— Погоди, — остановил ее брат, — не порти рассказ. Твой выход не за горами. Как я и сказал, мистер Водоши, все мы дремали, думая, неужели может быть еще жарче и что, пожалуй, переели за обедом, когда миссис Швейцарка сказала что-то мистеру Швейцарцу. Вы сами знаете, как это бывает. Даже если не говоришь на каком-то языке, часто по интонации понять можно. Словом, я открыл глаза и обратил внимание, что швейцарцы смотрят в сторону бухты. А потом увидел, как с яхты спускают ялик и сидящий в нем матрос подгребает к трапу. По трапу спускается мужчина в морской фуражке и белом кителе. На вид тяжеловат, но в ялик спрыгивает довольно легко, и матрос начинает грести к берегу. Ну, все вглядываются, может, потому, что это отвлекает от переваривания poulet à la crème, и начинают переговариваться. — Уоррен многозначительно поднял палец. — Если бы они только представляли, что их ожидает.

— Но для нас, — вступила его сестра, — сюжет уже начал разворачиваться, потому что наши двое англичан неожиданно начали разговаривать. Самое забавное, однако, заключается в том, что говорили они не по-английски. Потом швейцарский господин пояснил, что это итальянский, но, естественно, тогда мы этого не знали. Так или иначе, странно, что англичане говорят друг с другом на иностранном языке, а еще удивительнее, что выступает в основном миссис Клэндон-Хартли. При этом она все время указывает на ялик. Майор тоже посмотрел в ту сторону и заговорил по-итальянски. Разве вы могли себе представить, что он владеет итальянским? Так или иначе, похоже, он не согласился с ней — все время отрицательно качал головой — и произносит нечто напоминающее женское имя, Кэй, что ли. Ей это явно не понравилось, и она снова начинает показывать на ялик. Теперь он был всего в двенадцати ярдах от берега, человек в морской фуражке встал с крюком в руках, готовясь зацепиться за железное кольцо, вделанное в скалу, а миссис Клэндон-Хартли внезапно что-то воскликнула и побежала к кромке берега, выкрикивая что-то и размахивая руками.

— Человек с крюком заметил ее и чуть не падает за борт от изумления, — подхватил Уоррен Скелтон, — затем крикнул: «Мария!» Я ни слова не понимаю по-итальянски, так что не знаю, о чем шла речь, но только они долго болтали друг с другом не умолкая, перекрикивались на расстоянии, пока он наконец не подвел ялик к берегу, не закрепил крюк и не соскочил на берег.

— Дальше, — снова заговорила девушка, — он обнял ее и два или три раза поцеловал. Они явно хорошо знали друг друга. Не скажу, что я бы захотела, чтобы меня поцеловал такой мужчина. Он жирноват, а когда снял фуражку, выяснилось, что стрижка у него такая, что голова похожа на грязно-серое яйцо. И еще у него был двойной подбородок, а чего я не люблю в мужчинах, так это именно двойной подбородок. Но больше всего меня удивила она. Раньше мы и слова от нее не слышали, а тут она вела себя как школьница и скалилась во весь рот, того и гляди череп треснет. Она явно не ожидала увидеть синьора Двойной Подбородок, и это был радостный сюрприз. Он указывал на яхту и колотил себя кулаком в грудь, словно говоря: «Смотри, что у меня есть», — а она показывала на пансионат и говорила, что живет здесь. Потом они снова стали обниматься и целоваться. Всех это очень развлекло.

— То есть всех, — поправил сестру Уоррен, — кроме майора. Его вид никак нельзя было назвать довольным. А точнее говоря, он был довольно мрачен. Когда начался второй тур поцелуев, он очень медленно поднялся со стула и направился к ним. Шел себе и шел, но было в его походке нечто такое, что сразу почувствовалось: сейчас что-то случится. Швейцарцы заговорили было со стариканом французом, но тут же замолкли. Если бы не шум моря, то можно было услышать, как пролетит муха. Однако тогда ничего не случилось. Синьор Двойной Подбородок поднял голову, увидел майора и осклабился. Ясно было, что они знакомы, но видно также, что они в грош друг друга не ставят. Они обменялись рукопожатием, Двойной Подбородок продолжал ухмыляться, а майорша, словно ее из огнетушителя обдали, погрузилась в свое обычное молчание. Потом все трое негромко заговорили. Остальные, кажется, утратили интерес к происходящему, однако я продолжала смотреть в их сторону. Понимаете ли, меня занимает человеческая природа. Изучение человечества начинается с изучения человека, я не устаю это повторять.

— Да хватит тебе, — отмахнулась от него сестра. — На самом деле, мистер Водоши, он хочет сказать, что выглядели эти трое так, как если бы говорили обо всем, кроме того, что им действительно хочется сказать.

— И так продолжалось, — злорадно подвел итог молодой Скелтон, — до тех пор, пока наконец это не было высказано. Но пришлось подождать. Должен признаться, что даже мне все это начало надоедать, но тут они, или, во всяком случае, мужчины, начали говорить на повышенных тонах. Вы ведь знаете, как звучит итальянский на расстоянии — будто машина, у которой полетел глушитель. А тут еще кто-то давит на газ. Двойной Подбородок что-то яростно верещал, размахивая руками прямо перед носом у майора. Тот сильно побледнел. Тогда Двойной Подбородок замолчал и полуобернулся назад, словно сказал все, что хотел сказать. Но видно, именно в этот момент ему пришло в голову, что-то особенно крутое, потому что он снова повернулся к майору, заговорил и разразился громовым хохотом.

В следующий момент я увидел, как майор сжал кулак и замахнулся. Кто-то — по-моему, девушка-француженка — вскрикнул, и тут же майор врезал синьору Двойной Подбородок прямо в солнечное сплетение. Это надо было видеть — роскошное зрелище. Двойной Подбородок замолчал, не успев закрыть рта, издал звук, с каким стекает в ванной вода, отступил на шаг и шлепнулся на песок, как раз когда на него набежала легкая волна. Миссис Клэндон-Хартли взвизгнула, повернулась к майору и начала выкрикивать что-то по-итальянски. А он, словно только этого не хватало, закашлялся. И вроде все никак не мог остановиться. Конечно, и остальные, включая нас с Мэри, кинулись к ним. Матрос, сидевший в ялике, перескочил через борт и зашлепал к Двойному Подбородку, с которым уже возился молодой француз, а мы со швейцарцем схватили за руки майора. Швейцарка, француженка и Мэри окружили миссис Клэндон-Хартли. Старикан с бородой все подпрыгивал и повторял, какая жалость, какой ужас. Не то чтобы нам было так уж много работы, потому что у майора все силы уходили на кашель и хрипы «свинья!», а миссис Клэндон-Хартли плакала и все повторяла на ломаном английском, что все это ужасно, а муж ее — дикий волк. Хотя, на мой взгляд, на волка он совершенно не похож. Отдышавшись, размахивая кулаками и выкрикивая что-то на итальянском, Двойной Подбородок побрел в мокрых штанах к ялику. Майор наконец справился с кашлем, и они с женой, приняв обычный высокомерный вид, пошли наверх. Ну вот, неужели вам не жаль, что вы пропустили все это?

— А ведь вы могли бы просветить нас, что все это означает, — задумчиво сказала девушка.

Но я не особенно прислушивался к ним.

— Когда все это случилось? — Я резко подался вперед.

Оба они явно опечалились. Наверняка им показалось, что я не оценил рассказ должным образом.

— В точности не запомнил, — нетерпеливо бросил Скелтон, — пожалуй, около половины четвертого. А что?

— Кто-нибудь оставался на пляже до конца дня?

С легким раздражением он пожал плечами:

— Не скажу. Кто-то уходил, кто-то возвращался. После того как сцена закончилась, один или двое пошли переодеться в купальники.

— Думаю, ключ подскажет Фило Ванче,[218] — сказала девушка. — И все же, к чему этот вопрос, мистер Водоши?

— Да так, ни к чему особенно, — вяло отмахнулся я. — Просто, направляясь в деревню, я видел, как майор и миссис Клэндон-Хартли поднимаются к себе. Она прижимала платок к глазам. Похоже, плакала.

— Так, так, так! А я уж испугалась, что у вас есть объяснение всей этой истории. Оказывается нет, и слава Богу, потому что очень красивая версия есть у меня.

— У нас, — уточнил ее брат.

— Ладно, пусть будет у нас. Видите ли, мистер Водоши, мы считаем, что много лет назад миссис Клэндон-Хартли была всего лишь простой крестьянской девушкой с юга Италии, которая жила с родителями в обыкновенной деревушке на юге Италии с такими, знаете ли, чудными домиками с выбеленными стенами и без канализации. Ее пообещали в жены старому Двойному Подбородку, то есть тогда приятному на вид молодому человеку, выходцу из другой крестьянской семьи. Но вот появляется наглый плохой майор с топорщащимися усами. Остановите меня, если уже слышали эту историю. И что же происходит? Майор с его городским лоском и сшитой на заказ одеждой кружит голову молодой крестьяночке. Ну и, опуская подробности, увозит ее в большой город и женится.

— Эй, — остановил ее Скелтон, — в первоначальном варианте сценария про женитьбу ничего не говорилось.

— Ну и что? В общем, женится. Может, не такая уж она, в конце концов, простушка.

— Прошло десять лет. — Мэри торжествующе улыбнулась. — Эта часть мне особенно нравится. Итак, прошло десять лет. Все это время молодой Двойной Подбородок, разочарованный и подавленный — этим и объясняется его вид, — упорно работал и преуспел. Начав с самого низа, он постепенно поднимался и поднимался наверх и стал теперь одним из самых крупных в Италии стряпчих по разным темным делишкам.

— Мне кажется, — вмешался ее соавтор, — что конец должен быть другим. Все наоборот: это Двойной Подбородок наносит нокаутирующий удар, а майор подтирает сопли.

Девушка задумалась.

— Что ж, возможно, ты прав. — Она посмотрела на меня. — Боюсь, мистер Водоши, вам кажется, что вся эта история немного отдает балаганом. Что есть, то есть. Но видите ли, сцена производила настолько тяжелое впечатление, что иначе, как смехом, от него не избавишься.

Я не знал, что и сказать.

— Яхта, смотрю, ушла, — пробормотал я.

— Да, час назад, — мрачно подтвердил Скелтон.

В этот момент на верхней лестничной площадке появились Фогели. Выглядели оба довольно подавленными. Они остановились у нашего столика.

— Молодые люди поведали вам о сегодняшнем происшествии? — спросил меня Фогель по-немецки.

— Да, в какой-то степени.

— Неприятная история, — угрюмо бросил он. — Моя жена дала фрау Клэндон-Хартли немного нюхательной соли, но вряд ли ей это поможет. Бедняга майор. Его жена говорит, что все это последствия полученной на войне раны. Что-то с мозгом, похоже, он не всегда отвечает за свои действия. Насколько нам стало известно, хозяин яхты остановился здесь, чтобы купить немного вина из погреба Кохе и запастись льдом. Фрау Клэндон-Хартли узнала в нем старого друга. А бедный майор все не так понял.

Фогели проследовали в пансионат.

— Что он сказал? — с любопытством осведомился Скелтон.

— Что, по словам миссис Клэндон-Хартли, майор был тяжело ранен на войне и у него не все в порядке с головой.

Наступило непродолжительное молчание. Потом я увидел, что девушка задумчиво наморщила лоб.

— Знаете, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно, — по-моему, это не совсем так.

Ее брат нетерпеливо фыркнул:

— Ладно, проехали. Что вы пьете, мистер Водоши? «Дюбонне сек»? Отлично. Тогда на троих. Бросаю жребий, кому идти.

Я проиграл и, поднимаясь в дом, чтобы заказать по бокалу вина, увидел месье Дюкло, возбужденно говорящего о чем-то с Кохе. Он показывал, как наносится апперкот. История явно мало что потеряла в пересказе.