Вернувшись в гостиницу, я сразу набрал номер, который дала мне Адель Санже.

Телефон звонил примерно минуту, прежде чем Люсия взяла трубку. Она молчала, пока я сам не заговорил.

— Это Маас.

— Я слушаю.

— Мне обязательно нужно с вами увидеться.

— Вы со мной уже виделись.

— Нам надо поговорить.

— О чем?

— Я предупреждал: если я нашел вас, другие тоже найдут. Мне кажется, это как раз сейчас и происходит.

— Еще одна газета?

— Вряд ли. Скорее всего он представляет группу людей.

— Откуда вы знаете?

— Объясню при встрече.

— Вы сказали «группу», — промолвила она задумчиво. — Откуда они?

— Понятия не имею. Но их представитель — грек, и он приехал из Каира.

Последовало долгое молчание. Настолько долгое, что хотя я и знал, что она не повесила трубку, все же спросил:

— Вы все еще там?

— Я думала. — Она быстро продолжила: — Хорошо, я встречусь с вами. На тех же условиях, что и раньше. Сегодня в десять.

— Нет, нам нужно увидеться в ближайшие три часа. Чем скорее, тем лучше. Я встречаюсь с этим человеком в четыре. Ради вашей безопасности я должен знать, что мне ему говорить. Давайте я к вам приеду.

— Невозможно.

— Ничего невозможного в этом нет. Я знаю, где вы, но не знаю, в каком доме. Скажите мне номер дома, и я пойму, куда ехать.

— За вами могут следить.

— Я об этом позабочусь. Так какой номер?

— Восемь.

— Хорошо. У меня теперь другая машина — серый «рено». Из окна вашего дома видно улицу?

— Сразу за домом — нет, только вниз по склону холма.

— Хорошо, я припаркуюсь ниже по дороге.

— Лучше всего рядом с номером пять.

— Понял. Ждите меня. Буду у вас примерно через час. Все понятно?

— Понятно, но…

Я повесил трубку, пока она не передумала, и достал список домов Санже — результат моих сегодняшних изысканий.

В списке было четыре дома, и только один под номером восемь. Кань-сюр-Мер образовался в результате слияния трех различных деревень: Верхнего Каня, сохранившегося со времен Средневековья, Нижнего Каня, где преобладает застройка восемнадцатого века, и Каньского Креста — скопления современных одноэтажных бунгало и многоквартирных домов, растянувшегося вдоль побережья по обеим сторонам дороги, ведущей в Ниццу. Описания домов в книгах регистрации недвижимости не отражали этих стилевых различий, но, судя по тому, что я знал о вкусах Санже, дома должны были располагаться в старой части Канн.

Теперь надо было подумать о возможности слежки. Мистера Скурлети я оставил в кафе. Конечно, Сай и Боб Парсонс будут стараться меня найти, и я не склонен был недооценивать их настойчивость и изобретательность, но прошло еще очень мало времени. Однако поскольку я обещал принять меры предосторожности, пришлось за этим проследить.

Я зашел на вокзал, купил готовый обед, потом сел в машину и выехал на автостраду. Каньский Крест проехал без остановки. Перед поворотом на Антиб есть совершенно прямой участок примерно с километр длиной, и там я свернул на одиноко стоящую заправку и попросил механика поменять свечи. Пока он этим занимался, я ел свой обед и смотрел на дорогу, проверяя, не остановится ли какая-нибудь из едущих в Ниццу машин у обочины. Они проносились без остановки. Если бы за мной была слежка, водитель второй машины должен был бы проехать вперед и остановиться чуть поодаль, чтобы дождаться меня. Я доел обед, расплатился за новые свечи и вернулся той же дорогой. В Нижнем Кане я был без пары минут два.

Улицу Карпоньяр удалось найти без труда. Это был круто взбиравшийся в гору тупик, выходящий на дорогу к Высокому Каню. Восемь домов скрывались за высокими заборами или железными решетками, загороженными высокими кустами. Должно быть, подобные виды греют душу семейству Санже — любителям уединения.

Я припарковался рядом с домом под номером пять и двинулся вверх по узкой мощеной улице. За кустами вдоль ограды номера восемь росли большие мимозы. Через кроны деревьев виднелись черепичная крыша и окно на втором этаже. В двустворчатые ворота вполне могла въехать машина. К решетке ворот были прикреплены листы железа, закрывавшие вид во двор. Рядом с воротами висел шнур от звонка: я потянул и обнаружил, что он не работает. Тогда я взялся за ручку ворот — они оказались не заперты, и я вошел внутрь.

Под полотняным навесом, натянутым на металлический каркас, стоял черный «ситроен». Дорожка справа от меня вела к входной двери. Отштукатуренный кирпичный дом, по-видимому, был построен в середине девятнадцатого века для местного доктора или адвоката. Вероятно, Санже потребовалось установить в нем современную сантехнику, поменять трубы и немного подкрасить. Снаружи дом выглядел уютным.

Я захлопнул калитку и пошел по тропинке между деревьями. Как только я двинулся к дому, входная дверь открылась. Едва я зашел, Люсия захлопнула дверь за моей спиной.

— На улице вас кто-нибудь видел?

— По-моему, нет. А какое это имеет значение? Ведь соседи знают, что в доме живут.

— Они думают, что я швейцарская немка, перенесшая пластическую операцию в результате автокатастрофы. Теперь прихожу в себя и ни с кем не желаю общаться. Появление мужчины в доме может их заинтересовать.

— А как же прислуга? — спросил я.

— У женщины, которая ходит убираться, катаракта — она почти ничего не видит. Продукты покупает она же. Я обещала оплатить ей операцию, когда доктор скажет, что пора.

— Очень благородно с вашей стороны.

Люсия пожала плечами:

— Это Адель предложила. Она считает, что в таком случае ей будет легче поверить в мою историю. А теперь объясните мне, что случилось.

Комната, в которую меня привела Люсия, оказалась совсем не такой, как я ожидал, судя по виду дома. Наверное, первоначально тут была терраса. Теперь ее огораживали толстые стены со сводчатыми окнами-амбразурами, а в углу появился массивный кирпичный камин. В одной из стен была устроена ниша, в которой стояла статуя Мадонны с младенцем почти что в натуральную величину. На другой стене было выложенное испанской керамической плиткой большое яркое панно с изображением мученичества святого Себастьяна. Распятие, также из плитки, украшало стену напротив камина. Мебель была нейтрально-современной, и огонь весело пылал в камине, но общее впечатление оставалось гнетущим и странным, словно вы ненароком забрели в чью-то домовую часовню.

Люсия, одетая в широкие брюки лимонно-зеленого цвета и замшевый пиджак, очевидно, привыкла к странному виду комнаты и поэтому нетерпеливо кривила губы, когда я с изумлением озирался вокруг.

— Да, да, все это очень необычно. Адель не успела ничего поменять. Но давайте сразу к делу. Мне надо знать, что произошло.

Я рассказал ей о Скурлети.

Она внимательно слушала, затем попросила меня подробно описать его внешность.

Я описал.

— У вас сохранилась его визитка?

— Вот.

Люсия внимательно изучила ее с обеих сторон.

— Его интересовал только Патрик?

— Филип Санже, вы хотите сказать? Да.

— Он не упоминал никаких других имен?

— Нет, но я тоже не упоминал, когда пытался отыскать вас. В случайное совпадение я не верю. А вы?

— Я тоже. — Она снова осмотрела карту. — Подозреваю, что это итальянцы.

— Какие итальянцы?

Она проигнорировала мой вопрос, и к ней вдруг снова вернулась подозрительность.

— А что вы делали в муниципалитете?

— Искал нужный мне адрес. И другие адреса Санже тоже.

— Зачем?

— Адель Санже сообщила, что вы можете переехать. Я хотел, чтобы у меня была возможность быстро отыскать вас, если понадобится.

— Я обещала поставить вас в известность, — сказала она как будто оправдываясь, — и кроме того я уже дала вам интервью.

— Да, вы дали мне интервью, но вы ведь не рассчитываете, что я всерьез вам поверю?

Люсия ненадолго задумалась, а потом заметила:

— Это не слишком-то вежливо.

— Да, я понимаю, у вас есть веские причины не говорить всю правду.

Она снова улыбнулась. С улыбкой на лице она была совершенно очаровательна.

— Да. И особенно вам.

— Почему мне особенно?

В ее глазах появилось насмешливое выражение, насмешливое и оценивающее, потом она засмеялась.

— Знаете, поверил даже Патрик.

— Во что?

— В историю о том, что ради обещания, данного Адели, вы послали свою газету ко всем чертям.

— Я не посылал их ко всем чертям, а только ушел от них.

— Не вижу разницы. Вы сделали красивый жест. — Люсия закатила глаза в сторону Мадонны и прижала руку к груди. — Журналист, который держит слово.

— Вы не верите в подобные жесты, я понял.

Я старался сдерживать свое раздражение.

— Конечно же, нет.

Улыбка стала презрительной.

— Ну и напрасно. Зачем мне это выдумывать?

Она сделала вид, что восприняла вопрос серьезно.

— Ну что ж, дайте подумать. Адель мне вас описала. Сказала, что вы симпатичный блондин, очень умный и очень серьезный, только немного грустный, потому что вам выпали тяжкие испытания. Она не сказала, что вы идиот.

— Очень мило с ее стороны.

— И более того — сентиментальный идиот.

— Однако не стоит исключать такую возможность.

Люсия продолжила, как будто не заметила моей реплики:

— Он искренний и порядочный, говорила Адель. Когда Патрик предложил вам огромную сумму, чтобы вы замяли всю историю, вы отказались. Тогда вы не хотели предавать свою газету.

— Это другое дело.

— Конечно. Это было днем. Вы предаете только по ночам. — Улыбка исчезла, и взгляд стал жестким. — Вам нужна была история, и вы хотели получить ее любой ценой. Вы даже сказали Патрику, к какому сроку она вам нужна — к пятнице, к одиннадцати часам по нью-йоркскому времени. Сегодня пятница. Значит у вас в запасе еще двенадцать часов?

Я, как дурак, только и мог сказать:

— Мне это не приходило в голову.

— Я не идиотка, месье.

— Я ни в коем случае не считал вас глупой. Просто не сознавал, что, следуя разуму и логике, вы должны будете мне не доверять. Значит, по-вашему, я притворился, будто помогаю Санже, для того, чтобы втереться к вам в доверие и выведать у вас подробности для журнала. Так?

— А как еще это можно понять?

— Филип Санже задал мне те же вопросы, хотя сформулировал их немного по-другому.

— И что вы ему ответили?

— Мне не пришлось отвечать. Он сам на них ответил.

Люсия все еще смотрела на меня сердито, но ей стало интересно. Она пожала плечами:

— И что же?

— Можно, я сяду?

Она махнула рукой в сторону кресла, но сама осталась стоять: ей лучше думалось стоя, я заметил это еще во время первого интервью.

— Так что? — повторила она.

— Он не подумал, что это блеф, — сказал я, — ему было интересно, что заставило меня так поступить. «Что с вами? — спросил он. — Это ваше прежнее саморазрушение или какая-то новая злость?» Знаете, почему он упомянул саморазрушение?

— Нет.

— Говоря о «тяжелых испытаниях», Адель имела в виду, в частности, что однажды я наглотался снотворных таблеток, чтобы свести счеты с жизнью.

Теперь я завладел ее вниманием. Люсия подошла ближе и посмотрела на меня сверху вниз.

— Вы хотели, чтобы вас спасли, или так получилось случайно?

Такой вопрос много говорил о ней самой. Большинство людей просто хотят узнать причины. Что сделало жизнь столь невыносимой?.. Некоторые — те, кто читал умные книги, — спрашивают про ненависть к себе. Лишь немногие знают о крайней степени отчаяния по собственному опыту. Они не задают наивных вопросов; они задают только один, самый существенный: «Вы на самом деле пытались?»

— Просто я оказался в больнице на час раньше, чем следовало.

— Вы не повторяли попыток?

— Нет. Однако Санже счел, что я выбрал другие средства саморазрушения. Знаете, это может войти в привычку. Полагают, что никто не станет намеренно себе вредить. Но это неправда. Многие именно этого и добиваются.

— Психология! — Люсия зажала себе нос, словно почувствовала дурной запах. — Что за «новая злость»?

— Санже считает, что это из-за вас.

— Вы злитесь на меня? С какой стати?

— Нет, не на вас, а из-за вас. Рыцарь готов очертя голову броситься на ненавистного дракона, чтобы выручить из беды прекрасную даму.

— Какое ребячество!

— Так считает Санже, а не я. Он решил, что я попал под воздействие ваших чар.

Похоже, Люсию это позабавило.

— Да, Патрик всегда так думает. Романтик!.. — Она снова перешла на деловой тон: — Значит, он выдумал сказку и сам же в нее поверил. А я — нет.

— Хорошо, дам вам другое объяснение. Я не взял у него денег, потому что не мог выполнить условия договора. Вот и все. А причина, по которой я, как вы выражаетесь, «послал журнал ко всем чертям», заключается в том, что я хочу разорвать контракт. Мне нужно, чтобы меня уволили. Поэтому я совершил нечто непростительное с профессиональной точки зрения. Я бросил работу в самый неподходящий момент и самым неподходящим образом. Мое присутствие здесь не имеет никакого отношения к «Уорлд репортер» или какому-либо другому изданию. Я здесь, потому что меня заинтересовала ваша история, а также, если говорить начистоту, потому что мне в данный момент нечего делать. Я пока не могу вернуться в Париж. Когда интервью выйдет из печати в понедельник, вероятно, что полиция заинтересуется и мной. Так что пока мне лучше постоять в сторонке.

Она подумала, прежде чем ответить.

— А почему вы хотите расторгнуть контракт?

— Естественно, потому что мне предложили другую работу. Почему же еще?

Последняя ложь убедила ее. Люсия улыбнулась насмешливо, но скорее одобрительно.

— Вы просто хитрый сукин сын? — рассмеялась она.

Я улыбнулся в ответ:

— Вот именно. Но у меня к вам один вопрос. Если вы действительно считали, что я блефую и стараюсь выведать у вас что-то еще, зачем вы позволили Адель Санже дать мне ваш номер телефона?

Это ее позабавило.

— Я все ждала, когда же вы спросите.

— Тогда, наверное, вы уже подготовили ответ.

— Разумеется.

Она села. Теперь быстро соображать уже не требовалось.

— Я хотела поддерживать с вами связь после того, как интервью будет напечатано. А после отъезда Адели это уже нельзя было сделать через нее. Поэтому я разрешила ей дать вам мой номер.

— И взяли у нее мой. Потому что действительно собирались переезжать или на случай, если я не позвоню?

— Я вам уже сказала.

— Пару минут назад вы обвиняли меня в том, что я пытался обманом вытянуть у вас признания. Я так понимаю, что сейчас вы сами хотите сделать какие-то заявления?

— Возможно.

Люсия посмотрела мне прямо в глаза и заговорила медленно, очевидно, обдумывая каждое слово:

— Я рассчитывала, что после публикации интервью мне понадобится помощь, поскольку появятся люди, которые захотят со мной побеседовать.

— Другие репортеры, вы имеете в виду?

— Да, репортеры и, — она взяла визитку Скурлети, — такие, как он.

— Понимаю.

— Этот появился слишком рано. Что вы намерены ему сказать?

— А что бы вы хотели, чтобы я ему сказал?

— Он предлагает серьезные деньги. — Она чуть улыбнулась. — Вы можете продать ему список, только выкиньте несколько адресов — этот дом и, наверное, тот, что в Больё.

— Это, конечно, его задержит. А что я должен сделать дальше?

— Можете пообещать ему, что передадите другие адреса во вторник.

— После того как выйдет журнал с интервью, так?

— Тогда можно будет точно сказать, кто ему нужен: Патрик или я. Вам, я думаю, это тоже интересно, — добавила она с очаровательной улыбкой.

Я поднялся на ноги.

— Думаю, мне пора идти.

— Не хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Нужно возвращаться в Ниццу.

Моя собеседница тоже встала. Теперь ее улыбка была немного напряженной. Мне были понятны ее опасения: она слишком ясно дала понять, что собирается меня использовать. И не слишком ясно — что на компенсацию рассчитывать не приходится.

Люсия положила ладонь мне на плечо и спросила встревоженно:

— Вы ведь будете осторожны?

— Насчет Скурлети?

— Насчет вас самого. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Не забывайте, теперь мы оба в розыске.

— Думаю, да.

Я сознательно отвечал уклончиво. Люсия попробовала еще раз:

— Вы должны принимать меры предосторожности.

— Боюсь, что в модном парике я буду слишком бросаться в глаза.

— Я серьезно.

— Я тоже.

У дверей она сделала последнюю попытку:

— Звоните, если захотите, только лучше днем или вечером. Домработница приходит по утрам.

— Я запомню.

— Мне здесь очень одиноко. Теперь, когда Адель уехала, будет еще хуже. Заходите завтра, если получится.

— С удовольствием. — Я улыбнулся в ответ. — Я смогу вам рассказать, что вытянул из Скурлети, а вы мне — об итальянцах, на которых он, возможно, работает. Как вам такой вариант?

Люсия рассмеялась. Конечно, ее это устроило. Ей не о чем было волноваться, она добилась от меня всего, чего хотела.