Я просыпаюсь ночью от света луны. Молочно-белая, ее сияние наполняет мое гнездышко. Я переворачиваюсь на спину и смотрю на высокий декоративный фронтон в оконном проеме. Луна светит настолько ярко, что открытые балки на потолке отбрасывают тени.

Уверена, я скоро снова провалюсь в сон. По крайней мере, я надеюсь на это и переворачиваюсь на бок. Последние ночи я сплю как сурок. И это на самом деле удивительно, учитывая все произошедшее.

Я опять ложусь на спину.

Дома, во Франкфурте, я почти всегда плохо сплю: либо не могу успокоиться, либо ворочаюсь в постели до трех или четырех часов утра. Затем у меня в голове проносятся мысли — они катаются со мной на карусели, а потом пускаются прямо по дороге ужасов.

Интересно, Бетти тоже не спит? Она внизу, в гостиной. Госпожа Андерсон, которая принесла постельное белье, помогла нам превратить диван в уютную гостевую кровать. Вообще, Бетти планировала поехать в отель, но я убедила ее остаться и теперь рада этому.

Разговоры с Бетти пошли мне на пользу, я действительно наслаждаюсь ее присутствием. Неужели Юстус все еще любит меня? Даже мысль об этом утешает. Не хочу умалять те чувства, которые вызывает во мне Клас, но Юстус — моя гавань. Я ощущаю себя уверенно и защищенно просто потому, что он рядом.

С другой стороны, наша совместная жизнь не делает меня счастливой. В этом Бетти права. Точнее, мне просто скучно. При этом я прекрасно понимаю, что многие женщины мечтают о таком мужчине, как Юстус, и о том, что он может им предложить. Почему я все усложняю? «Тебе грех жаловаться», — слышу я вдруг голос Юстуса так близко, будто он стоит прямо рядом со мной.

В этот момент я сажусь на кровати и пытаюсь нащупать на тумбочке маску для сна. Может быть, она поможет мне уснуть. Не могу найти. Наверное, я оставила ее в ванной.

Я выскальзываю из постели и тихо открываю дверь, стараясь не потревожить Бетти. На цыпочках крадусь к соседней двери и в темноте на ощупь проверяю полки. Маска должна быть где-то здесь.

— Можешь спокойно включить свет, — раздается вдруг голос сзади, — я не сплю.

— Ай! — в следующую секунду я довольно сильно и довольно громко ударяюсь голенью о табурет.

Я потираю ушибленное место, включаю свет. Вот же она — вещь, которую я ищу. Хватаю маску, надеваю ее на волосы, как горнолыжные очки, и спускаюсь к Бетти.

— Сегодня полнолуние, — подруга полулежит на подушках и указывает на дверь, ведущую на террасу.

Я подхожу к окну и выглядываю из него. Дуб уходит высоко в синеву ночного неба, будто гигантский, вырезанный из бумаги силуэт. Из-за ветвей дерева ярко светит луна. Ее сияние пробивается сквозь ночь.

— Удивительно красиво. — Я поворачиваюсь к Бетти.

Подруга кривит рот:

— Я не могу уснуть, когда так светло. Дома я опускаю жалюзи, но здесь их нет.

Подруга указывает на мою голову, вернее — на маску для сна.

— Милая вещица, — иронично подмечает она.

— Давай, — я оставляю без внимания ее комментарий, — выйдем на террасу.

— Что?

— Пойдем-пойдем, — повторяю я с энтузиазмом, — возьмем с собой одеяла, на улице не так холодно.

— Ну, я не знаю…

— Зато я знаю. — Я уже стою около дивана и пытаюсь забрать у подруги ее одеяло и подушки.

— Эй!

— Ну же, сходи на кухню и возьми вино, а я пока все обустрою на террасе.

Тихо ворча, Бетти исчезает в указанном направлении. Я в это время собираю одеяла и подушки, раскладываю их на шезлонге и кресле. Потом нахожу свечку и зажигаю ее. Когда я возвращаюсь на террасу, то вижу, что Бетти уже удобно устроилась в кресле. На столике рядом ждут два бокала с красным вином.

— Вау! — восклицает Бетти, когда я ставлю на столик свечу. — Так по-домашнему.

Я с блаженной улыбкой кутаюсь в одеяло.

— Подвинься немного. — Я кладку пятки на подставку для ног у кресла Бетти, и она охотно уступает мне место.

Словно по команде, мы с Бетти поднимаем взгляд и обе смотрим на ночное небо.

— Красиво.

— И не говори.

Мы молчим. Молчим долго — как минимум по меркам нашей дружбы. Потом Бетти берет два бокала вина и протягивает один мне.

— За твое счастье! — Бетти поднимает бокал.

Я чокаюсь с ней и под тихий звон бокала отпиваю немного вина. Он полный и круглый. Как и луна.

— А здорово ты все это придумала, Фрауке.

— Что именно?

— Люнебург, эта квартира, твой тайм-аут.

— Да, — я киваю, — замечательно вышло; внутренний голос подсказал.

Я делюсь с подругой тем, как отдыхала раньше с семьей на Люнебургской пустоши и с каким теплом вспоминаю то время.

— Тебе стоит почаще прислушиваться к внутреннему голосу, — замечает Бетти, когда я заканчиваю свой рассказ. — Это идет тебе на пользу.

— Ты определенно права, но в обычные дни сделать это не так просто, — я улыбаюсь. — Наверное, мне нужен был сильный толчок, чтобы я вспомнила о своей интуиции.

— Страдания помогают оторвать пятую точку от стула и начать шевелиться.

— Я только хочу понимать, что со мной будет дальше. Где? С кем? Знаешь, я и Юстус…

— Тсс! — Бетти прикладывает указательный палец к губам. — Дай себе время. Не нужно пытаться увидеть все и сразу. Потом все станет ясно. Если внутренний голос подсказывает тебе что-то насчет следующего шага, то этого достаточно. Ориентируйся по ситуации.

Я согласна с каждым словом Бетти. Нужна лишь смелость. И доверие.

— Я привыкла слышать от своего финансового эксперта, — мне просто жизненно необходимо сказать Бетти что-нибудь провокационное, — другие слова.

— Ты так думаешь? Да, я люблю ясность и логику, люблю, когда уравнения сходятся, а один плюс один дает два. Мне это нравится. Наверное, именно поэтому моя работа все еще приносит мне удовольствие. Но чтобы действительно хорошо консультировать и разрабатывать финансовые концепции, которые подходят именно моим клиентам, — для этого нужна интуиция. Без нее я не была бы человеком. — Бетти ненадолго замолкает, обдумывает что-то и добавляет: — Кто все планирует, тот не живет по-настоящему.

Мы знакомы уже так давно. Интересно, сколько лет? Я мысленно прикидываю и прихожу к выводу: пятнадцать. Но за все эти годы нашей дружбы таких разговоров у нас никогда не было. Теперь я открываю философскую сторону своей подруги, о которой до сих пор даже не догадывалась. Наверное, все дело в луне. В любом случае я затрагиваю тему, которая давно мучает меня. Делаю глоток, потом еще один — и решаюсь заговорить.

— Но некоторые вещи в жизни все-таки нужно планировать, — начинаю я. — Ты никогда не жалела о том, что у тебя нет детей?

Бетти молчит, поднимает глаза на дуб, ее взгляд теряется где-то в ветвях.

— Жалела ли я когда-нибудь о том, что не завела детей… — повторяет она тихо. — А на этот вопрос вообще есть ответ? Однозначный ответ?

Я смотрю на Бетти, на лице которой отражается мерцание свечи.

— Недавно меня осенило, что я никогда не стану бабушкой. Это так странно, хотя и совершенно логично. В моей жизни не произойдет стольких событий, определяющих жизнь с детьми: крещение, первый класс, выпускные экзамены, университет, свадьба, рождение моих внуков. Когда у тебя нет детей, этот вопрос приобретает всё новые грани. От размышлений об этом никуда не деться, сколько бы лет тебе ни было.

Я киваю. У меня, как и у Бетти, нет детей. Но, может быть, так произошло само собой? В какой-то момент, каким-то образом.

— Некоторые женщины планируют свой брак и материнство, еще будучи выпускницами школы, — размышляю я вслух. — Например, одна моя школьная подруга решила стать учителем только для того, чтобы, будучи государственным служащим, иметь больше возможностей для воспитания детей.

— Круто. Может, она не смогла придумать ничего получше и решила устроить свою жизнь точно так же, как и ее мама.

— Может быть, это был умный поступок с ее стороны. — Я ставлю бокал на столик. — Кто знает?

Бетти закрывает глаза, поворачивает лицо к лунному свету и погружается в свои мысли. Лишь спустя некоторое время она продолжает:

— Долгие годы мысль о беременности вызывала у меня страх. Раньше мне казалось, что с рождением ребенка я потеряю привычный мир и саму себя. И я боялась этих перемен. — Бетти поднимает руку, когда видит мое протестующее выражение лица. — Безусловно, я бы думала совсем иначе, будь у меня семья. У меня был бы совершенно другой опыт. Помнишь мою подругу Гудрун? Она не планировала становиться мамой, но родила ребенка — и была счастлива! Хотя она и говорит, что в другой ситуации никогда бы не стала матерью. Наверное, она чувствовала себя так же, как и я.

— А Виктор? Он никогда не хотел детей?

— Ты же знаешь Виктора, — Бетти кривится. — Он не годится для семейного очага. К тому же, когда я влюбилась в него, я не выбирала отца для будущих детей. Боже мой, как же мы были влюблены друг в друга! И как молоды! Он сделал мне предложение спустя три недели. Я согласилась. Мы были самыми счастливыми людьми на всем белом свете.

— А потом… У вас не возникло желания завести детей?

— Возникло. Только гораздо позже. Когда мне исполнилось сорок лет, я вдруг испугалась, что пропустила самое важное в жизни. Сразу же пошла к своему врачу, пообщалась с ней о возможности иметь детей, начала смотреть фильмы о парах, которым удалось родить детей благодаря центрам репродуктивной медицины, и об одиноких женщинах, которые смогли забеременеть благодаря донорам.

— И?

— И поняла, что это не для меня. Шанс забеременеть естественным путем после сорока лет составляет меньше двух процентов. С искусственным оплодотворением дело обстоит не лучше.

— Ага, вот он снова — человек цифр. — Я тянусь за бутылкой вина. — Если бы я сегодня забеременела, то родила бы ребенка. Даже в сорок два года.

Бетти молча протягивает бокал. Я подливаю нам обеим, и мы откидываемся на подушки.

— Факты помогают внести ясность. По крайней мере, мне. — Бетти делает глоток. — Конечно, есть голливудские актрисы, которые и в пятьдесят лет рожают детей и активно делятся этим в социальных сетях, но это редкие исключения. Кроме того, когда я была в твоем возрасте, я просто не поняла, откуда взялся этот странный страх, который внезапно овладел мной. Возможно, дело было даже не в детях. Дело было в… Как бы тебе сказать… В быстротечности самой жизни. Когда тебе двадцать или тридцать, ты думаешь, что будешь жить вечно и что у тебя бесконечно много сил. Но в сорок лет все внезапно меняется. — Бетти делает глубокий вдох. — Может быть, я просто боялась старости. Боялась того, что однажды рядом никого не окажется, что я больше не буду знать, где мое место.

Я сглатываю, ведь понимаю, о чем она говорит.

— Как ты справилась с этим страхом? — теперь мой голос становится тонким и хрупким, как стекло.

— Знаешь, что очень помогает? — Бетти приподнимается на подушках и с воодушевлением смотрит на меня. — Очень помогает осознание того, что в один момент ты уже не можешь стать всем и сразу. Я уже не стану балериной, оперной дивой, я не буду изучать в университете медицину и спасать мир. Время для этого прошло. И да, я уже не стану матерью. В какой-то момент я приняла это — и успокоилась. Я просто начала приводить себя в порядок, снова взяла жизнь в свои руки. — Бетти на секунду замолкает, а потом спрашивает: — Помнишь, как пять лет назад мы перестраивали с Виктором наш дом?

О да, я хорошо это помню. Тогда речь шла не о доме, а, скорее, о каркасе со стропильной фермой наверху.

— Мы собирались продумать столько всего: каркасную конструкцию, опорные балки, выложенный из кирпича камин, скат крыши, канализационные трубы и все, что только можно. Сначала я все это проклинала. Я ведь хотела воплотить свои идеи в жизнь и втиснуть их в планировку дома. Потом, слава богу, у меня закончились силы, и я стала искать то, что может предложить сам дом и что действительно возможно. А позже настал момент, когда я начала ценить то, что неизменно. В огромном количестве возможностей это стало моим ориентиром, рамкой, внутри которой я могла развивать абсолютно новые идеи. Сегодня самые красивые комнаты в доме те, которые позволили мне проявить творчество. Я просто без ума от них.

— Думаешь, надо принимать жизнь такой, какая она есть? А потом создавать из нее что-то прекрасное?

— В этом и кроется искусство! Боже мой, — Бетти поднимает руки к луне, — да мы с тобой просто счастливчики! Когда, в какое время, в каком уголке этой Земли были женщины, как мы с тобой? Мы независимы и свободны, мы можем формировать и устраивать свою жизнь. Что за невероятная привилегия! Давай воспользуемся этим!

Бетти, как это часто бывает, заставляет меня рассмеяться. Она светится от своей жизнерадостности и восторга так ярко, как звезды над нами.

— Давай-ка, — она снова поднимает бокал, — за твою свободу!

Мы чокаемся, а я думаю о Катинке. Она тоже желает мне свободы. А я? Я чувствую себя маленькой птичкой, которая сидит на самом верху своего вольера и не знает, улетать ей или нет.