Ближе к ночи дом начал пустеть. Сначала стих смех, потом гул голосов — словно волна медленно откатилась назад, оставляя после себя усталость и липкую тишину. Я уже не улыбалась. Мне больше не нужно было держать лицо.

Воспользовавшись моментом, я ускользнула на второй этаж. Грудь ныла, требуя немедленно приложить к ней ребёнка.

В детской ночник отбрасывал тёплый свет на кроватку. Я подошла к ней, наклонилась, и в этот момент всё остальное — гости с их язвительными намеками, холод и отстраненность Ислама — будто отступило.

Она была такая маленькая, такая беззащитная! Я осторожно взяла её на руки, прижала к себе и села, стараясь найти положение, в котором не будет слишком больно. Она сразу же заворочалась, нашла грудь. Я прикрыла глаза.

— Потерпи, — прошептала я больше себе, чем ей. — Мы справимся…

Вдруг на своей кровати заворочалась Амина. Минутой позже она открыла глаза.

— Мамочка… Я так соскучилась!

Амина подползла ближе, протянула пальчик и дотронулась до щёчки сестры.

— Она такая крошечная, — сказала она с благоговением. — Я буду её защищать!

У меня защемило в груди.

— Конечно, — ответила я и посмотрела на неё. — Ты у меня такая смелая и добрая!

Я снова посмотрела на своих девочек — одну у груди, другую рядом — и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. В этот момент мне стало ясно как день: всё, что у меня по-настоящему есть — это они.

Не роскошный дом, не дорогие кольца, не статус жены влиятельного человека.

Только эти две жизни, зависящие от меня, доверяющие мне полностью.

Я поцеловала макушку младшей, провела рукой по волосам старшей. Амина была копией моей мамы.

Иногда мне казалось, что судьба просто вернула мне её — в этом детском лице, в разрезе глаз, в упрямом подбородке. Моя мама умерла задолго до её рождения, и всё же жила в ней — наперекор смерти.

Я перевела взгляд на младшую. Здесь всё было иначе. Она была точной копией своего отца.

Тот же нос. Те же губы. Даже нахмуренные во сне брови — точь-в-точь как у него, когда он сердился или о чём-то напряжённо думал. Я поймала себя на том, что держусь за эту мысль, как за спасательный круг. Что во мне, усталой, измотанной, всё ещё жива наивная надежда: если он увидит себя в ней, если узнает свои черты, своё отражение — его сердце смягчится.

Очень скоро Амина снова уснула — вымотанная долгим днём, полном впечатлений. Я поправила одеяло, провела пальцами по её волосам и тихо вышла с малышкой на руках.

Спустилась вниз медленно, осторожно, держась за перила. Без гостей дом казался таким огромным и пустым! Следы праздника ещё оставались — недопитые бокалы, смятые салфетки, запах алкоголя и еды, тяжёлый, въевшийся в воздух.

Ислам сидел в гостиной совсем один.

Он устроился в кресле, откинувшись назад, рубашка была расстёгнута у ворота. В руке — бокал. Он сидел и смотрел в пустоту, как человек, внутри которого что-то кипит, но не находит выхода.

— Ты… пьёшь? — спросила я растерянно.

— Сегодня можно, — сказал он глухо. — У меня же праздник…

— Праздник? — удивилась я. — Не говори, что это праздник для тебя. Ты даже не взял её на руки. Ты даже не посмотрел на неё!

— А что я там не видел? — бросил Ислам раздражённо. — У меня уже есть одна. Эта точно такая же…

Я сделала шаг к нему.

— Посмотри на неё, Ислам, — потребовала я с неожиданной для меня настойчивостью. — Посмотри… Просто посмотри, умоляю!

Я осторожно повернула ребёнка так, чтобы свет падал на её лицо. Всё в ней кричало о нём. О его крови. О его продолжении.

— Видишь? Она так похожа на тебя. Это же ты… твои черты, твой взгляд. Она твоя девочка.

Он посмотрел — внимательно, сосредоточенно. Несколько секунд, которые показались мне вечностью. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, он должен был его услышать.

— Возьми её, — попросила я. — Пожалуйста. Возьми её на руки.

Я протянула к нему ребёнка — так, как протягивают самое дорогое.

— Ей нужен отец. Мне нужен ты.

Он отвёл взгляд.

— Я её отец и всегда им останусь. Чего ты хочешь от меня, Мадина?

Я посмотрела на него умоляюще. Он знает, о чём я хочу его попросить!

— Она моя дочь, — сказал он. — Но это не отменяет того, что мне нужен наследник. Иди наверх. Ты устала. Ты еле стоишь на ногах. Не доводи себя.

Я уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась.

— Ислам… — я обернулась.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был мутным от выпитого.

— Ну что ещё?

— Как ты назовёшь свою дочь? — сказала я. — Ты же должен её назвать. Мы можем назвать в честь твоей матери…

На мгновение мне показалось, что он скажет что-то важное. Что в нём шевельнётся хоть что-то. Я даже задержала дыхание.

Он пожал плечами.

— Называй как хочешь, — сказал он равнодушно. — Мне всё равно.

Мне стало трудно дышать. Я посмотрела на ребёнка у себя на руках.

Всё равно.

Ислам отвернулся к столу, снова взял бокал, словно наш разговор был закончен, исчерпан, не стоил продолжения.

Я простояла так ещё несколько секунд, ожидая чего-то — сама не знаю чего. Потом отвернулась и пошла наверх.

И в этот момент поняла: если он отказался даже дать ей имя, значит, он уже отказался от нас. Если даже эта прекрасная малышка не смогла смягчить его сердце, то мне больше нечем его удержать.