Дядьки входят, прижимаясь к стене; неуверенно оглядываются по сторонам. Они недовольны тем, что их втянули в эту историю.

— Этих из соседних домов собрали, — говорит дозорный. — Хватит?

— Хватит, — отвечает комиссар и начинает расспрашивать дядек, видели ли они когда-нибудь этого человека.

Дядьки начинают долго и путано объяснять, тянут слова, чтобы лучше сообразить, что именно им говорить в этой передряге.

— Разве вы меня не узнали? — спрашивает Гнат и видит по их глазам, что они всё-таки его узнали.

— А разве всех, кто здесь был, узнаешь? — уклончиво отвечают дяди. — Здесь теперь много всякого народа ездит.

Потом выясняется, что где-то якобы кто-то из них видел его, но наверняка ли это, этого они сказать не могут... Они все здесь живут возле школы, на окраине хутора, и вчера на расправу не ходили...

— По-видимому, этот человек не лжёт, когда говорит правду, — обращается один из них к комиссару.

— Окраина хутора? — спрашивает комиссар. — Вот он говорит, что именно с этой окраины вчера стреляли по его эскадрону, а потом порубили всех до последнего, окружив у балки. И он один-единственный сбежал. Спасся.

Дядьки вздыхают ещё глубже. Разговор принял теперь совершенно нежелательный для них оборот... Они переминаются с ноги на ногу и говорят, указывая на комиссара.

— Это их дело... Что скажет товарищ комиссар, а они здесь ни при чём... Они живут на окраине и ничего не знают... это не их дело.

Комиссар тогда говорит:

— Тогда мы его расстреляем.

Дядьки снова вздыхают:

— Это ваше дело.

— А не ваше? — кричит Гнат. — Если стрелять по красным, то это ваше дело?

Гнат уже забывает об угрожающей ему опасности; острая ярость и ненависть к этому хитрому, кулацкому гнезду ослепляют его.

Он кричит, угрожает, ругается, показывает свою перебитую руку.

— Чья это работа? — спрашивает он. — Я вас всех узнаю!

Эти его слова неприятно поражают дядек. Их бороды встают дыбом, глаза начинают бегать ещё быстрее. Они переглядываются между собой.

Теперь они совсем ничего не знают, ничего не помнят и никаких выстрелов не слышали. Может, кто-то и стрелял, но они об этом ничего не знают, — кто-то из них был в степи, а кто-то в лесу. Может, человек и не врёт, но они его раньше никогда не видели... А то, что он говорит о том, будто их хутор на кого-то здесь нападал, — это неправда; каждый хочет жить.

— Не верьте ему, — вырвался один, — мы в нейтралитете и ни с кем не воюем.

Тогда комиссар отпускает их и возвращается к Гнату.

— Запутанная история... товарищ... Но ведь, если ничего не выяснится... Вы же знаете неписаные законы... Я здесь не один.

Гнат смотрит на комиссара и видит, что тот уже начинает ему верить, но опасность теперь ещё страшнее.

Через пять минут весь хутор узнаёт, в чём дело, и ни один дядька, боясь наказания, не скажет правды. Ведь он единственный, кто сбежал с боя, и вместе с ним умрёт вся эта история.

— Приведите Назаренко! — приказывает комиссар.

— Что это за Назаренко? — думает Гнат, и, обернувшись, видит высокого широкоплечего мужчину с густой чёрной бородой.

От неожиданности Гнат вздрогнул; он узнал этого мужчину: в его глазах та же нескрываемая ярость, что и вчера, когда он набросился на Гната и рубанул его по руке.

Назаренко, видимо, тоже узнаёт его. Он мгновение пристально смотрит на него, пытаясь понять ситуацию. Затем видит, что у Гната руки связаны за спиной, и улыбается.

Но Гнату, видимо, это только показалось.

Назаренко отступает и, склонив голову, стоит мрачно и неподвижно.

— Назаренко, — говорит комиссар, — этого человека задержали в твоём доме. Ты видел его раньше?

Тот молчит.

— Если ты скажешь правду, мы отпустим тебя, — снова обращается к нему комиссар. — Отпустим. Понимаешь?

Тогда Назаренко медленно поднимает голову и пристально смотрит на Гната. В его глазах загораются злые огоньки, но, когда комиссар подходит к нему, он склоняет голову и говорит спокойно и глухо.

— Видел… Раньше видел.

Гнат с облегчением вздыхает, но ему жаль, что комиссар обещал отпустить Назаренко. Он хочет сказать это комиссару — как же так, отпустить такого бандита, — но комиссар приказывает ему молчать и снова обращается к Назаренко.

— Да, — говорит он. — Мы нашли у тебя письма от сотника Власенко. Скажи, кто этот человек — Власенко, или командир того эскадрона, который вчера останавливался здесь на хуторе? Если ты скажешь правду, — мы тебя не расстреляем.

Назаренко снова поднимает голову, и в его глазах Гнат видит угрозу и скрытую насмешку.

Их взгляды встречаются, и они оба вместе видят бой и их встречу. Они яростно скалят друг другу зубы, сожалея, что не порубили там друг друга.

— Ну, — говорит комиссар, — говори, Назаренко...

— Это господин сотник, — твёрдо отвечает тот, — и письма я от него получал...

— Врёшь! — кричит Гнат. — Это ты порубил мне руку, когда ваш хутор напал на нас... И теперь боишься... Это ты, проклятый кулак, командовал!

Гнат бросается на Назаренко, но комиссар останавливает его и приказывает дозорным крепко держать обоих.

— Успокойтесь, — говорит он.

— Ах, сволочь! — шепчет Гнат, и теперь его беспокоит уже не расстрел, а то, что этому Назаренко могут поверить. Отпустить его...

Комиссар смотрит на них и говорит, с ударением, растягивая слова:

— Назаренко... Мы тебя расстреляем. Но, если ты скажешь правду, мы тебя помилуем... Даже если ты и вправду руководил боем и сам перебил ему руку... Понимаешь, что я говорю? Нам лучше отпустить тебя, чем расстрелять своего. И хутор не тронем. Слышишь?

— Слышу, — отвечает Назаренко.

Он минуту о чём-то думает, потом переступает с ноги на ногу и, глядя Гнату прямо в глаза, говорит решительно и твёрдо. Его губы искривляются в едва заметную улыбку, а в глазах мелькают огоньки: зелёные, красные, синие...

— Нет... это не командир эскадрона... Говорю правду... Мне всё равно, перед смертью лгать нечего. Он господин сотник. Себя спасаю. Говорю правду, отпустите меня...

— Да? — смущённо говорит комиссар и обращается к Гнату. — А вы что скажете?

Гнат видит, что спасения уже нет, и бессмысленная смерть снова пугает его. Он не боится её, но и умирать так он не хочет. Он смотрит на Назаренко, а тот, словно задремав, равнодушно стоит, уже устремив взгляд в землю. Это раздражает Гната.

— Будьте осторожны! — кричит он комиссару. — Будьте осторожны! Мне тоже так казалось, что всё в порядке — из-за этого и погибли ребята. Это кулацкий хутор. Лучше бы сжечь... Перед смертью мне тоже нечего врать.

Гнат рассказывает комиссару обо всех подробностях и просит поверить ему. О смерти он уже совсем не думает и говорит спокойно.

Комиссару приносят какое-то письмо, он внимательно читает его, затем обращается к Гнату:

— Вы говорите, что из восьмой бригады?

— Да, — отвечает тот, — а что, есть какие-то сведения?

— Есть, — отвечает комиссар. — Сведения следующие: кавалерийский эскадрон восьмой бригады выдвинулся на Сандоровку, нам приказано немедленно выдвигаться на соединение с ним.

— Это провокация, — взволнованно говорит Гнат, но комиссар теперь с презрением смотрит на него.

— Всё ясно, — говорит он. — Ведите его.

Гнат чувствует, как начинает кружиться потолок; но сжимает руки и заставляет себя сохранять спокойствие.

Назаренко снова поднимает голову; на его лице появляется злая, радостная улыбка.

— Расстреляйте Назаренко, — умоляет Гнат комиссара. — Расстреляйте его, прошу.

— Хватит! — кричит комиссар, вскакивая из-за стола.

— Отпустите меня!... Я же правду сказал.

Тогда Гнат не выдерживает. Он начинает рваться из рук дозорных и кричит:

— Расстреляйте и его, гада... И его! Я буду знать, что умер не зря!

Он бросается к комиссару, прижимается к нему и снова просит:

— Расстреляйте и его, гада... И его! Я знаю, что вам готовят ловушку... Я знаю, мне всё равно умирать... Меня без Назаренко расстреливать нельзя...

Затем он вдруг успокаивается и говорит:

— Дайте, я что-нибудь напишу, и сравните почерк... Комиссар, подумав, соглашается:

— Ну, ладно.

Он достает из ящика лист и бросает на стол.

— Перепишите, — приказывает он Гнату.

Гнат начинает переписывать и с ужасом видит, что первые буквы, особенно эти проклятые «а» и «о», совершенно похожи...

— Чёрт возьми, — думает Гнат, и перо начинает прыгать в его руке.

— Я не могу, — говорит он, но комиссар наклоняется и сурово говорит:

— Пишите дальше!

Гнат пишет дальше одну строку, вторую. На третьей начинает нарочно растягивать буквы, наклонять их в другую сторону, но они сами, вопреки его воле, снова заостряются, как в том письме, и он ничего не может с ними поделать.

Комиссар берёт листы, сравнивает их.

— М-да, — говорит он и молча смотрит на Гната. — Ну, теперь вам всё ясно?

Гнат краснеет и говорит:

— Да, всё ясно. Это — ужасное недоразумение... Такое сходство...

— Недоразумение? — переспрашивает комиссар, — а я думаю, что это что-то другое...

Он снова сравнивает письма. Снова пристально смотрит на шапку Гната и наконец говорит:

— Ведите обоих.

Гнат смотрит на Назаренко; тот вздрагивает, и Гнат счастливо, почти ласково улыбается ему.

— Ну, что? — спрашивает он.

Назаренко сжимает тонкие губы и тоже улыбается:

— Ведите, — говорит он.

Комиссар машет рукой и отворачивается от них.

На крыльце Назаренко становится рядом с Гнатом и, наклонившись к нему, шепчет:

— Ну, как, господин сотник? — Затем, набрав в грудь воздуха, добавляет: — А рука ещё болит?... Болит? Скоро перестанет! — и толкает Гната ногой.