Мы уже миновали Корчеватое озеро, и голова колонны въехала в лесок, когда с обеих сторон громко затрещали пулемёты.

...Лошади вставали на дыбы, а люди, растерянные, не понимая до конца, что произошло, начали стрелять, раня своих и тем самым ещё больше усугубляя всеобщую суматоху.

Гнат, разворачивая лошадь, увидел, как его эскадрон отступал беспорядочной, растерянной группой.

— Засада, — мелькнуло в голове.

Громко выругался и вслед за ребятами развернул коня.

Нажимая шпорами, он яростно ругался, проклинал себя и свою неосторожность. Но кто же мог догадаться, что случится такое? Дозоры сообщали, что вокруг всё спокойно, а хуторяне уверяли, что вот уже неделю не видели вражеского войска... Да кто же знал!

Чёртова кулацкая усадьба — не зря же ничего нельзя было достать в хуторе — ни хлеба для людей, ни сена для лошадей... Но теперь уже поздно ругаться и думать об этом; впереди разорванной лентой мчались ребята, а вслед за ними тарахтели пулемёты и гремели выстрелы.

Эскадрон как буря промчался через хутор, и уже у самой балки Гнат, догнав своих, остановил лошадь... Сразу же заметил — не больше сорока осталось из сотни...

— Может, подъедут ещё? — громко спросил он сам себя и оглянулся на хутор.

В жёлтой осенней листве он, казалось, спокойно дремал, совершенно равнодушный к событиям сегодняшнего дня.

— Может, действительно кто-то отстал? — снова спросил Гнат, и кто-то мрачно ответил:

— Может... Чередниченко сразу же погиб. Студника — прямо в голову...

Все на минуту замолчали, глядя на Гната. Знали: Студник и он — друзья ещё с восемнадцатого года.

— Прямо в голову? — переспросил Гнат. — Хорошая смерть, — и, делая вид, что ему всё равно, плюнул через голову лошади и сказал:

— Поехали, ребята, вернёмся на соединение с пехотой...

— А раненые? — снова спросил кто-то. — В хуторе остались... Их порубят.

Это было действительно плохо — бросать товарищей. Посовещались и решили вернуться в хутор.

— Не помешало бы кулацкую усадьбу немного подпалить, — подъехал к Гнату помощник.

— Посмотрим, — ответил Гнат, — надо только в лес заставу послать... Чтобы, вдруг, не наскочили неожиданно...

Они въехали в хутор и остановились на площади возле церкви. На улицах было пусто, ни души.

— Эх, спрятались — какие тихие... — болтали всадники, собирая раненых.

Повернули назад. Ехали по широкой, ровной улице. Хутор был хоть и маленький, но богатый, построенный по образцу немецкой колонии. С обеих сторон со скрытой враждебностью смотрели дома, все под черепицей и железом. Тихие.

Но как только они выехали с улицы, хутор зашевелился; из-за углов, из окон обрушились неожиданные выстрелы.

Эскадрон резко развернул лошадей на месте, и снова, перебивая тонкие конские ноги, затрещали пулемёты... С гиком и свистом, страшным и диким, вылетели дядьки на своих мохнатых, маленьких лошадях, и началась схватка...

Вместе с ребятами Гнат, отбиваясь, отступал. Ещё была надежда, что хоть с десятком каким-то пробьётся. Но дядьки окружили отряд и, подрубая косами лошадей, валили бойцов на землю.

Уже разделили последнюю маленькую группку...

Гнат видит, как срывается с лошади с отрезанной рукой его помощник, как без крика тяжёлым мешком падает весёлый Карп. Он подгоняет лошадь шпорами, бьёт уставшей рукой, но не может пробиться к товарищам, со всех сторон окружённых дядьками.

Вот снова прямо на него наскочили трое...

Выстрелил, и один покатился. Второго, обернувшись, ударил саблей, но третий подскочил, размахнулся... Чуть не упал, а левая рука, державшая поводья, ослабла, и конь рванулся...

Дядька что-то крикнул, снова замахнулся, но Гнат, наклонив голову, отклонился в сторону, и тяжёлая сабля сорвала лишь будёновку, а раненая лошадь вынесла его из боя.

Чтобы не упасть, он держался за гриву правой рукой, а конь как сумасшедший мчался по чёрной, вспаханной степи, спотыкаясь и фыркая...

Не щадил коня, гнал всё сильнее, потому что знал: теперь осталось только одно — бежать и спрятаться где-нибудь.

Но вдруг конь затанцевал на месте, закачался и с жалобным рёвом упал.

— Догонят, — мелькнула мысль, и, освободив ногу, он побежал, не оглядываясь.

Пробежав версту, почувствовал, что сил уже нет. Остановился и оглянулся, ожидая смерти.

Но за ним не гнались. Осенняя мгла сгущалась быстро. Налетел дождь, и стало совсем темно.

Сидел под кустом, прислушиваясь к стуку дождя и шелесту ветра. Перебитая в локте рука болела немилосердно, а лихорадка дошла уже до плеча.

Дождавшись, пока совсем стемнеет, решил идти. Осторожно поддерживая раненую руку, поднялся и двинулся во тьму.

Не столько дождь, сколько ветер мешал ему идти. Влажная, окоченевшая шинель больно стучала по коленям, путалась между ног, мешала.

— Кто-нибудь спасся? — подумал он и остановился. Вытер рукавом шинели вспотевший лоб и прислушался снова. Кроме ветра, ничего не было слышно.

Напрягаясь из последних сил, с трудом отрывал от земли измученные ноги. Еле шёл, наклоняясь на правый бок — наверное, падая с лошади, растянул на ноге жилу. В порыве не заметил, а теперь чувствовал, как нога опухает и разбухает в сапоге.

Шёл наугад, продираясь сквозь тьму, хромая и часто падая... И чем чаще падал, тем сильнее его охватывала ярость: чёртова кулацкая хибара! Он ещё вернётся и тогда покажет им, как стрелять в спину!

Теперь он был уверен, что спасётся. Только бы хватило сил.

Шёл, тихо разговаривая сам с собой, иногда в шутку подбадривал себя:

— Ой, ой, вот тебе, Гнат, и конец! Смотри: от смерти убежал, от вражеской сабли отскочил, а тут не пропадёшь, чертова душа?

Но всё же всё чаще и чаще спотыкался о комки земли. Ноги становились всё тяжелее, а плечо и руку, намоченные холодным дождём, начали сводить судороги...

Останавливался, прислушиваясь, не залает ли где-нибудь собака, но степь была чёрной и безмолвной. Отовсюду мчался ветер, безжалостно бил по лицу, рвал шинель, пытаясь сорвать её с плеч, а его самого бросить на землю.

— А, врёшь, — заскрежетал зубами и, согнувшись уже из злости на дождь и ветер, упорно шагал вперёд.

И вдруг совсем рядом что-то зашуршало.

Притаился, прижался к земле, но было уже поздно; прямо над головой задымилась белым паром лошадиная морда, а чей-то голос хрипло и испуганно крикнул:

— Стой!

Хватился за бок, но револьвера не нашёл. Тогда выпрямился, поднимая руку вверх.

— Кто ты такой? — спросил всадник, подъезжая на лошади. — Подними вторую руку.

— Не могу. Перебита, — ответил Гнат.

— Оружие есть?

— Нет...

Тогда всадник достал револьвер.

— Стой так, — сказал он и подъехал ещё ближе.

Гнат теперь ясно видел всю его фигуру в длинной кавалерийской шинели. Пытался угадать, из какого он войска.

Тот, не опуская револьвера, смотрел на него с недоверием и скрытой ненавистью.

— Откуда сбежал? — спросил он. — Кто?

— Я, — ответил Гнат и остановился. Схватился за голову и только теперь заметил, что где-то потерял будёновку.

Стоял молча.

Так они пристально смотрели друг на друга, и ни один из них не решался завязать разговор. И вдруг всадник спрыгнул с лошади. Вскрикнул: — Гнат!

Это было так неожиданно, что Гнат пошатнулся назад.

— Кондрат, — прошептал он. Оба знали, что находятся во вражеских частях, но никак не ожидали, что встретятся именно так.

Кондрат подбежал к брату и, словно не веря себе, начал трясти и ощупывать его.

— О, отпусти, — вскрикнул Гнат и показал на безжизненную руку.

— Что это? — спросил Кондрат.

— В Волчьем хуторе дядьки перебили.

— В Волчьем? — переспросил Кондрат. — Разве ты был в Волчьем хуторе?

— Нас за Корчеватым озером из засады расстреляли из пулемётов.

— Так вы были под Корчеватым? — спросил Кондрат, и в его голосе промелькнула какая-то неприязнь.

— Мы, — ответил Гнат, и перед его глазами встали картины бегства и боя, из которого спасся только он один.

Они стояли молча, не зная, о чём говорить дальше. Теперь смотрели друг на друга враждебно: уже не казалось, что встретились случайно, просто, как бывшие товарищи и братья.

Прислушивались к дождю и ветру.

Доносившимся откуда-то из темноты долетело лошадиное ржание и обрывки разговора.

— Ложись, — прошептал Кондрат.

— Так это ты натравил на нас кулаков? — спросил Гнат, стоя ровно...

— Да ложись! — вскочил на лошадь Кондрат, но Гнат стоял ровно.

— А я бы тебя не пощадил, — сказал он, растягивая слова, и вдруг взвизгнул яростно и пронзительно:

— Как собаку пристрелил бы...

— Ну? — спросил Кондрат, поворачивая коня, — помолчи лучше...

— Как бешеную собаку, — повторил Гнат.

— А ты кто?... Предатель, — побледнел Кондрат, наклоняясь через седло и снова вытаскивая револьвер... — Ложись!

— Ну, стреляй, — подошёл поближе Гнат, — это же ты убил ребят... Ну!..

Но Кондрат не стрелял. Медленно опуская ствол револьвера, он как будто о чём-то размышлял. Сказал:

— Иди направо... Выйдешь на дорогу — до деревни дойдёшь.

Затем снял шапку и бросил Гнату, резко развернув лошадь.

— Направо, ребята!... Здесь какая-то яма!... — крикнул он, уезжая.

Голоса ушли направо, где-то уже издалека снова заржал конь, и стало тихо.

— Миновали, — подумал Гнат, прислушиваясь.

Снова слышались только ветер и дождь, который холодом ложился на голову и тонкими струйками стекал за воротник. Измученный, он сел на землю и у самых ног заметил шапку.

— Зачем он бросил шапку? — подумал он о Кондрате, надевая её на голову.

Встал и пошёл направо.

Путь всё вёл в гору, и он долго блуждал по нему. Падал в дорожную грязь, долго лежал, тяжело дыша и стоная.

Уже потерял надежду добраться до того проклятого села — как вдруг начало светать. Дорога круто пошла вниз, и он увидел хутор.

Остановился на вершине, сел и смотрел на него: в жёлтых пятнах осенних дубов он стоял тихий и тёплый...

Казалось, что Гнат уже видел где-то это место. И когда присмотрелся — узнал: это был Волчий хутор, только с другой стороны подошёл он к нему.

Он не знал, что делать: сидеть здесь или спускаться вниз — всё равно далеко теперь не уйдёшь.

Туда же, вниз, всего двести-триста шагов, и там будет уютное убежище, покой, тёплый дом... Это так хорошо, а что будет дальше — даже не задумывался.

— А, может, не узнают? — хотел обмануть самого себя.

Какая-то безразличность охватила всё тело. Сидел утомлённо.

Хутор только-только просыпался... Звонко и весело доносился лай собак, над крышами задымился синий дом, возвышаясь ровным столбом в тихом, золотом воздухе. Всё было таким ясным; какое же время выпало на сегодня! Такое тихое и солнечное.

Тоска по тёплому дому ещё сильнее, чем вчера, в непогоду, охватила его. Встал.

— Пусть будет, как будет...

Сделал шаг, но вдруг остановился: неужели Кондрат специально привёл его сюда? Он же знал, что вчера дядьки порубили их здесь. Махнул рукой.

— Пойду.

Вдруг на хуторе поднялась суматоха. По улицам забегали люди, где-то справа затрещал пулемёт, и неизвестно от чего загорелся крайний дом. Донеслись крики, женский вопль и тревожное мычание коров.

Прямо из леса на быстрых лошадях мчалась к хутору будённовская кавалерия.

Уже не осознавая, что делает, не чувствуя боли ни в раненой руке, ни в ноге, он побежал. Бежал навстречу, радостно махая рукой.

Что-то кричал.

Перепрыгнул через ров, перебежал огороды и вбежал в хутор.

Когда выбежал на улицу, за кладбищем ещё раздавались выстрелы, но хутор был пуст...

— Где же наши? — подумал он и вдруг испугался: а, может, ошибся?

Забежал в какой-то двор и постучал в дом. Не дожидаясь, пока откроют, навалился плечом.

— Кто в хуторе? — спросил он, но ответа не услышал; вскрикнул от острой боли, тупо ударившись головой о косяк... Упал на раненую руку и, снова вскрикнув, потерял сознание.