Я называю это место «пепельницей». А себя «окурком». Меня уже выкурили, но пара затяжек все же осталась. Я окурок из пачкиDunhill. Моя фамилия звучит как «Dunhill», только пишется по-другому. Больше сигарет не осталось. Одинокий окурок в пепельнице. Никого из семейства Данхилл больше нет. А у меня даже ничего не сломано, ни единого пореза, ни одного синяка. Я самый удачливый окурок, мать его, в этом гребаном мире.

Лечат здесь цветотерапией – исключительно серым, не пятидесяти оттенков, а одним единственным, пепельным. И водой. Обычной водой без вкуса и запаха. Видимо, на минеральную наше государство не желает раскошеливаться. Хотя «пепельница» больше смахивает на благотворительное заведение – уж больно тут у всех участливые рожи и слишком мерзкое название – «Возрождение». Вот только у меня нет стремления к саморазрушению: не бьюсь головой о стену, не плачу, не молю о священнике, не требую валиум или марихуану, или придорожную девку с триппером, даже скромный вегетарианский рацион вполне устраивает – то что-то ржаное, то что-то овсяное, раньше бы уже заржал или замычал. Я отпустил ситуацию: понимаю, исправить ничего нельзя – главное, провести в «пепельнице» май.

А вообще, зачем и почему я не спеша догораю в «пепельнице»? Другие в кабинете Главного кричат «не может быть!» или «как же так!», но я крепкий орешек, я кокос, вашу мать.

Главный у нас типа психолога, но, мне кажется, это не так, он коп, точно коп. Каждый день расспрашивает меня о той поездке и ждет, что вот-вот собьюсь в показаниях, но я кокос. Вообще-то меня зовут Джексон. И практически всегда меня переспрашивают: «Это фамилия?» Мой отец пару месяцев любил мою мать на койке, над которой висел постер с заметно побелевшим Майклом, а когда узнал, что та забеременела, свалил. Уже в роддоме мать сказала акушерке, что Джексон – единственный настоящий мужчина в ее жизни, ну и назвала меня в честь него. Вот только имя Майкл ей чем-то не угодило. Имени генетического отца я никогда не спрашивал – зачем? Звал его, как мать, гондоном. Мать вспоминала отца раз в год – на мой день рождения.

– Ты уродился вылитый он. Жаль, что этот гондон не воткнул свечки ни в один из твоих пирогов! Будь он проклят! Чтобы какая-нибудь грязная шлюха откусила ему поганый член! Господи, будь справедлив, пошли ему рак простаты!..

Потом мать напивалась, танцевала с настенным Майклом и отрубалась на моей кровати, а мне приходилось спать на диване в гостиной. В нашем доме не было избытка комнат и спальных мест. Как-то раз, вроде мне тогда исполнилось семь, я допил джин, оставленный матерью на кухонном столе… В общем, это были нескучные дни рождения. Но в целом у меня было нормальное детство: менялись постеры с одним и тем же человеком на стене, я переходил из класса в класс, выгоняли из одной школы, из второй, из третьей – так и выучился. Работал потом везде: на рыбзаводе, в автомастерской, на складе, красил бордюры, валил лес, сортировал мусор. В офисе ни-ни, хотя там ведь вообще никто не работает. Как можно трудиться в белой рубашке и галстуке? Разве что шариковые ручки собирать.

– И знаете, – ежедневно говорю я Главному, – мать мной гордилась. Со стороны кажется, гордиться совершенно нечем: обычный, не красавец (ну это она так считала), украл велик у одноклассника, а когда пришлось отдавать, погнул все спицы. Как-то приклеил на суперклей колесики от машинки черепахе девочки по имени Сэнди с брекетами на зубах. Вот это была скорость! Бедная рептилия наконец-то сбежала от титанового оскала, совсем как я, когда Сэнди, немного повзрослев, решила меня поцеловать, прижав третьим номером к стене в школьной раздевалке. А однажды в кафе схватил официанточку за задницу, та завизжала, а я прикинулся дебилом, блеял и пустил длиннющую соплю, официанточка расчувствовалась и принесла десерт за счет заведения. О, какие это были шоколадные булочки!..

– Она принесла на десерт шоколадные булочки? – Главный проясняет каждую деталь, даже те, которые к моей потере не имеют отношения.

– Вообще-то на десерт был ванильный пудинг. – Если надо уточнить, что ж, пожалуйста.

– Тогда вернемся к вашей матери. Говорите, гордилась вами? Как думаете, за что? – спрашивает как психолог, а смотрит как коп.

– Просто я не стал гондоном, что тут непонятного?! Не бросил своих детей, когда те родились. И, если б я тогда пристегнулся, мы все были бы в раю. Вместе. Я, моя толстуха Лили, Кэтти, Марша и Эрл.

– Вы верите в существование рая? – теперь коп смотрит как священник, ну, тот, который приходит в последний день в камеру смертников.

– Нет, конечно же, никакого рая не существует.

Я честный, мать гордилась мной еще и за это, но копу не обязательно знать абсолютно обо всех наших семейных ценностях.

Говорим о толстухе Лили. Потом о дочерях. После об Эрле. Легче не становится. Кажется, мы разговариваем просто так, без цели. Даже после пятого-десятого по счету задушевного трепа я все так же не могу вернуться в третий день мая, сесть в долбаную старую тачку, пристегнуться самому, или отстегнуть жену и детей, или поменять маршрут, или снизить скорость, или объехать грузовик, или, или, или… Это психологи придумали наживы ради, мол, выговориться помогает. Ни фига! Правда, в «пепельнице» за беседы денег не берут. Но легче-то не становится.

– Джексон, у вас не возникает желания поплакать? Чтобы простить себя, чтобы начать жить заново? – ежедневно спрашивает Главный.

– Нет, я не хочу плакать или сломать что-нибудь, я нормально сплю, правда, иногда хочется выпить, а вернее, нажраться, так мне и раньше хотелось – никогда не был трезвенником, тут очень вкусная вода и отличные серые простыни, а стол и стул просто улёт, у меня даже не скрипит кровать, прикиньте. Вашу мать, я хочу еще пожить здесь! Честное слово, постараюсь не быть в тягость, могу что-нибудь починить, или пить меньше воды, или мы можем меньше беседовать. Но мне невозможно вернуться в пустой дом. Потому что я теперь гондон (про окурок промолчу, ага). Можете вытурить меня, например, в ноябре, только не в мае. В мае так много дней, и каждый очень длинный, в мае просто бесконечные дни, – и я выхожу из кабинета.

До комнаты меня сопровождает карлик. Карлик в натуральную величину, головастый, кривоногий, и сначала мне показалось, что у коротышки по четыре пальца на руках. Но нет, по пять! Я считал! Это точно какое-то благотворительное заведение, в таких принимают на работу карликов и мексиканцев, чтобы меньше платить налогов. Логика просто железная: чем ниже карлик, тем ниже налоги. Про мексиканцев наверняка не знаю, но их можно кормить одними бобами и кукурузой. Карлик едва достает мне до бедра – очень выгодный экземпляр для налогообложения. Как бедняге дотянуться до выключателя в сортире, например, рыбзавода? Вот-вот, не с обоссанными же ботинками потом ходить среди обычных работяг? А здесь всегда и везде горит свет, тусклый, но струю направить хватит. Я зову карлика Верзила. Тогда у него становится чуть менее участливая рожа.

Идем по длинному серому коридору, а навстречу нам хромая на обе ноги, но очень симпатичная девушка тащит под руку к Главному какого-то старого хрена. Хрен плачет и причитает: «Руби, Руби, детка, иди к папочке».

– Руби – его жена, дочь? – спрашиваю.

– Собачка, мальтийская болонка, тринадцать лет. Генри очень переживает, что забыл покормить ее, – девушка так мило улыбается, что хочу оттолкнуть старого хрена по имени Генри, пусть, черт дери, хромоножка теперь поведет под руку меня.

У меня нет собаки, но я же мечтал в детстве о добермане.

– Сколько ему лет? – типа хочу еще немного узнать о судьбе Генри, ага.

– Девяносто четыре, – отвечает девушка. – Генри был во Вьетнаме. У него есть медаль.

– А сейчас его так сильно беспокоит дряхлая болонка? – я впервые смеюсь в «пепельнице».

– Нам пора, Джексон. Не надо лезть в чужие дела, ты со своими-то не можешь разобраться уже две недели, – Верзила прямо-таки повис на моей серой пижаме, карлики очень цепкие, да.

Чего это не могу разобраться?! Могу.

– Скажите бравому Генри, что болонка – это фигня по сравнению с выжженной напалмом деревней, за которую он наверняка и получил медаль. Мне всего-то тридцать два, а у меня уже погибли жена и трое детей, а зачала меня мать под пристальным взглядом Майкла Джексона, однако я не распускаю сопли…

Девушка всхлипывает и сбегает, бросив причитающего Генри посреди длинного коридора.

– Новенькая, но ничего, привыкнет. Ну зачем ты так? Этот Генри даже не помнит, что ел вчера на обед. У него Альцгеймер.

Нам приходится тащить Генри самим.

– Вы не видели мою маленькую Руби? – спрашивает бравый хрен периодически то меня, то Верзилу. – У нее розовый ошейник.

Верзила скорбно качает головой. Я тоже пару раз так делаю, но все-таки не выдерживаю и говорю:

– Я видел твою маленькую Руби в розовом ошейнике. Не расстраивайся, Генри. С ней все в порядке. Она во Вьетнаме, – а потом разворачиваюсь и почти бегу в комнату, на двери которой мое бумажное имя и фамилия в потрепанном пластиковом файле. Ощущение такое, что имени нет вовсе, но зато две фамилии. Или фамилия и пачка сигарет. Пустая, правда, теперь пачка. А я – окурок в пепельнице.

Потом в сером четырехугольном минимализме долго жалею себя: мне не девяносто четыре и я не альцгеймермен. Даже скорблю, что не был во Вьетнаме. Тогда я никак не мог бы вспомнить ужасы войны, а симпатичная хромая девушка держала бы мой качественный тремор в своей горячей руке и поправляла бы серую подушку, наклоняясь низко-низко и касаясь волосами старческой пошлой ухмылочки. За окном простиралось бы прекрасное серое ничего, ибо там и правда ничего, просто серый туман или сигаретный дым. А утром я даже не вспомнил бы, твердый у меня был вечером стул или жидкий. Но, увы, я всё помню. До мельчайших деталей.

Лили не всегда была толстухой. А я никогда не был красавцем (так считала моя мать, у нее высокие эстетические идеалы, да). Но, даже когда Лили стала втрое шире, я никогда не ходил налево. Лили ведь растолстела от детей. От моих детей. От наших детей. Когда я впервые привел Лили домой, чтобы познакомить с единственным членом семьи, мать отнеслась к ней холодно, подвела к последнему постеру Майкла и сказала:

– Он умер, – и это была правда. А вот после мама соврала: – Мой сын тоже замечательно поет и хочет стать юристом.

– Мне очень жаль, мэм, – ответила Лили.

Всегда ценил жену за немногословность.

Пока Лили смотрела старые постеры с немного помятым Майклом и листала семейный альбом, сидя в гостиной на диване, я помогал матери на кухне.

– Неужели на рыбзаводе никого не нашлось лучше для моего славного Джексона? – разливая лимонад, спросила она с такой открытой материнской ревностью.

– Остальные вообще китаянки, – честно признался я. – Мам, Лили хорошая, и она беременна.

– Это точно твой ребенок?

Я тогда ненавидел мать целую минуту. Это была очень-очень долгая минута. Бывает быстрая жизнь, а бывают долгие минуты.

– Тот гондон точно был моим отцом? Мам, Лили хорошая. Правда.

Потом Лили и мама поговорили о предстоящей свадьбе, о яркой жизни и неинтересной смерти настенного идола, о моей ранней плеши, о том, что Лили обязательно родит будущего юриста, а после вместе помыли посуду. В общем, подружились.

Вместо юриста Лили родила Кэтти. Потом родилась Марша. Хорошие обычные девочки с очень средними способностями. Самые лучшие в мире девочки со средними способностями. И только после родился Эрл. Первые три года сын вообще не говорил, а потом сильно заикался. Всем стало понятно, что юристов в роду Данхиллов не будет. Как-то навестили мать (мы ведь жили в разных городах), та прижала внука к груди, заставила хорошенько высморкаться в клетчатый платок и бодро сказала:

– Эрл – отличное имя для строителя! И говорить много не надо. Эй, Эрл, ты замесил раствор? Да. Эрл, это ты положил эту чудесную ровную кирпичную кладку? Да.

Мы тогда смеялись. А Эрл назло всем взял и через полгода перестал заикаться, а потом оказалось, что у нашего сына большие математические способности, и не только математические. И вообще, маленький Эрл вдруг сделался таким, таким, как солнце. Вот заходишь в комнату – и видишь только Эрла, даже если он спит. Маленький Эрл стал огромным. Моя мать говорила Эрлу так:

– Если не вырастешь знаменитым математиком, заставлю тебя стать юристом!

Девочек я любил не меньше. Просто по-другому. Это только говорят, что всех детей любят одинаково. Вранье. Как можно любить одинаково разных людей? Вот и мы с Лили любили Кэтти как старшую дочь, Маршу как младшую, а Эрла как сына. Разве мы что-то делали неправильно?..

* * *

Верзила принес стакан воды. Если за эту работу неплохо платят, я тоже буду водоносом. Я напою Генри так, что забудет Руби и вспомнит вьетнамских детишек.

– Верзила, сколько ты получаешь за эту работенку? – как бы невзначай интересуюсь.

– Я волонтер, – отвечает чувак, который не может разозлиться как следует и вырасти всем назло.

Я так и знал.

– Я бы на твоем месте сбежал с каким-нибудь бродячим цирком. Тем более у тебя уже есть отличное сценическое имя. Карлики в цирке очень нужны, прямо-таки нарасхват.

– По-твоему, Джексон, я цирковой карлик?! – Верзила грозно машет руками, даже топает ногой детского размера.

Оказывается, и волонтера можно разозлить. А я уже и не надеялся.

– Нет, пока нет, – говорю. – Но ведь можешь им стать!

– Да сколько же воды тебе надо выпить, чтобы наконец-то все понять, а не доставать меня во время работы?!

– Я никуда не тороплюсь. В мае много дней, – отвечаю я и отворачиваюсь к серой стене.

Хотя можно не отворачиваться. Здесь все серое: потолок, пол, стол, стул, сортир, душевая, коридор, кабинет, лицо Главного, которое я напрочь забываю после каждой беседы.

– Джексон, – Верзила гладит меня по плечу. – Понимаешь, «Возрождение» – это начало твоей уже другой жизни. Но чтобы начать, надо оставить прошлое навсегда. Боли не будет, все сотрется. Прекрати себя винить. Это была нелепая случайность или продуманная закономерность, кто как уж думает. Знаешь, ты кажешься хорошим малым…

Немного смеюсь от слова «малый» и стряхиваю эту ложно-детскую руку с плеча.

– Я виноват. Я должен был пристегнуться и погибнуть вместе с ними. Мы вообще могли не попасть в аварию! Это я во всем виноват! Почему я жив, а они нет?! Почему не наоборот?

Слышу, как Верзила семенит к двери. Я снова один. Надо привыкать к тому, что всегда буду один. Главное, пересидеть май. В мае домой никак нельзя. В мае ни в коем случае. Единственное, хотелось бы знать свой нынешний диагноз, или в чем меня обвиняют, и прошли ли уже похороны…

При следующей нашей встрече Главный спрашивает:

– Вы точно пьете воды столько, сколько приносят?

– Да.

– Вы помните своих близких и день аварии так же отчетливо? Наше лечение не помогает, как думаете? – Коп сейчас без пистолета дыру у меня во лбу проделает, плохо, очень плохо прикидывается психологом, мать его.

– Я и не хочу ничего забывать. Я буду помнить всегда. – И в свою очередь тоже задаю вопрос: – Вы знаете, что такое любить?

– Разумеется. – Отворачивает серое лицо в сторону, явно не хочет продолжать говорить о себе. – Я готовлю вас к выписке в последний день мая. Вас очень ждут.

– Может быть, после похорон?

– Они уже прошли.

– Может быть, все-таки в ноябре? В мае цветет сирень. Мне нельзя в мае домой. Вы что, хотите, чтобы я действительно сошел с ума?!

Встает, ходит по кабинету. Снова садится напротив меня. Серая тень в сером кресле. У теней не бывает лиц.

– Я как раз таки хочу, чтобы вы, Джексон, не сошли с ума в будущем. Шизофрения неизлечима. Вы должны все забыть. Абсолютно все. Когда пьете воду, о чем думаете?

– О том, что в мае у моей толстухи Лили, Марши, Кэтти и Эрла дни рождения. Каждый год две недели в нашем садике цвела сирень, а мы отмечали четыре дня рождения. Лили пекла пироги, звонила мать, еще в апреле на чердаке были спрятаны подарки. В марте я всегда брал любую подработку, чтобы купить самые лучшие подарки…

– Стоп. Вы должны пить воду и ни о чем не думать. Глоток за глотком. И все забудется.

– Но я не собираюсь никого и ничего забывать! – Я не против копов, но этого серомордого хочу больно-пребольно пнуть или укусить.

– Сейчас вы выпьете стакан воды и расскажете все о том последнем дне с женой и детьми. Потом снова выпьете. И я покажу вам одно фото.

– А как же тест Роршаха? – прямо-таки стебусь над «психологом».

– Вам не нужны никакие тесты, – и протягивает стакан. – Пейте. Не думайте ни о чем.

Пью. Глоток за глотком. И думаю. В мае много дней. В мае цветет сирень. Меня зовут Джексон Данхилл. Я окурок в пепельнице. Пока непотухший. ПачкаDunhill пуста. Не пристегнул ремень – и теперь жалкий плешивый неудачник. Сколько еще меня будут окружать эти участливые рожи? Если останусь здесь волонтером, то ничего не будут платить. Но до ноября можно и волонтером. Верзила может выступать в цирке…

– Готовы? Итак, я слушаю.

Это был третий день мая. Май поразительный месяц, в нем столько дней. И четыре очень важных. Мы с Лили звали эти дни сиреневыми. Утром позвонила мать, сказала, что видела сон.

– Милый, это не просто сон. Это знак. Каждый раз, когда мне снился Майкл, у тебя в скором времени кто-нибудь рождался. Кто-то снова родится, уж поверь мне. Майкл был в шляпе. Он был в той самой черной шляпе, когда родился Эрл. Он был в той же шляпе, когда на свет появился ты. Вы с Лили хотите сделать мне сюрприз?

Никаких сюрпризов мы не планировали. Детей, забот и ипотеки вполне хватало. Мы собирались поехать на озеро на пикник. Не купаться. Вода еще слишком холодная. А рыбалку я не люблю со времен работы на рыбзаводе, боюсь, никогда не отмоюсь от этого запаха. Бедные китайцы, которые трудились вместе со мной на конвейере, они же просто протухли заживо, потому что не собирались уходить. Им просто некуда было идти: или на рыбзавод, или в коммунизм. До коммунизма было намного дальше. К тому же начальник смены по дешевке сплавлял им молоки, в Китае едят молоки, в Китае вообще всё едят. Болонку Руби съели бы, бедный Генри.

– Не отвлекайтесь. Кстати, Генри выписали пару дней назад, – сообщает Главный. – Он правильно пил воду.

– У Генри Альцгеймер, он счастливый хрен и ветеран «Агента Оранджа» с напалмом, – напоминаю я и продолжаю.

Лили приготовила много сэндвичей. С курицей, с ветчиной, с тунцом. С тунцом – для детей. Я надеялся, что они никогда не будут работать на рыбзаводе. Но мы так и не съели ни одного. Мы взяли мяч – для меня и Эрла – погонять в футбол, а для девочек бадминтон. А еще гамак, чтобы растянуть между деревьями. Пледы, кофе, печенье, фрукты, колу… Ничего не понадобилось.

Первую остановку сделали километров через тридцать. Там была заправка и минимаркет. Еды у нас было до черта, но Лили вздумалось почитать журнал. Журнал мод, ага. Вы когда-нибудь листали такие журналы? Там же, мать его, совершенно нечего читать. Думаю, Лили просто хотела посмотреть на тощих девиц, разодетых в пестрые тряпки, чтобы лишний раз понять, какая она сама безнадежная толстуха. Я люблю называть вещи своими именами: толстух толстухами, карликов карликами. Но вашего волонтера я назвал Верзилой. Ну так вот, мы купили глянцевых тощих девиц, пристегнулись, у нас ремни безопасности на каждом сиденье, я же работал как-то в автосервисе, да и дело это несложное: ремень – это вам не шрус, не кардан, не электрика…

– Не отвлекайтесь. Продолжайте.

Погода была замечательная. Не было еще той жары, когда хочется оттолкнуть продавца мороженого от прилавка и засунуть голову во фруктовый лед. Ни облачка. Слепило. А очки я не взял. У меня вообще-то нет солнцезащитных очков, они мне не идут. У меня лысина, а это еще то зрелище, не хотел лишний раз привлекать к себе внимание. Очки и лысина – это уже перебор. Раньше я носил кепку, но под кепкой плешь растет значительно лучше, там для плеши подходящие температура и влажность, поэтому стараюсь ее проветривать. Слепило, да, сильно слепило. Дети пели песню. Их бабушка научила, а кто ж еще? «Dirty Diana». Моя мать считает, что все песни Майкла годятся для того, чтобы петь их и взрослым, и детям.

– Это важная деталь? Как вы сами считаете? – Главному явно не нравится«Dirty Diana». – Итак, вы едете, и все хорошо. Дальше.

Да, все было неплохо. Потом дети захотели в туалет. Так уж они устроены, ребятишки, – если захочет один, то и другие тоже, за компанию. Пришлось снова заезжать на заправку. Лили повела всех в туалет. Они быстро управились. И уже шли к машине.

И тут на эту гребаную заправку приехала Джуди Уокер. Я сразу ее узнал, лишь вышла из машины. Даже не изменилась со школы. Не хотел столкнуться с ней нос к носу. Джуди была все так же красива, у нее была дорогая тачка и собачка, которую надо носить под мышкой. Мальтийскую болонку тоже носят под мышкой? Если да, то понятно, почему Генри ее так не хватает. Так вот. Было видно, что у Джуди все супер. У меня тоже все было хорошо, но хорошо совсем по-другому, Джуди этого бы никогда не поняла. Я видел, как она сморщилась, когда увидела Лили. Тогда представил, что Джуди скажет о моей мерзкой лысине и ржавой машине.

– Вам было так важно мнение Джуди?

Нет. Дело не в ее мнении. Я боялся, что сам увижу себя и Лили такими, какие мы есть. Я ведь от тоски по Джуди обратил внимание на Лили. Это потом у нас родилась Кэтти. А сначала просто хотел забыть Джуди, хоть с кем. Вы любили когда-нибудь?

– Разумеется. Скажите, Джексон, после того как Джуди над вами посмеялась, опозорила перед всей школой и отвергла, вы продолжали любить ее? Вы не переставали любить Джуди Уокер ни на минуту? Правда? – Коп задает такие сложные вопросы, что чувствую себя преступником.

Да. Я понял это там, на стоянке. Что женился по глупости, по залету, на некрасивой нелюбимой женщине, которая родила мне детей. Я пытался сбежать от себя, от своей мерзкой лысины, от ржавой тачки, от чокнутой матери, помешанной на Майкле. Боялся, что, если Джуди подойдет ко мне и улыбнется, тут же стану, мать его, гондоном. Поэтому отвернулся, дождался, когда Лили и дети окажутся в машине, сел и помчался прочь. От самого себя. Мы проехали пару километров, я давил на газ, не смотрел на спидометр, хотел назад, в свою убогую жизнь, на семейный пикник у озера, мне просто было не до ремня безопасности. Поворот налево, удар, дальше вы знаете. Я вылетел через лобовое стекло, но встал, мне даже не было больно, а вокруг все пылало. Я стоял в огненном кольце и видел, как в машине горят мои дети и Лили с журналом мод в руках. Я пошел к ним сквозь огонь, а потом очнулся здесь. В комнате, в которой живу сейчас, рядом со мной сидел карлик. Скажите, почему вы не платите денег Верзиле, знаете, сколько зарабатывают карлики в цирке?

Главный протягивает стакан воды. Пью. Глоток за глотком. Меня зовут Джексон Данхилл… Подходит к серому шкафу и достает серую папку.

– Вы помните все дни рождения жены и детей? – Копы всегда задают глупые вопросы, на то они и копы.

– И все подарки, которые подарил, – отвечаю заранее.

Серая тень протягивает фотографию. Сколько лет мы с Лили не распечатывали фотки? Но здесь свои методы. Смотрю на снимок. За столом сидит моя семья, в распахнутое окно нагло лезет сирень, мать прислонилась к дверному косяку, бледная, как Майкл. На столе салат, жареная курица, перед пирогом со свечами Марша – с эффектом красных глаз. А я, понятное дело, снимаю.

– Вам ничего не кажется странным, Джексон?

– И подозрительным тоже не кажется. – А сам чуть не плачу, почему не замечал, что мать выглядит уставшей, у нее же огромные черные круги под глазами (панда-мать, а не Джексон-гёрлз). – Мы поедим салат и курицу, а потом Марша задует свечи, мы уже подарили дочери новый джемпер и ролики, видите, она его надела, но выглядит не очень-то довольной. Вот только зачем сидеть в джемпере за столом, если утром была в платье. Но девчонки – они такие, им постоянно надо переодеваться.

Главный качает серой тенью, которая у него вместо головы.

– Почему вы сопротивляетесь? Поверьте, вы будете счастливы. Просто внимательно посмотрите на фото.

– Это фото с прошлого дня рождения моей дочери Марши, ей исполнилось восемь лет. Мы подарили ей джемпер и ролики. Я много работаю, я не помню, как приглашал мать, наверное, это сделала Лили. Толстухи – они своенравные, вы разве не замечали?

– На сегодня хватит. Завтра мы посмотрим фотографии со дня рождения Эрла. В его последний день рождения какая была погода, припоминаете?

– Еще бы! Редкий случай, чтобы с неба падал град с голубиное яйцо. Во дворе половина шаров полопалась, а сирень так просто вся осыпалась. А потом был ливень, подтопило подвал, я включал насос…

Главный зовет Верзилу. Тот ждет меня за дверью после каждого сеанса.

– Вместо ужина двойная порция воды. Джейсон, пейте и ни о чем не думайте…

Вечером какая-то женщина кричит: «Это не я, вы врете, вы все врете!» В «пепельнице» нет часов. Но ведь ужин подают не в полдень. Верзила по-прежнему не хочет сбежать в бродячий цирк. А я смотрю в серое ничего за окном и спрашиваю:

– На каком мы этаже?

– Посередине, – отвечает Верзила.

– А конкретно?

– Конкретно посередине.

Карлики – очень сложные люди, особенно волонтеры.

После второго стакана тянет в сон. Я вижу Джуди. Она прикасается ко мне голой грудью, долго рассматривает плешь, хохочет и спрашивает: «Какой же ты мудак, Джексон, неужели ты думал, что с годами полюбишь Лили?» А может, это вовсе не сон. В воду что-то подмешивают. Возможно, это лекарства Генри, которые тот забыл забрать с собой при выписке. «Пепельница» – благотворительное заведение, лекарства Генри вполне сгодятся. И волонтерам здесь не платят, пока наступит ноябрь, банк заберет дом, и я снова буду спать в одной комнате с мертвым вечно живым Майклом.

Главный показывает очередное майское фото. Вот Эрл. Вот моя нелюбимая толстуха, вот любимые дочери от нелюбимой женщины. Погода стояла – загляденье! Мы все в шортах. Меня не видно, но на мне были шорты фирмыAbibas, сшитые коммунистами – родственниками китайцев, работавших на рыбзаводе. Вот я и Лили жарим стейки на совсем новеньком барбекю.

– Вчера вы говорили, что был град размером с голубиное яйцо, – говорит тень Главного, качая ногой: явно нервничает.

– Вы видели когда-нибудь голубиные яйца? Я, например, нет. – Громко смеюсь: такой глупый коп, такой психованный психолог, такой несвятой священник.

– Сколько шаров вы тогда надули для Эрла?

– Шесть шаров, по количеству лет, мы всегда так делали.

– А вас не смущает, что шаров на фото семь? – Тень будто смахивает паутину с лица, и я вижу такие яркие, большие глаза, тонкую переносицу, умный высокий лоб, длинные волосы.

– Нисколько. Математические способности были только у Эрла. А мы с Лили просто просчитались. Но ведь приятно получить лишний шарик, да?..

Я не особо люблю карликов. А карликов с участливыми лицами – тем более. У Верзилы вместо лица – прокисший йогурт, вот как сопереживает.

– Джексон, если будешь цепляться за воспоминания, в будущем тебя ждет шизофрения. А это заболевание не лечится. – Верзила держит меня за руку, сейчас я так хочу назвать его Эрлом.

– Но разве может быть будущее без прошлого? – спрашиваю я.

– Да. И замечательное. Но у тебя еще есть время.

Главный – странный психолог. Психологи учат людей жить с потерей. А тень просит меня забыть, но ведь память – это всё, что у меня осталось. Вот такими мыслями я делюсь с несостоявшимся артистом цирка.

– «Возрождение» может дать будущее, только стерев начисто память. Эх, Джексон, Джексон. Я помогу тебе. Попроси у Главного свое последнее фото, раз уж ты не умеешь считать свечи и шары. Это крайняя мера. Но тебя так ждет мать, а мы не можем вручить ей тебя вот такого.

– Мать? Как она? – Я удивлен, ее ведь всегда больше волновал прах Майкла, чем моя жизнь. – Как она? Держится? Похороны свалились на нее одну.

– И отец. Он кажется мне хорошим малым…

Отлично, вот закончится май, и я наконец-то познакомлюсь со своим непутевым отцом. «Привет, пап, – скажу я, – меня уже поздно учить ходить, подтирать задницу и делиться игрушками, но все-таки здорово, что ты больше не гондон. Я всю жизнь любил Джуди, но у тебя было трое внуков. Может быть, у тебя есть математические способности или ты заикался в детстве?..»

Глоток за глотком. Глоток за глотком. Фото за фото, день рождения Лили, день рождения Кэтти, она родилась на два месяца раньше срока и на сто лет раньше погибла. Но теперь я не хочу потухнуть в пепельнице, возможно, отец сможет меня раскурить. Я возьму его фамилию и перестану быть окурком Данхилл. Завтра – последний день мая, сирень отцвела, голуби вместо яиц снесли град, у меня ни одной царапины, а вокруг огонь. Но меня ждут, нет, меня не вылечили, от таких потерь не лечат, но меня ждут мать и отец. Я буду благодарен Майклу за дурацкое имя, которое путают с фамилией. Его песни будут звучать во мне вечно. Наверное, мать действительно хотела, чтобы я стал юристом.

Я все-таки запомню твое лицо, Главный коп. Вдруг пригодится? Явки, пароли, допросы с пристрастием, мальтийская Руби со скулящим Генри в розовом ошейнике под мышкой, размытые силуэты моих любимых детей, написанные сиреневой акварелью, стройная жена Лили, чужая толстуха Джуди, живой Майкл и мертвый я – на постере. Глоток за глотком. Три стакана подряд.

– Покажите мою последнюю фотографию. – Я просто следую инструкциям самого большого парня в мире. – Это был второй день мая, я курил сам себя, сидя в садике возле еще нераспустившейся сирени, завтра мы должны были поехать на озеро…

Главный протягивает снимок. Очень-очень странный снимок. Мужик в такой же, как у меня, футболке и джинсах, рядом разбитая машина – точь-точь моя ржавая семейная помойка, красное пятно на асфальте, рыдающая толстуха – вылитая Лили, – дети, так похожие на моих Кэтти, Маршу и Эрла, копы, спасатели, медики… Я вглядываюсь, вглядываюсь, вглядываюсь… И вижу.

– Вы все поняли? Вы узнаете этого человека? – Главный тыкает в кровавое пятно на асфальте (я киваю). – Почему же вы не плачете? Надо поплакать, надо, Джексон.

– Так ведь не над чем. Это самый счастливый майский день. Подумаешь, погиб всего-навсего один плешивый придурок, который сбегал сам от себя, забыв о ремне безопасности. Эту машину, мать ее, даже можно починить…

– Вы не хотите оплакать самого себя? Разве вам сейчас не больно? – Это не психолог, наконец-то я его раскусил, и не коп, и даже не священник.

– Мне не больно. Я счастлив. Я был Джексоном Данхиллом, я прожил долгих тридцать два года и не воевал во Вьетнаме, у меня не было шизофрении и не будет Альцгеймера, я думал, что стал окурком, но от меня остался не пепел, от меня остались искры, которые будут гореть много-много лет. Правда, май – самый замечательный месяц?

– Правда. Сегодня последний день мая. И это ваш день. Надо поторопиться, вас очень ждут. Кстати, а вы сами хотели бы стать юристом?..

Тень исчезает, серый туман обступает меня, сдавливает со всех сторон, но я запомню этот голос навсегда. У меня было все. И у меня осталось все! Я жалею только об одном. Что у меня нет постера с Верзилой…

Тесно. Жарко. Мокро. Меня бьет по заднице здоровый мужик в перчатках. Я кричу. Красивая женщина, намного красивее Джуди, показывает мне большую грудь. Сует мне сосок в рот. Какая горячая штучка! Стоп. Это же молоко. Я не перевариваю лактозу, но грудь такая теплая и родная, что я сосу жадно и глотаю. Глоток за глотком. Глоток за глотком. Глоток за глотком…

Мы с родителями каждый вечер смотрим новости. Мой отец – юрист и всегда смотрит новости. Моя мать – жена юриста, и на ужин у нас всегда свежие новости и что-нибудь диетическое. Где-то произошло землетрясение. Умер последний ветеран Вьетнамской войны. Найдено лекарство от болезни Альцгеймера. Один парень по имени Эрл Данхилл, если я правильно расслышал, получил премию Абеля по математике. Он совсем еще молодой. Я его знаю, точно знаю… Нет, откуда бы? Мы даже живем в разных странах. Это просто дежавю, просто показалось. У меня нет математических способностей. Я люблю песни Майкла Джексона, хоть он давно умер. Не выношу запах рыбы. У меня никогда не будет шизофрении, я пью много святой воды из-под крана. Я родился в последний день мая. В мае так много дней, но я выбрал именно этот.