Под вечер небо накрылось стариковским одеялом низких серых облаков. Грязная вата была напитана влагой, сочилась мелким гадким дождем. Фомин оступился, едва не подвернув ногу. Негромко чертыхнулся и понял, что едва различает дорогу во внезапно подступивших сумерках.

– Не падай только, – сказал Качур, не оборачиваясь и не замедлив своего размеренного шага. – Почти пришли уже.

– Что, в самом деле? – вяло удивился Фомин. – Как-то слишком скоро. Я думал, нам еще топать и топать.

– Да нет, – ответил Качур, как бы разом подтвердив и опровергнув сказанное. – Тут рядом, сразу за перелеском, деревня пустая стоит. Ночь под крышей переждем, а утром дальше двинем. Не знаю насчет тебя, а мне вот роздых нужен.

По прикидкам Фомина, сухощавому, невысокого роста проводнику было за пятьдесят, однако его верблюжьей выносливости оставалось только позавидовать. Отставной вояка, судя по выправке, из каких-нибудь реально специальных войск. Привык, видать, кочкой прикидываться, а у самого рюкзак чуть не вдвое больше. Одет в болотного цвета штормовку, мешковатые штаны, видавшие виды «егеря». В сравнении с ним Фомин в своей парке цвета морской волны, джинсах и «рейнджерах» выглядел типичным столичным пижоном, зашедшим в лесочек попинать мухоморы. А в провинции столичных пижонов не любят, если не сказать хуже. В этом Фомин убедился на собственной шкуре. Черт, не стоило садиться к привокзальному бомбиле, ясно же было – такая уголовная харя, некуда клеймо ставить…

Он осторожно коснулся левого виска, чуть повыше брови. Опасался повторной вспышки пронзительной боли, однако не почувствовал ничего. Вообще ничего. Голова была как чужой, посторонний предмет. И рука тоже.

Ладно. Раз не болит – это, наверное, хорошо.

Плохо, что в памяти провалы. Даже не отложилось, как все-таки сумел добраться до Качура. Ну, добрался – а толку с того? Без камеры, без денег, без телефона. Без нихрена, короче. Странно, но о том, чтобы вернуться обратно, речь даже не заходила. Качур отнесся с пониманием. Поглядел сочувственно, покряхтел, а затем выкроил Фомину кое-что из собственных запасов. И отправились, как было условлено…

Они наконец вышли из сумрачного осинника в пустое голое поле, и Фомин увидел в отдалении серые крыши приземистых домов, уныло мокнущих в бурьяне. Деревня была небольшая, десятка полтора дворов. Во взорах черных окон не виднелось и проблеска жизни.

В начале улицы, в чепыжах, чернел исполинский гусеничный трактор, похожий на сожженный танк. Качур миновал два крайних дома, направился прямиком к тому, где в затейливый узор наличников были вплетены пятиконечные звезды. Этакая колхозная эклектика. Не иначе, председательский дом. Качур поднялся на крыльцо, уверенно отворил дверь. Пронзительно взвизгнули петли – Фомин непроизвольно поежился.

– Мир вам, хозяева, – сказал Качур, переступив порог. – Заночуем мы у вас. Утром дальше пойдем.

В избе никого не было, разве что мыши, забившиеся в щель при появлении незваных гостей. Фомин, вошедший следом, тихонько хмыкнул, покрутил головой.

– Какие хозяева? Ты вроде говорил, что деревня заброшена.

Качур пожал плечами.

– Дом старый, хозяев помнит. Значит, считай, они по-прежнему тут.

Чудной он все-таки был дядька, себе на уме.

Качур скинул рюкзак, примостил его на лавку в углу. Достал фонарь, переключил в режим ночника, поставил на стол. Затем сел и принялся расшнуровывать ботинки. Буркнул, не глядя на Фомина:

– Ну, что встал, располагайся. До света еще долго.

– Где располагаться? – озадачился Фомин.

Из всей обстановки тут были стол да лавка, которую уже облюбовал Качур. И холодная туша русской печи, занявшая треть помещения.

– Да хоть на печи прикорни, – сказал Качур. – Или посмотри, может, в горнице что найдешь.

– Где?

– Ну, в другой половине.

Фомин прошел за загородку. Там оказалось совсем пусто, только увечный колченогий стул возле окна, и тут же, на подоконнике, – жестянка, полная истлевших окурков и обгорелых спичек.

М-да, скудно у деревенских было с досугом…

Так, а там что у нас такое?

В окне дома поодаль, через улицу, мерцал тусклый огонек, словно кто-то неведомый украдкой запалил свечку.

– А ты говорил, никто здесь не живет, – упрекнул Фомин.

– Не живет, – подтвердил Качур.

– А там кто? – Фомин указал на окно. – Туристы? Тоже как бы случайно сюда забрели на постой? Или прежние хозяева вернулись?

– Нет там никого, – сказал Качур ровным голосом. – Морок это.

Фомин ему, конечно, не поверил.

– Пойду гляну.

Он было поднял свой рюкзак, но Качур его остановил:

– Не ходи. Ночь на дворе. Не стоит тут в потемках по чужим домам шастать.

– Не страшно, у меня фонарь есть, – отмахнулся Фомин. – Или случится чего?

– Может, и ничего, – сказал Качур. – Но лучше не надо.

– Темнишь ты, дядя, чего-то.

– Не я темню, ночь темная.

– Притомил уже загадками говорить.

Качур бросил на упрямого спутника короткий косой взгляд, смиренно вздохнул:

– Ну, как знаешь, держать не стану. Но я тебя предупредил.

– Ага, – сказал Фомин. – Ты предупредил, а я принял к сведению. Есть что добавить?

– Нет.

– Ладно.

Фомин достал из рюкзака фонарик, вышел за дверь.

Дождь перестал, над землей стелился туман, серебристый в свете выкатившейся из-за облаков луны. Было безветренно, тихо, лишь трава шелестела под ногами. Темные силуэты домов замерли в угрюмом ожидании.

Вот бы сюда GoPro, таких криповых кадров можно было бы наснимать – не хуже, чем у топовых Youtube-сталкеров, исследующих всякие глухие и жуткие места. Да хоть бы смартфон, на худой конец…

«Нету камеры, – сказал он себе, – забудь. Да и все равно – не за этим пошел. Это так, попутный сюжет бонусом…»

Дом оказался дальше, чем представлялось при беглом взгляде из окошка. Фомин брел по колено в тумане, звук шагов странным образом двоился, доносился то сбоку, то сзади. Будто кто-то крался по пятам. Может, Качур? Не усидел на месте, отправился следом?

Фомин стал на месте, оглянулся, поведя вокруг лучом фонаря.

Никого.

Он повернулся обратно, сделал шаг – и остановился опять. Огонек, привлекший его внимание, погас.

Так, и что теперь? Фомин напряженно таращился в темноту, раздумывая, не следует ли вернуться. Потом представил себе усмешку, которой его встретит Качур – мол, а я тебе говорил… Да к черту.

Он зашагал вперед.

Дом, в окне которого ему привиделся свет, оказался заколочен. Три широких доски надежно прибиты поперек входной двери. Фомин посветил фонарем на окна – стекла были целы, за ними стояла непроглядная чернота.

Может быть, не этот дом? Может, другой – дальше по улице?

Нет, вряд ли…

Фомин все-таки пошел к следующему дому. Обнаружив, что и у того двери забиты, нисколько не удивился. Конечно, так оно тут и должно быть…

Он заходил все дальше вглубь деревни, пока глиняная колея не вывела его на край оврага, обнесенный изгородью. Улица кончилась у покосившегося столба, имевшего вид заглавной буквы «А». На обрывке провода, почти касаясь горизонтальной перекладины, висел здоровенный рогатый череп. Коровий, наверное. Суровые, однако, тут жили колхозники.

Фомин постоял у изгороди, завороженно пялясь в провалы пустых глазниц. Затем все-таки повернул обратно. На ходу он придумывал, что станет отвечать Качуру, если тот вздумает отпустить какую-нибудь колкость. Сам не заметил, как дошагал до ржавых останков трактора в начале деревни.

Помедлил, соображая, как так вышло, что проскочил мимо нужного дома. Должно быть, всему виной этот треклятый туман. Здесь туман сделался гуще, уже в трех шагах ничего нельзя было разглядеть, луч фонаря увязал в клубах плотной хмари.

Фомин снова повернулся и пошел, стараясь держаться направления. Дорога, как назло, совсем испортилась в тумане, под ноги то и дело подворачивались кочки, комья сухой глины. Фомин сбивался с шага, терял дорогу, мотался из стороны в сторону, утыкаясь то в заборы, то в колючие кусты. Почти ощупью нашел какой-то дом, на удачу – не заколоченный. Но не тот, где остался Качур.

Да и пофиг.

Фомин отворил дверь, оборвал занавеску пыльной паутины в сенях, прошел в чистую половину. Осмотрелся, выхватывая пятном света отдельные предметы скудной обстановки. Печь, стол с парой табуретов, дощатая лежанка, застеленная сомнительной дерюгой. На полочке в красном углу стояла икона в жестяном окладе – лик святого, потемневший от лампадочной копоти, сделался совершенно неразличим. Рядом лежала сильно потрепанная книжица. Фомин подошел ближе, взял книгу в руки, раскрыл на титульном листе. Там значилось: «Псалтирь въ русскомъ переводѣ, С.-Петербургъ, Синодальная типографiя, 1913». Букинистический экземпляр. Но сохранность аховая, в руках рассыпается. Один лист вывалился, кружась, спланировал на пол.

Ну вот…

Фомин положил книгу на стол, затем подобрал выпавший лист. Текст на странице был на церковнославянском, смысл некоторых слов угадывался весьма приблизительно.

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит.

На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя.

Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего.

Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста.

Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна.

И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.

Надо же, как витиевато и глубокомысленно… И как будто даже в тему.

Фомин присел к столу, сверился по нумерации страниц, приладил недостающую на положенное место. Может, еще кому-то послужит.

Он посмотрел в окно. Там, снаружи, колыхался туман, в нем блуждали неприкаянные тени, нашептывали бесплотными голосами тоскливые колыбельные.

И когда же, наконец, развиднеется?

Фомин сунул руки в карманы парки и привалился к стене. В который уже раз спросил себя, а что он тут, собственно, делает? Зачем приперся в эту глухомань? Ради невероятного сюжета, который порвет интернет? Или за чем-то иным?

Вот бы кто подсказал…

Прошлой осенью Фомина в конце концов выперли из редакции, потому что, ну ладно, коллега, мы все понимаем, такое горе, но сколько можно, надо бы и совесть иметь… Он даже не сильно огорчился, неприязнь взросла обоюдная, самому надоело. Решил попытать удачи на фрилансерской стезе. Удача, впрочем, не спешила проявлять взаимность, как и все последние годы. В общем, быстрого взлета к успеху не случилось, дела шли ни шатко ни валко. Нынешнюю искушенную аудиторию сложно чем-либо удивить, знаете ли. Фомину требовался шанс, какой-нибудь поистине уникальный сюжет.

Шанс ему подкинул Шатун, совершенно неожиданно. Месяц назад добрые знакомые зазвали Фомина в гости, отметить день рождения главы семейства. Там же оказался бывший сокурсник Фомина, Матвей Шацкий. В годы студенчества он с гордостью носил прозвище Шатун, полученное за любовь к походам по разным диким местам. Фомин с ним и в институте тесной дружбы не водил, а после выпуска виделся буквально пару раз. Но тут, после отгремевших тостов и именинного торта, они сели рядом, выпили, вспомнили былые времена, разговорились за жизнь. Семья, работа, всякое такое.

Шатун поинтересовался про семью без задней мысли, просто так, из вежливости. Но угодил этим заурядным вопросом в самое больное место. Фомин помрачнел, опрокинул сразу полстакана, залпом, даже слезы выступили. Жена и малолетняя дочь Фомина летели из Египта тем самым злополучным рейсом № 9268, что был взорван над Синаем фанатичными игиловцами.

– Прости, – сказал Шатун. – Я не знал…

– Да ты тут ни при чем, – угрюмо буркнул Фомин. – Просто, понимаешь, они же в Турцию сперва собирались. А я им в Египет тур купил, хотел как лучше. Теперь постоянно думаю: ну на хрена? Ну, слетали бы еще разок в Анталию, разницы, по сути, никакой. Зато все было бы хорошо…

– Соболезную, – сказал Шатун. Он явно испытывал неловкость от разговора.

– Ага, спасибо, – сказал Фомин. – Ты уж извини, что я вот так на тебя это вывалил. Сам-то как? Женат?

– В разводе.

– А дети?

– Сын. В третий класс перешел.

Помолчали. Хозяева дома приглушили освещение, включили музыку. Плейлист был ностальгический, в стиле дискотеки восьмидесятых. Заметно нетрезвая блондинка, сидевшая напротив, посылала какие-то двусмысленные сигналы – то ли ему, то ли Шацкому. Томно закатывала глаза, надувала губки, вздыхала, хихикала. Губки у хмельной нимфы были что надо – пухлые, яркие, словно она уже выпила всю кровь и все соки из по меньшей мере двух мужей. Фомину нисколько не улыбалось стать третьим, он решил не обращать на хищную красотку внимания. Продолжил разговор с Шацким, сменив тему:

– По-прежнему в походы ходишь?

– А как же, – кивнул Шатун. – Каждое лето по новому маршруту. Куда-нибудь подальше от хоженых троп. По северу в основном. Такие интересные, а то и реально жуткие места попадаются – в кино не увидишь.

– Правда? – спросил Фомин. Он просмотрел добрую дюжину походных роликов на Youtube, ни одним не впечатлился. – Например?

Шатун помедлил с ответом.

– Да вот хоть этим летом было у меня приключение. Только не уверен, стоит ли тебе про это рассказывать…

– Давай, раз уж обмолвился, – подбодрил Фомин. – Не томи.

Рассказчик из Шатуна оказался так себе. Парням с Youtube он был явно не конкурент. Зато в его истории был потенциал, хотя Фомин понял это не сразу.

Шатун завел издалека:

– В общем, на лето начальник дал мне всего две недели отпуска. А другие две обещал дать на Новый год. Сказал, хочешь целый месяц – бери в ноябре. Пришлось соглашаться на две недели, на хрена мне отпуск в ноябре – пойти некуда, сплошная слякоть, и темнеет уже после обеда. Так что в этот раз я слишком далеко не забирался, решил по Глебовскому району пройтись, у меня там дед с бабкой когда-то жили…

– Это где такой Глебовский? – спросил Фомин.

– Город Глебов, – уточнил Шатун. – От Усть-Шексны километров семьдесят на север, в сторону Череповца. Натуральный медвежий угол, деревень вымерших без счета. А ведь там, возле Хмарово, до конца девяностых военная часть размещалась, потом ее оттуда вывели.

В военной части Фомин побывал один-единственный раз – на сборах. Одно из самых унылых воспоминаний в жизни.

Шатун, похоже, заметил, что собеседник теряет интерес к рассказу, и это его задело.

– Короче, военную часть вывели, а после организовали на территории некий охраняемый объект.

– Секретный президентский бункер, – не удержался Фомин.

– Не угадал, – криво усмехнулся Шатун. – Круче. – Он наклонился ближе к Фомину и, понизив голос, спросил: – Слыхал что-нибудь про ферму трупов?

– Чего? – Фомин даже подумал, что ослышался. – Какую ферму?

– Ферма трупов, – повторил Шатун громче. – По-другому еще называют лабораторией тафономии. Или судебным кладбищем. Хотя какое, к херам, кладбище, никого там не хоронят. Трупы прямо на земле раскладывают, под открытым небом. Некоторые, правда, накрывают проволочными коробами, чтобы зверье не добралось. А другие – наоборот, оставляют ничем не прикрытыми. И наблюдают, что происходит. Как мертвые тела разлагаются, как их падальщики дербанят. И все детально фиксируют во имя науки. Эксперты, курва мать, патологические, – прибавил он с чувством.

– Я вроде про что-то такое читал, – сказал Фомин осторожно. – А может, в кино видел. Или в сериале. В этом, как его, «Место преступления».

– Ты, может, в кино, а я – в натуре, – сказал Шатун. – Эти фермы трупов на самом деле существуют. В Америке их штук пять, запросто можешь сам адреса найти в интернете.

– Так то в Америке.

– А мы чем хуже? У нас только все засекречено, как обычно, поэтому никто не знает.

– И где они трупы берут?

– Говно вопрос. В моргах бесхозных покойников до хрена. Бомжи, старики одинокие…

– Вот честно, в голове не укладывается, – признался Фомин. – Как ты туда попал?

– А я и не попал, слава богу, – сказал Шатун. – Только малость сторонкой походил, посмотрел из лесу в бинокль. Один хороший человек из местных меня остерег близко соваться. Объект под охраной серьезного ЧОПа, те парни совсем отбитые, из ветеранов горячих точек. К тому же там вонь страшная до небес. В общем, до сих пор пробирает, как вспомню…

Фомину подумалось, что история сильно смахивает на выпуск передачи одного известного телеканала, посвященный ужасным и загадочным тайнам. Пару раз он и сам писал для них сценарии, водился такой грех.

– Может поделишься контактами того хорошего человека, – попросил Фомин. – Ну так, на всякий случай.

Шатун посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

– Ладно. Только если вдруг он с тобой дела иметь не захочет, лучше тогда и не настаивай. Мужик он особенный, клиническую смерть пережил, с того света вернулся. И стал после этого вроде как экстрасенс и где-то даже медиум. Людей насквозь видит.

– Это нестрашно, – сказал Фомин. – Экстрасенсов с медиумами я, знаешь ли, всяких встречал. Имею представление, как с ними общаться.

– Нет, – мотнул головой Шатун. – Таких, как он, не встречал точно…

Качур вывел Фомина из сумеречного забытья, демонстративно бросил под ноги его тощий рюкзак.

– Поднимайся, – сказал он, глядя куда-то мимо Фомина. – Надо дальше идти.

В окошко сочился жидкий серый свет, туманная хмарь развеялась.

– Ты где был? – спросил Фомин. – Я вчера в оба конца по улице прошел, а дом как сквозь землю провалился. Такой туман был, я чуть совсем не потерялся.

– А и мог, – согласно кивнул Качур. – Говорил же тебе, в доме оставайся. Не послушал. Ладно еще, что тут укрытие нашел. Считай, повезло.

– Не объяснишь, что за чертовщина тут творится?

– Нет. Сам дойти должен.

– Ладно, – сказал Фомин, поднимая рюкзак. – Дорогу хоть покажешь?

– Конечно. Затем с тобой иду.

При свете деревня как будто съежилась. Дома приникли к земле, придавленные низким тяжелым небом. Вся улица просматривалась из конца в конец. И как тут можно было заплутать, уму непостижимо…

Они ненадолго остановились возле столба с рогатым черепом.

– А это здесь зачем? – спросил Фомин, не особенно рассчитывая на ответ.

– Чтобы чужие не прошли, – ответил Качур. – Те, кому не положено.

– Опять загадками говоришь, – попенял Фомин.

Качур только пожал плечами.

Они спустились по косогору в овраг. Ручей был узкий, Качур его просто перешагнул, а Фомин отчего-то замешкался. Ноги приросли к месту, словно требовалось шагнуть в бездну.

Качур, повернувшись спиной, стоял на той стороне. Просто ждал молча.

Фомин крепко зажмурился, сделал шаг. Это оказалось совсем нетрудно. На следующем шаге он открыл глаза. Качур неторопливо поднимался вверх по склону, ступая боком, как лыжник. Фомин двинулся следом.

Почти сразу за оврагом начинался лес. Не просто лес – жуткая, сказочная чаща. Качур вел Фомина по едва заметной тропе, вероятно, протоптанной неведомым зверьем. Совсем не похоже, чтобы в эту чертову глухомань захаживали люди. Разве только хтонические твари с непарным числом конечностей…

– Может, по нормальной дороге стоило пойти? – спросил Фомин.

– По нормальной дороге только до КПП дойти получится, – ответил Качур. – А там – охрана с оружием. У всех пропуска спрашивают. Есть у тебя пропуск?

– Нет.

– И у меня нет.

Они пробирались все дальше. Лес дичал, цеплялся крючковатыми лапами, грозил выцарапать глаза, содрать кожу, переломать ноги. Качур непреклонно пер вперед, словно лось. Фомин механически тащился следом, отставая на пару шагов. Ощущение пройденного расстояния он давно потерял. И другие ощущения, кажется, тоже. Обронил, как бумажник в метро, и сам не заметил когда…

Качур остановился. Внезапно, Фомин едва не уткнулся ему в спину.

– Потише, – негромко сказал Качур. – Мы уже рядом.

Фомин посмотрел поверх его плеча. И впрямь, лес впереди редел, в просветы между деревьями виднелся забор из сетки-рабицы.

– Значит так, – проговорил Качур, – поясняю диспозицию. Я тебя к дальнему углу привел. Вон там, под забором, лаз есть, через который звери на территорию пробираются. До бывшего офицерского дома, где теперь лаборатория, отсюда примерно километр. Живые есть только там. На территорию они обычно выходят раз в день, для контрольных тестов. А так в основном через камеры наблюдают.

Бегло глянул на Фомина, опять не задержавшись взглядом.

– Готов? Тогда скинь рюкзак под елку, и пошли.

Чем ближе они подходили к забору, тем сильнее морщился Качур, и Фомин не сразу сообразил почему. Остановившись возле забора, Качур указал Фомину на прорытый зверями подкоп.

– Полезай.

Опустившись на четвереньки, Фомин протиснулся в узкий лаз. Выбравшись из ямы по другую сторону забора, он не стал дожидаться провожатого, пошел дальше. Что-то влекло его вперед. Натурально тащило. Любопытство? Нет, нечто иное…

Наконец он был там, куда так стремился попасть. На таинственной ферме трупов. В зловещем царстве распада.

Повсюду, насколько хватало глаз, лежали мертвые тела. Много тел, десятки. На бывшем плацу, на спортплощадке, на полосе препятствий. В разных позах – навзничь, ничком, на боку. Разной степени разложения. Кишащие червями, сочащиеся гнойной жижей. Почерневшие, раздувшиеся – и иссохшие до скелета. С обглоданными лицами, с выеденными внутренностями. У некоторых недоставало конечностей.

Здесь должен был стоять адский смрад, здесь даже трава пожухла от пропитавшего землю трупного яда. Но странное дело – Фомин не ощущал гнилого запаха падали. Ни запаха, ни отвращения – ничего. Абсолютно ничего. Все чувства притупились, причем уже давно.

Мимо Фомина прошагал Качур, его лицо скрывала маска респиратора. Он спустился в низину, где прежде был стрелковый полигон. Теперь там рядами стояли продолговатые короба из мелкой проволочной сетки. Качур остановился возле крайнего, жестом поманил Фомина ближе. Когда Фомин подошел, Качур ногой опрокинул короб набок, явив взору разлагающийся труп.

– Смотри, – велел Качур глухим, утробным голосом. – Ведь за этим сюда шел.

Фомин не мог ослушаться. Смотрел на страшное лицо в багровых отеках, на оскаленные зубы, на промятый с левой стороны череп. В пустой глазнице что-то шевелилось. Белесое, гадкое…

Фомин вскинул руки, схватился за голову, закрываясь. Но поздно, слишком поздно. Тяжкое осознание обрушилось на него могильной плитой. Нет, завопил он безмолвным криком. Не может быть. Такого просто не может быть. Вот же он я. Стою прямо тут, смотрю в лицо смерти…

Качур приладил короб обратно.

– Вот как оно бывает, – молвил он, ненадолго стащив с лица маску, как снимают шапки на кладбище. – Вся идут во едино место: вся быша от персти и вся в персть возвращаются.

Теперь Качур смотрел на Фомина прямо, взгляда не отводил.

– Ну что, нагляделся? Тогда пошли-ка отсюда, пожалуй. Не то сейчас набегут эти, некроманты новоявленные, объясняйся еще с ними. А мне, понимаешь, не с руки.

Фомину было все равно. Он покорно побрел вслед за Качуром обратно к звериному подкопу. За забором провожатый направил Фомина на тропу.

– Тебе в ту сторону. Иди по тропе, никуда не сворачивай, она прямо к реке выведет. На берегу найдешь лодочника. Отдашь ему в уплату свой рюкзак и все, что в рюкзаке. Лодочник перевезет тебя на другую сторону. Все понятно?

– Разве ты со мной не идешь? – спросил Фомин. – Ты же вроде как мой проводник.

– Куда было надо, я тебя довел, что требовалось – показал, – сказал Качур. – Дальше уж как-нибудь сам. А мне в тот край пока не надо, у меня еще тут дела есть.

– И у меня есть.

Качур покачал головой:

– Нет. Теперь уже нет.

Фомин и сам понимал, что никаких дел у него здесь больше не осталось. Финальный гештальт закрыт, задерживаться незачем.

И все-таки он медлил.

– Не робей, – ободрил Качур. – Ступай, тебя там уже заждались.

– Ладно, – сказал Фомин. – Бывай тогда.

И пошел по тропе, которую указал проводник.

Кто его ждет на другой стороне, Фомин не спросил.

Догадывался.