Ксения Тьери

Проснулась Ксения от того, что кто-то дышал ей в затылок.

Дышал горячо, размеренно и с той наглой безмятежностью, с которой дышат только очень сытые хищники. Поперёк её талии лежала рука. Тяжёлая, как приговор апелляционного суда.

Первые три секунды мозг Архимага честно пытался выдать что-то вроде: «Зафиксировано несанкционированное проникновение в личное пространство». Потом протокол осёкся и стыдливо самоуничтожился.

Потому что проникновение было очень даже санкционированное. Ночью она лично подписала все разрешения. Дважды. А один раз, кажется, даже вслух и в довольно требовательной форме.

Ксения осторожно приоткрыла один глаз.

Президентский люкс «Северной Короны», который она довела до состояния операционной, выглядел так, словно по нему прошёлся небольшой, но целеустремлённый ураган. Алое платье висело на торшере. Рядом валялась чёрная куртка, от которой до сих пор попахивало дымом Бездны. Один её туфель обнаружился на люстре, и о том, как он туда попал, память стыдливо умалчивала.

Хуже всего было другое. На ней самой не было ничего. Ни морока «Маши», ни платья, ни даже завалящего служебного значка. Только одеяло, которое она немедленно подтянула до подбородка, как последний рубеж имперской обороны.

Рядом храпел Ярослав Волков.

Спал он раскинувшись, по-хозяйски заняв две трети кровати, и даже во сне умудрялся выглядеть довольным. Волчьи уши мирно торчали в стороны из растрёпанной шевелюры. На скуле темнел след от её помады, похожий на печать «согласовано».

В голове Ксении со щелчком встали на место два факта.

Факт первый: она, Хранительница Имперского Чистовика, снова переспала с объектом угрозы S-класса. Добровольно, с энтузиазмом и, чего уж там, с колоссальной самоотдачей.

Факт второй, куда страшнее: вчера она стёрла графа Соболева из реальности. Без суда, без ордера. Уложение, которому она служила пятнадцать лет, лежало теперь где-то там же, где её туфель. То есть на люстре.

Внутренний Чистовик, её личная, безупречная картина мироздания, был залит красными чернилами от полей до полей. Поверх каждого параграфа кто-то размашисто написал «а вот и нет».

Ксения села, вцепившись в одеяло, и попыталась разложить панику по пунктам.

Пункт первый: она преступница. Пункт второй: она преступница, которая выспалась впервые за семь лет. Пункт третий: пункт второй не должен смягчать пункт первый, но почему-то смягчает, и это тревожит сильнее всего.

Рядом зашевелились.

Ярослав потянулся всем телом, от души и сладко, как зверь на солнцепёке. Хрустнул позвоночником, зевнул во всю клыкастую пасть и открыл один глаз. Ярко-синий, бездонный и возмутительно ясный для человека, который спал часа четыре.

— Доброе утро, Ксю, — с ленцой произнес он. — Как спалось на месте преступления?

— Это не место преступления, — сухо сказала Ксения.

— Да? А судя по тому, как ты держишь одеяло, ты собираешься давать показания.

Ответить она не успела. Волков сполз с кровати, не испытывая ни малейшего смущения по поводу своей голой задницы, выудил из шкафа гостиничный махровый халат и накинул его на плечи. Завязывать пояс он посчитал излишней формальностью.

Босиком, вразвалочку он прошлёпал к мини-кухне люкса. Открыл холодильник, сунул голову внутрь и застыл, изучая ассортимент с сосредоточенностью сапёра.

А потом Великий Ужас Северогорска, теневой Патриарх, Сын Безумного Бога, при виде которого демоны Бездны писали завещания, задумчиво почесал левую ягодицу.

Ксения смотрела на это, и внутри неё умирало что-то важное. Кажется, остатки пафоса.

Вот этого человека она классифицировала в отчёте как «угрозу цивилизационного уровня». Вот эта угроза сейчас нюхала гостиничные сливки на предмет свежести и недовольно шевелила ушами.

— Ты в курсе, что я тебя вижу? — спросила она.

— В курсе, — не оборачиваясь отозвался Ярослав. — Наслаждайся. Билеты в первый ряд обычно дороже.

— Я имела в виду… — Ксения запнулась. — Неважно.

Зашипела кофеварка. По люксу пополз запах, от которого её тело, предательское, расслабленное, зацелованное и местами слегка покусанное тело, довольно заурчало без всякого разрешения начальства.

Через пять минут Волков вернулся с подносом. Две чашки кофе, гора круассанов, пара пирожных из гостиничной корзины и, зачем-то, одинокий солёный огурец.

Поднос он водрузил прямо на смятую постель, между ними, после чего уселся по-турецки и с видом радушного хозяина пододвинул к ней чашку.

— Огурец зачем? — не выдержала Ксения.

— Для баланса композиции. Всё сладкое, а он один страдает. Напоминает мне тебя на приёме.

— Волков.

— Тьери.

Она набрала воздуха и включила голос, которым обычно зачитывала приговоры целым родам.

— То, что произошло этой ночью, было нарушением всех мыслимых протоколов, служебной этики, а также, вероятно, нескольких законов физики…

— Особенно физики, — согласился он и сунул ей в руку круассан. — Кушай, не жмись. Нарушать протоколы на голодный желудок вредно, у тебя цвет лица становится как у Уложения. Серый и осуждающий.

— Я пытаюсь провести с вами серьёзный разговор!

— О, «вы» вернулось. — Ярослав отхлебнул кофе и ухмыльнулся. — Ксюш, ты ночью переходила на «ты» раз двадцать. Причём один раз в таком контексте, что я до сих пор краснею.

Ксения почувствовала, как уши наливаются жаром. Морока не было, скрыть румянец было нечем. Катастрофа.

— Это не считается. Я была… в состоянии аффекта.

— Пять часов подряд?

— Волков!

Он подался ближе. Халат распахнулся окончательно, и Ксения усилием воли зафиксировала взгляд строго на его переносице. Переносица тоже была наглая, но хотя бы одетая.

— Слушай, — сказал он уже мягче, и в бархатном голосе прорезалось что-то почти честное. — Ты вчера сделала первую в жизни собственную правку. Не по указке Комитета, не по чужому черновику. Свою. И мир, заметь, не рухнул. Рухнула только люстра у Соболева, но ей давно было пора.

— Я нарушила Уложение.

— Уложение нарушило тебя первым. Пятнадцать лет назад, когда заставило задним числом оформить Стрижовых. — Он пожал плечами. — Я это, кстати, съел. Было невкусно. Бумага с привкусом чужой подлости вообще плохо усваивается.

Ксения молчала, обхватив чашку ладонями.

— Переходи на тёмную сторону, Ксюш, — Ярослав протянул ей пирожное, и клыки блеснули в улыбке. — У нас тут вкуснее, законы не жмут, дресс-код свободный, а кофе приносят прямо в постель. Проверено лично, сервис на уровне.

Несколько секунд она буравила его фирменным взглядом Архимага. Тем самым, от которого столичные чиновники начинали каяться в грехах, включая несовершённые.

Волков взгляд выдержал, даже не моргнув. И закусил круассаном.

И тогда Ксения Тьери, Мясорубка Уложения, гроза трёх губерний, сделала то, чего не делала лет с шести. Она показала ему язык.

Ярослав поперхнулся кофе.

— Так, — сказал он, откашлявшись. — Это заносится в протокол?

— Не было никакого протокола, — с достоинством ответила Ксения, взяла пирожное и откусила.

Пирожное оказалось возмутительно вкусным. Как и всё на этой проклятой тёмной стороне.

Второй круассан она доедала уже в другом настроении. От удивления в глазах Наглого Волчары внутри потеплело.

А ещё что-то внутри щёлкнуло и переключилось. Паника ушла, а на её место, как это всегда бывало у Ксении, пришла работа. Смятая постель незаметно превратилась в оперативный штаб: поднос отодвинут к краю, одеяло переоборудовано в подобие тоги, в воздухе запахло озоном и чернилами.

— Проблема, — сказала она, прожевав. — Соболев мёртв. Точнее, вычеркнут. От него остался пустой халат и кабинет, в котором мы… — короткая пауза, — устроили беспорядок. Комитет рано или поздно запросит отчёт. А у меня нет ни тела, ни протокола, ни законных оснований. Есть только халат.

— Хороший, кстати, халат, — заметил Ярослав. — Шёлковый. Я его понюхал, ничего интересного, трусость и одеколон.

— Ты нюхал улики⁈

— Я всё нюхаю… Так, стоп. — Он поднял ладонь. — Давай сначала. Зачем тебе тело?

— Затем, что смерть графа без тела не оформляется. Формуляр восемнадцать-бэ требует…

— А зачем тебе его смерть?

Ксения открыла рот. И закрыла.

— Вот, — Ярослав удовлетворённо отхлебнул кофе. — Нет тела, значит, нет и дела. Никто не умирал. Граф просто… уехал. Скоропостижно. Осознал глубину своего падения, испугался твоей праведной ярости и рванул за границу в одних тапках.

— Побег, — медленно произнесла Ксения. Внутри что-то заискрило. — Побег подозреваемого оформляется формуляром двенадцать-а, тело не требуется, свидетельские показания заменяются рапортом инспектирующего лица…

— То есть твоим.

— То есть моим. — Она поймала себя на том, что улыбается, и даже не стала это пресекать. — Но нужна причина погрома. Кабинет разрушен, там воронка в паркете и, кажется, отпечаток твоей спины на дубовой панели.

— Твоей, вообще-то.

— Не отвлекайся. Итак, погром.

— Вооружённое сопротивление, — тут же предложил Волков. — Классика жанра. Граф, будучи изобличён неопровержимыми уликами, впал в отчаяние, применил боевые артефакты, разнёс собственный кабинет…

— … в попытке уничтожить компрометирующие документы, — подхватила Ксения, — после чего, воспользовавшись задымлением, скрылся через аварийный портал в неизвестном направлении. Предположительно, за пределы Империи.

— Предположительно, куда-нибудь потеплее. Соболя мёрзнут.

Они переглянулись. Между ними в воздухе почти зримо повисла она, идеальная бюрократическая ложь. Гладкая, с правильными отсылками к формулярам. Произведение искусства.

— Мне это не должно нравиться, — сказала Ксения со вздохом.

— Но нравится.

— Помолчи.

Она вытянула руку, и над ладонью вспыхнуло золотое Перо. Оно соткалось из света, как всегда, безупречное. Только вот писать этим инструментом предстояло чистейшую, придуманную Волком ложь.

Перо, кажется, не возражало. Ксения подозревала, что Перу тоже надоело быть правильным. И он хотело стать «bad girl».

Ярослав подался вперёд, следя за процессом с откровенным восторгом гурмана перед десертом. Зрачки и радужку у него залило чернотой, ноздри дрогнули.

— Пахнет вкусно, — сообщил он. — Твоя магия. Как свежая типографская краска и гроза.

— Не смей это есть.

— Я любуюсь. Молча.

Ксения сделала первый взмах. Золотые строки развернулись в воздухе, каллиграфические, стремительные, и потекли сквозь пространство прямо в логи КМН, в центральные реестры, в Имперский Чистовик. Каждый росчерк ложился точно, вплетая легенду в ткань официальной реальности.

«…оказал вооружённое сопротивление инспектирующему лицу…»

Взмах.

«…в результате применения запрещённых артефактов помещение получило значительные разрушения…»

Взмах.

«…скрылся в неизвестном направлении. Объявлен в федеральный розыск. Счета заморожены, активы арестованы до выяснения».

Последний росчерк, и Перо поставило точку. Точка получилась жирная, окончательная, с лёгким золотым звоном. После чего Перо растаяло, оставив в воздухе запах чернил.

Ксения выдохнула и опустила руки.

— Всё. С этой минуты граф Соболев официально жив, здоров, труслив и находится в бегах. Никто и никогда не будет искать его труп, потому что трупа по документам не существует. Его счета заморожены, активы повисли в воздухе, а репутация рода уничтожена куда надёжнее, чем если бы я его просто казнила.

— Красиво, — с чувством сказал Ярослав и отсалютовал ей кружкой. — За бюрократическую некромантию. Ты только что воскресила покойника ради того, чтобы объявить его в розыск. Я знаю людей, которые за такое продали бы душу. Я, собственно, у пары из них её купил.

— Не знаю никакой некромантии. Не понимаю, о чем ты, — Ксения фыркнула. — Это редактура.

— Ксюш. Ты вписала в государственный реестр живого человека, которого не существует. У этого человека теперь есть маршрут побега, замороженный счёт и, я уверен, скоро появятся показания свидетелей, которые «видели его на вокзале».

— Появятся к четвергу, — невозмутимо подтвердила Ксения. — Я запланировала двух свидетелей и одну размытую фотографию.

Волков посмотрел на неё долгим взглядом. В чёрных глазах плескалось что-то среднее между восхищением и голодом.

— Выходи за меня, — сказал он.

— Ни. За. Что, — ответила Ксения и отпила кофе.

Но пирожное, второе, последнее, самое вкусное, она всё-таки пододвинула к нему. Пополам.

Дожевать они не успели.

На тумбочке завибрировал серый кристалл связи КМН. Загудел казённо, требовательно, с той особой противностью, с которой умеют звонить только служебные артефакты и тёщи.

Ксения замерла с чашкой на полпути. Триумф идеального преступления скис прямо в воздухе.

— Не бери, — лениво предложил Ярослав. — Скажешь потом, что была в неизвестном направлении. У вас же теперь так модно.

— Тихо.

Она прочистила горло, села ровнее, вернула лицу непроницаемое выражение Хранительницы Имперского Чистовика. То, что Хранительница при этом сидела голая под одеялом с крошками от круассана на ключице, артефакту знать было необязательно. Кристаллы, слава Уложению, передавали только звук.

Пальцы коснулись грани. Кристалл вспыхнул.

— Тьери. Докладывайте, — сказала она холодно.

— Ваше Превосходительство! — голос звучал взволнованно и как-то помято. — Группа вошла в бункер под особняком Соболева. Три уровня вниз, за фальшивой винной кладовой. Мы… мы нашли Разлом, Ваше Превосходительство. Большой.

Ксения кивнула самой себе. Прекрасно. Просто подарок.

У Ярослава дернулось ухо.

— Зафиксируйте по форме семь. Незаконный Разлом на территории поместья окончательно доказывает вину беглого графа. Приобщите к делу о розыске.

— Так точно. Только… — говоривший запнулся, и в этой запинке было что-то нехорошее. — Ваше Превосходительство, он ведёт себя… не по протоколу.

— Разломы не ведут себя, капитан. Разломы фонят, пульсируют и расширяются. Классификация по Уложению, том четвёртый, раздел…

— В том и дело, что он не фонит! — голос сорвался почти на шёпот. — Совсем. Дозиметристы прогнали замеры трижды. Ноль Бездны. Он не пульсирует, не дышит, он… замёрз. Оброс серой изморозью, мёртвой такой, и стабилизировался. Ваше Превосходительство, он прямоугольный.

— Что значит прямоугольный?

— Как дверной проём, — Воронина явно потряхивало. — Стоит посреди бункера идеальная прямоугольная дверь в никуда. И из неё не пахнет магией. Вообще ничем не пахнет. Стерильно, как в морге.

Брови Ксении медленно поползли вверх.

Пятнадцать лет службы. Сотни закрытых Разломов. Она знала о ранах пространства всё, до последней сноски мелким шрифтом. Разлом мог быть каким угодно: рваным, спиральным, кровоточащим, орущим на семи мёртвых языках.

Разлом был раной. А раны не бывают прямоугольными. Прямоугольными бывают только вещи, которые кто-то сделал.

По ту сторону этой аккуратной серой изморози кто-то очень старательно поработал напильником над дырой в мироздании. И убрал за собой.

— Капитан, — сказала она ровно. — Отвести людей на пятьдесят метров. Периметр, полная тишина в эфире, никому не приближаться к объекту до моего прибытия. Это приказ.

— Так точно, Ваше Превосходительство!

Кристалл погас.

В номере стало очень тихо. Ксения повернула голову.

Ярослав стоял у окна с чашкой, поднесённой ко рту, да так и не донесённой. Поза расслабленная, халат нараспашку, лицо сонно-благодушное. Любой посторонний увидел бы мужчину, лениво размышляющего, не выпить ли третий кофе.

Ксения посторонней не была.

Она видела, как под растрёпанными волосами острое волчье ухо развернулось в сторону кристалла ещё на середине доклада. И теперь, в звенящей тишине люкса, это ухо резко, хищно дёрнулось.

Желудок внутри Ярослава уже принюхивался к чему-то, чего в его городе быть не должно.

Ярослав Волков

К особняку Соболевых Ярослав подъезжал в отвратительном настроении, и даже казённая мигалка на крыше служебной кареты Ксении его не веселила.

Хотя обычно веселила. Карета из канцелярского воска, запряжённая големами из судебных томов, с мигалкой выглядела как памятник абсурду. Големы на поворотах шелестели страницами и скрипели переплётами, а встречные водители на всякий случай пристёгивались.

— Ты хмуришься, — заметила Ксения. Алое платье, строгий пучок, взгляд как гильотина. От утренней растрёпанной женщины с крошками на ключице не осталось и следа. — Всю дорогу молчишь. Это подозрительно. Обычно тебя не заткнуть.

— Я думаю.

— О чём?

— О том, что дыры в мироздании не бывают прямоугольными, — Ярослав побарабанил пальцами по колену. — Я жру Разломы с детства, Ксюш. Это как устрицы, только орут громче. И ни разу, ни единого раза, устрица не приползала ко мне в форме дверного проёма с ровными углами.

— Может, местная специфика?

— Может. А может, кто-то очень аккуратный взял рваную рану и зашил её по линейке. И меня интересует, где сейчас этот кто-то со своей линейкой.

Возле особняка уже развернулся полевой лагерь КМН. Мигалки, жёлтые ленты, суета, полтора десятка чистильщиков в тяжёлой броне. При виде выходящей из кареты Ксении вся эта суета мгновенно вытянулась по струнке.

А при виде Ярослава по рядам прошла другая волна. Тихая. Бойцы косились на высокого парня в чёрном смокинге из дымной маны и старательно не встречались с ним глазами. Слухи о том, кто на самом деле хозяин Северогорска, уже разошлись по гарнизону, обросли подробностями и, судя по лицам, парой лишних нулей в количестве жертв.

Ярослава это устраивало. Хорошая репутация экономит уйму зубов.

— Ваше Превосходительство! — капитан вырос перед Ксенией и козырнул так, что хрустнула перчатка. — Периметр выставлен, доступ ограничен, объект… объект без изменений. Висит.

— Фон?

— Ноль, Ваше Превосходительство. По всем шкалам. Приборы, возможно, сломались, мы уже третий комплект меняем.

— Отчёты замеров мне на кристалл каждые десять минут. Оцепление расширить до трёх кварталов, гражданских отселить под предлогом утечки газа. — Ксения раздавала приказы с той скоростью, с которой другие люди дышат. — Прессе ни слова. Кто проболтается, будет до пенсии инвентаризировать проклятые скрепки в хранилище номер четыре. Выполнять.

— Есть!

Вниз вели три уровня лестниц, потайная винная кладовая с фальшивой стеной и длинный бетонный коридор. С каждым метром становилось холоднее, причём холод был неправильный. Не подвальная сырость, не морозец Разлома, от которого обычно ломит клыки. Просто температура падала, ровно и безучастно, как на графике.

А потом коридор кончился, и Ярослав увидел его.

Посреди бункерного зала, в метре над полом, висел прямоугольник. Три метра на два, идеальные углы, идеальные грани. Поверхность затянуло серой изморозью, мёртвой и матовой, как плесень на фотографии. Изморозь не таяла, не искрилась и не росла. Она просто была, словно пришла всерьёз и надолго.

Внутри Ярослава шевельнулся Желудок. Не голодно, но настороженно.

«Так, — подумал Ярослав, — приступаем к дегустации».

Пока Ксения строила у входа операторов с приборами, он неспешно двинулся вокруг прямоугольника. Ноздри работали на полную. Обычно место любого магического безобразия для его носа было как открытая книга: вот здесь фонит Бездна, тут кто-то потел от страха, там уронили каплю крови и полтора заклинания.

Желудок услужливо развернул внутреннюю сводку, как меню в дорогом ресторане.

«Бездна: не обнаружена. Мана: не обнаружена. Органика: не обнаружена. Эмоциональный след: не обнаружен. Съедобность: ноль. Рекомендация: бежать».

Последний пункт Ярослав перечитал дважды. Его Желудок, орган, который однажды с аппетитом переварил проклятие седьмого круга и попросил добавки, рекомендовал бежать.

Он подошёл вплотную и втянул воздух у самой изморози.

Ничем. Пахло ничем. Даже пустота Бездны отдаёт железом и старым голодом. А здесь стоял запах… отсутствия, стерильный, как операционная, из которой вынесли не только больного, но и само понятие болезни.

Кто-то тут был. Кто-то прошёл через эту дверь, потоптался, сделал свои дела и ушёл. И этот кто-то не оставил после себя ни молекулы. Ни чешуйки кожи, ни капли маны, ни завалящей эмоции. Следы вычистили с педантичностью, от которой у Ярослава дёрнулось ухо.

Волк внутри оскалил зубы.

Ярослав неторопливо оглядел зал ещё раз. Операторы КМН возились с приборами, приборы истерили. Ксения стояла к нему спиной и выговаривала капитану что-то про протокол изъятия оборудования.

Расклад был ясен как утренний кофе. Оставить эту дверь Комитету нельзя. Бюрократы обнесут её ленточкой, напишут сорок отчётов, привезут учёных, учёные начнут её ковырять, и в один прекрасный день дверь откроется. А за дверями с такими ровными углами хорошие гости не ходят. За такими дверями живут те, кто сначала стерилизует, а потом заходит.

Значит, дверь надо съесть. Прямо сейчас, пока Ксения подписывает бумажки, а из прямоугольника не полез тот, кто умеет так убираться.

Правда, была одна тонкость. Кусок такого размера и такой природы обычным перекусом не пройдёт. Желудок уже прикидывал калорийность и нервно булькал.

Ярослав достал телефон и отошёл на пару шагов, поворачиваясь спиной к архимагу.

Гудок. Второй. Третий.

На пятом трубку взяли. Из динамика донеслось шуршание одеяла, недовольное сопение и звук, с которым очень беременная и очень божественная девушка переворачивается на другой бок.

Возможно, вместе со всей кроватью.

— Кто-то сейчас умрёт, — сообщила Диана вместо приветствия. Голос у неё был сонный и полный обещаний.

— Доброе утро, Непорочная Волчица.

— Ярик, я тебя просила меня так не называть.

— А что? Исторически точно. Зачала непорочно, ходишь беременная, сияешь. Тебе только нимб и открытку.

— Я тебе этот нимб сейчас на уши натяну. — Одеяло снова зашуршало. — Чего звонишь? У нас с твоим племянником по расписанию сон до полудня, потом сон до вечера. У нас плотный график.

— Дело есть. Я тут нашёл бесхозный Разлом.

— Поздравляю. Съешь его и не мешай людям спать.

— В том и суть. Он странный, Ди. Замороженный, серый и в форме двери. Идеальный прямоугольник, углы хоть в учебник. Не пахнет вообще ничем.

На том конце помолчали. Сон из голоса Дианы испарился процентов на сорок.

— Совсем ничем?

— Стерильно, как в морге у перфекциониста. Кто-то через него ходил и прибрал за собой до молекулы.

— Фу, — с чувством сказала сестра. — Ненавижу аккуратных. От аккуратных все беды. И что, будешь жрать?

— Буду. Прямо сейчас, пока Комитет не оприходовал. Потому и звоню: кусок здоровый, чужой природы, калорий будет вагон. Желудок уже прогнозирует переход на четвёртый уровень. Пойдёт жёсткая перестройка, так что если я на пару часов выпаду из связи, не паникуй.

— Четвёртый?.. — Диана присвистнула и тут же зевнула, смазав эффект. — А мне твоя изжога прилетает по нашей связи напрямую. В прошлый раз я неделю чувствовала вкус чужого проклятия. Оно было со вкусом лакрицы, Ярик. Лакрицы!

— Зато бесплатно.

— Растяжки на ауре тоже бесплатно. — Она повозилась, устраиваясь. — Ладно. Жуй свой квадрат, я пошла вить кокон и предупреждать племянника, что папа опять обжирается на работе. Если помрёшь от несварения, я заберу твой халат.

— Он тебе велик.

— Дорасту. Всё, спокойной ночи, братозавр.

— Сейчас день, мелкая.

— У беременных богинь всегда ночь, — отрезала Диана и повесила трубку.

Ярослав спрятал телефон и пару секунд просто улыбался в пустоту. Затем улыбка сползла, и он повернулся к прямоугольнику.

Серая изморозь висела перед ним, ровная и наглая, нарушая своим существованием примерно все законы, которые Ярослав чуток уважал. То есть законы физики. Остальные законы он в расчёт не брал.

— Ну что, дверка, — тихо сказал он. — Приятного мне аппетита.

Склеры залила чернота, от края до края. По залу пробежала первая волна давления, приборы КМН тревожно пискнули.

Челюсть пошла вниз. С влажным хрустом суставы раздвинулись за пределы человеческой анатомии, потом за пределы волчьей, потом за пределы приличий. Из распахнутого зева хлынула тьма Бездны, разворачиваясь в Призрачную Пасть с рядами теневых клыков, уходящих куда-то в личную бесконечность Ярослава.

— Волков, что ты де… — Ксения обернулась на писк приборов, и глаза её расширились. — Стой! СТОЯТЬ! Это вещественное доказательство! Оно нарушает законы физики, его надо изучить!

— Вот и изучу, — прошелестела Пасть. — Изнутри.

И Ярослав сделал рывок.

Пространство хрустнуло, как вафля. Не метафорически, а вполне звучно, на весь бункер, с таким сочным «крамс», что у ближайшего оператора КМН отвисла челюсть в жалкой пародии на оригинал.

Огромный кусок реальности вместе с прямоугольником, изморозью и метром окружающего воздуха просто исчез в теневой глотке.

Бункер тряхнуло. Давление скакнуло, взвыли сирены, где-то наверху осыпалась штукатурка. Приборы, третий комплект за утро, дружно показали бесконечность и сгорели.

Тьма схлопнулась обратно. Посреди зала стоял Ярослав в слегка запылённом смокинге, с идеально человеческим лицом, и выглядел как студент, съевший чужой обед из общей холодильной камеры.

Потом он рыгнул. Громко, с раскатом. По залу поплыл запах озона и древней пыли.

— Пардон, — он вытер рот тыльной стороной ладони. — Где мои манеры.

— ВОЛКОВ! — Ксения летела на него, и над её ладонью уже разгоралось золотое Перо, заточенное явно не для каллиграфии. — Ты!.. Ты сожрал единственный в истории Империи стабильный геометрический Разлом! Уникальный объект! Я собиралась его классифицировать!

Ярослав миролюбиво поднял руки.

— Санитарная зачистка, Ваше Превосходительство. Объект фонил неизвестной дрянью и представлял прямую угрозу личному составу. Я, можно сказать, спас твоих бойцов. Грудью. Точнее, желудком.

— Он не фонил! Он показывал ноль по всем шкалам!

— Вот именно. Ноль. Ты когда-нибудь видела, чтобы что-то живое показывало ноль? Ноль показывают только очень мёртвые вещи и очень хорошо замаскированные. Я поставил на второе и не прогадал, потому что на вкус эта штука была как… — он прислушался к себе и поморщился, — как чужая.

— Что значит «чужая»?

— То и значит. Не Бездна, не мана, не наш мир вообще. Как будто откусил от чего-то, что даже не знало, что его можно есть.

Договорить он не успел. Перед внутренним взором вспыхнули строки, огненные и торжественные, каким Желудок становился только по большим праздникам.

«Аномалия неизвестного происхождения поглощена. Анализ структуры… Ошибка. Повторный анализ… Ошибка. Ну и ладно. Запуск протокола эволюции: Чёрный Желудок, уровень 4. Начата полная перестройка организма. Рекомендуется присесть».

Присесть Ярослав не успел тоже.

Внутри, где-то между солнечным сплетением и центром вселенной, зажглось. Не изжога и не боль, а ощущение запущенного реактора: по венам покатился жидкий жар, кости загудели, как рельсы перед поездом, а тень под ногами стала гуще и начала шевелиться сама по себе.

Он согнулся, ухватившись за живот, и сквозь зубы выдохнул.

— Волков? — голос Ксении сменил тональность с прокурорской на встревоженную. Она невольно подалась вперед, и золотое Перо погасло, забытое. — Что с тобой? Ты побледнел!

— Перестройка… четвёртый уровень… — просипел он и умудрился ухмыльнуться. — Всё по плану. Через пару часов буду как новенький. Лучше новенького.

— По плану⁈ Ты сожрал неопознанный объект на месте преступления, не согласовав ни с кем, без экспертизы, без протокола, и у тебя это называется «по плану»⁈

— Ксюш.

— Ты хоть понимаешь, что мне теперь писать в отчёте? «Объект самоустранился в желудок гражданского лица»? Меня же саму на экспертизу отправят!

— Ксюш, — терпеливо повторил Ярослав, пережидая очередную волну жара. — Напиши, что объект дестабилизировался и схлопнулся. Ты же у нас мастер художественной документации, я утром лично наблюдал. Восхищался даже.

— Это… — она задохнулась от возмущения, — это было совсем другое!

— Ага. То было наше преступление, а это моё. Понимаю, обидно.

Перо в её руке гневно вспыхнуло и погасло. Ксения несколько секунд смотрела на согнутого, но довольного Волка, потом устало потёрла переносицу.

— Однажды ты сожрёшь что-нибудь, что сожрёт тебя изнутри.

— Не сегодня, — Ярослав выпрямился, держась за живот, в котором ворочалось и перестраивалось нечто размером с новую эпоху. — Сегодня оно, кажется, просто делает мне ремонт.

Тень под его ногами качнулась и на мгновение показала силуэт волка. Огромного. Куда больше прежнего.

Диана

В спальне Дианы шло тайное заседание самого влиятельного органа власти Северогорска. Намного влиятельнее любых масонских лож Иллюминатов.

Клуба беременях.

Официально клуб назывался «девочки, у меня есть пирожные, заходите». Неофициально здесь решались судьбы Клана, распределялись ресурсы и составлялись списки требований к единственному в доме добытчику.

Диана возлежала на кровати в пижаме с единорогом, обнимая собственный хвост. Анжелика царственно восседала в кресле из сплетённых лиан, которое Игорёк вырастил специально под её осанку. Лужица примостилась на пуфике у окна, тихая и прозрачная, как всегда, и её платье из лилий мирно дышало лепестками.

Три светящихся живота озаряли комнату лучше любого ночника.

— Итак, повестка дня, — Анжелика загнула палец. — Первое. Ярославу пора завозить новую партию клубники. Настоящей, тепличной, а не той кислятины из лавки.

— Поддерживаю, — сказала Диана. — И, напомните, пусть достанет мне шёлковый халат. Изумрудный. Ярик грозился помереть от несварения, а его халат мне велик, я мерила.

— Ты мерила халат живого брата на случай его смерти? — уточнила Лужица своим певучим голоском.

— Я предусмотрительная. В нашей семье это называется «планирование».

— В нашей семье это называется «мародёрство», — хмыкнула Анжелика. — Второе. Мне нужен банный комплекс. Отдельный, с горячим источником. Я вычитала, что беременным полезно.

— Ты вычитала это в журнале, где на обложке написано «Как выжать из мужа всё»?

— Я вычитала это в медицинском вестнике, — с достоинством ответила Анжелика, и её рыжие волосы предательски мигнули пламенем. — Ну, почти медицинском. Там была статья врача.

— Там была реклама курорта.

— Врач под ней подписался!

Лужица тихонько засмеялась, прикрыв рот ладошкой.

— А я хочу пруд, — призналась она. — Маленький, но с кувшинками. И чтобы Ярослав сам его выкопал. Не когтями, а лопатой. Мне нравится, когда он копает лопатой, у него такое обиженное лицо делается.

Повисла пауза. Диана и Анжелика посмотрели на Лужицу с новым уважением.

— Тихий омут, — с чувством сказала Диана. — Учитесь, девочки. Мы тут мелочимся с халатами, а человек заказывает эксплуатацию Альфы в чистом виде. Ради искусства.

— Записываем: пруд, лопата, обиженное лицо, — Анжелика загнула третий палец. — Третье. Кто-нибудь вообще в курсе, куда он умотал? Смокинг надел.

— К своей Канцелярии поехал, — Диана зевнула. — К Ксении. У них там любовь, розыск и совместное укрывательство трупов. Всё как у людей.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— А что мне, ревновать? Пусть Мясорубка его дрессирует, у неё бумажки, у него желудок, идеальная пара. Главное, чтобы клубнику завозить не забывал…

Договорить она не успела. Зазвонил телефон.

Диана посмотрела на экран, где высветилось «Братозавр», страдальчески закатила глаза и взяла трубку с интонацией человека, которого оторвали от государственных дел.

— Кто-то сейчас умрёт…

Разговор длился минуты три. Девочки вежливо делали вид, что не подслушивают, и подслушивали изо всех сил. До них долетало: «бесхозный Разлом», «в форме двери», «жуй свой квадрат» и финальное «братозавр».

Диана отбросила телефон на подушки и потёрла глаза.

— Ну что? — не выдержала Анжелика.

— Ваш муж нашёл дверь в никуда и сейчас будет её есть, — доложила Диана. — Говорит, калорийная. Желудок собирается на четвёртый уровень.

— Четвёртый? — лепестки на платье Лужицы тревожно сжались в бутоны. — Это опасно?

— Это эпично. В прошлый раз, когда мы брали третий, Игорек ананасами зацвел. Он до сих пор стесняется.

Она хотела добавить что-то ещё язвительное, но осеклась.

Внутри, глубоко под светящимся животом, что-то дрогнуло. Тонкая струна, натянутая между ней и братом через полгорода, загудела низко и тревожно. По этой струне покатилось эхо: далёкий хруст пространства, вкус древней пыли, а следом первая волна жара.

Ярик откусил. И то, что он откусил, уже начало его перестраивать.

Значит, минут через десять перестройка по резонансу доберётся и до неё. А она тут не одна.

— Так, — Диана села и сделала самое невинное лицо из своего арсенала. — Девочки, заседание объявляю закрытым. Мне нужно… побыть одной.

— С чего вдруг? — Анжелика подозрительно прищурилась.

— Медитация. Беременным полезно. Я вычитала в медицинском вестнике.

— Ты только что высмеяла мой вестник!

— Твой был про бани, мой про духовность. Это разные вестники. — Диана уже мягко, но настойчиво подталкивала обеих к двери, что при её росте и их животах напоминало попытку выгнать из комнаты два дирижабля. — Всё-всё-всё. Клубнику обсудим за ужином. Лужица, пруд я тебе лично пролоббирую, ты гений.

— Диана, — Анжелика упёрлась в дверном проёме. — У тебя ушки прижаты. Ты их прижимаешь, только когда врёшь или когда страшно.

— У меня причёска такая.

— Диана.

— Огонёк. — Голос Мелкой на секунду сменился, из капризного стал ровным и старшим. — Всё хорошо. Правда. Мне просто надо поспать особенным образом, и лучше вам при этом не присутствовать. Идите. Я серьёзно.

Анжелика посмотрела ей в глаза, что-то там прочитала и молча кивнула. Лужица на прощание легко коснулась её плеча прохладными пальцами, и от этого касания стало чуточку легче.

Дверь закрылась.

Диана выдохнула и сползла с кровати. Босые ступни коснулись тёплого пола, под которым, глубоко в фундаменте Логова, дремали корни Игорька. Живот отозвался мягким золотым свечением: Волчонок внутри тоже почуял папину трапезу и заворочался с любопытством. Весь в родню.

— Даже не думай, — сказала она животу. — Сначала родись, потом будешь жрать аномалии. У нас в семье очередь.

Вторая волна эха прокатилась по связи, уже горячее. Времени оставалось немного.

Прошлёпав в центр комнаты, Диана встала среди узоров мха и щёлкнула пальцами. Мысленный приказ ушёл вниз, вширь и вглубь, во все зелёные головы её маленькой армии.

«Мальчики, подъём. Братик обожрался на работе, сейчас нас будет плющить. А местами даже колбасить».

Спальня ожила.

Первыми откликнулись лианы. Толстые, бархатистые, они опустились с потолка, разворачиваясь и потягиваясь после сна. Зубастые бутоны по углам приоткрыли пасти, зевнули и развернулись к окнам и двери, занимая посты.

Затем дрогнул пол. Между досками, бережно раздвинув их, как шторы, пробились корни Игорька. Старый баобаб тянулся к хозяйке снизу, из самого сердца Логова, и в его медленных движениях было столько основательной, дубовой заботы, что Диана невольно улыбнулась.

— Да, милый. Как в тот раз. Только плети получше, Яр в этот раз взял четвёртый уровень, нас будет трясти по-взрослому.

Лианы коснулись её щиколоток. Мягко, вопросительно.

— Давайте.

И они начали плести.

Виток за витком бархатные стебли поднимались по её ногам, обвивали бёдра, ложились внахлёст, как повязка на рану. Живот они огибали особенно бережно, выстраивая вокруг него отдельный каркас из самых толстых, самых мягких плетей. Корни Игорька сплелись снизу в подвесное ложе, приняв её вес, и Диана с блаженным вздохом расслабила ноги. Тело плавно повисло в воздухе, укачиваемое зелёными руками.

Листья смыкались слоями. Широкие, мясистые, они находили один другой и срастались краями. Внутри растущей капсулы разгорался мягкий свет, фиолетовый пополам с зелёным, живой, дышащий.

Третья волна эха ударила уже всерьёз. Где-то на другом конце города её брат-обжора корчился, перестраиваясь под новый уровень, и его жар хлынул по их связи раскалённой рекой.

Но река врезалась в кокон и растеклась по листьям. Флора Бездны пила чужой жар, как удобрение, перегоняла его в рост, и до Дианы доходило уже только тёплое, процеженное.

— Умницы мои, — сонно пробормотала она, обнимая хвост. — Всем премия. Пушку — голубя. Игорьку… Игорьку скажу, что его лишняя ветка ему идёт.

Последние листья сомкнулись над её лицом.

Тьма внутри кокона была правильная. Родная. В такой тьме они с братом когда-то родились, и в такой же сейчас дозревал Волчонок. Диана закрыла глаза, положила обе ладони на живот и позволила себе то, чего не позволяла наяву почти никогда: полностью, до донышка, довериться.

Ярик разберётся там. Она разберётся здесь. Разделение труда, как в детстве: он жрёт, она растёт.

Сон накрыл её мягкой волной, и вместе со сном пришла перестройка. Глубоко внутри её собственный Желудок, всегда живший в тени братского, встрепенулся, поймал эхо эволюции и начал неспешно, по-женски обстоятельно перенимать чертежи.

Кокон висел в центре спальни, пульсируя в такт двум сердцам, большому и крохотному.

Через четверть часа за дверью послышались шаги. Ручка двери повернулась.

Кокон отреагировал мгновенно. По его поверхности с тихим шелестом выдвинулись ряды шипов, а ближайший зубастый бутон развернулся к двери и выразительно щёлкнул челюстями.

Смысл послания был ясен без перевода. Не беспокоить. Идёт эволюция.

За дверью пошептались. Потом голос Анжелики проворчал: «Медитация, значит», а голос Лужицы тихо ответил: «Пойдём. Она в самом надёжном месте в городе».

Шаги удалились. Бутон закрыл пасть и снова задремал.

А в тёплой живой темноте спала принцесса Бездны, обнимая хвост и племянника, и снился ей изумрудный халат. По размеру.

Ярослав

Сознание возвращалось ко мне кусками. Причём кусками подозрительно ровными, будто кто-то нарезал его под линейку и теперь складывал обратно по чертежу.

Я лежал на бетонном полу бункера. Аварийные лампы мигали, воздух пах палёным пластиком и остатками растворённой реальности. Пульт у дальней стены дымился, мебель лежала обломками. Судя по всему, моя эволюция проходила бурно, а я это дело благополучно проспал.

Тело гудело. Не болело, а именно гудело, как турбина под нагрузкой. Внутри разворачивалось что-то новое, непривычное. Раньше моя сила была похожа на голодного зверя. Теперь зверь сходил на курсы черчения, и это ощущалось… странно.

На перевёрнутом ящике рядом сидела Ксения. Платиновые волосы рассыпались по плечам, алое платье припорошило бетонной пылью. Обхватив голову руками, она выглядела помятой, но при этом царственной.

Талант, между прочим. Я вот после эволюции выглядел, подозреваю, как коврик у входа в Бездну.

— Живой, — констатировала она, не поднимая головы. — Четыре часа. Ты четыре часа валялся на полу, светился, гремел костями и один раз назвал меня «формуляром моей мечты». Я всё записала.

— Врёшь. Волк такого не мог сказать.

— У Желудка своего спроси, он никогда не врет.

Я попытался сесть, откашляться и вообще вернуть себе достоинство Патриарха. Достоинство возвращаться не спешило. Вместо него из глотки поднялось что-то тяжёлое, я чихнул…

И выплюнул куб.

Идеальный серый куб размером с яблоко, спрессованный из теневой маны до состояния металла. Он ударился о бетон с солидным «бух» и остался лежать. Даже не покатился. Катиться ему было нечем, грани у куба вышли бритвенно-острые, хоть сейчас в палату мер и весов.

Ксения медленно подняла голову. Посмотрела на куб, потом на меня. Взгляд у неё был как у человека, который всю жизнь верил в порядок, а порядок взял и вылетел из чужой носоглотки.

— Ты что сейчас выплюнул?

— Кубик-рубик духовного роста, — я вытер рот. — Не обращай внимания. Побочный эффект высокой гастрономии.

— Яр. У тебя из организма выходят… э-э-э… правильные геометрические тела.

— Зато какие ровные. Хочешь, подарю? Будешь прижимать отчёты, чтоб не разлетались.

Она открыла рот, закрыла, потом молча подняла куб двумя пальцами, взвесила и, что характерно, спрятала в пространственный карман. Бюрократ до мозга костей. Халявное пресс-папье в хозяйстве не пропадёт.

Так, ладно. Пора было провести инвентаризацию себя любимого.

Я прикрыл глаза и позвал Желудок. Тот отозвался мгновенно и с явным удовольствием, развернув перед внутренним взором синий экран. Экран, зараза, тоже стал ровнее. Раньше он висел в сознании вкривь и вкось, как объявление на столбе, а теперь выровнялся по сетке, обзавёлся полями и, кажется, засечками на шрифте.

[ДОБРОЕ УТРО, ШЕФ-ПОВАР. ПОКА ВЫ ИЗОБРАЖАЛИ КОВРИК, ПРОИЗОШЛО СЛЕДУЮЩЕЕ: ]

[Объект «Стерильный Прямоугольник (Антимагический, происхождение: не ваше собачье дело, мы сами в шоке)» усвоен полностью. Уровень 4 разблокирован. Поздравляем. Соболезнуем. Нужное подчеркнуть.]

[Новый режим: МОЛЕКУЛЯРНАЯ ГАСТРОНОМИЯ. Отныне вы перевариваете не только магию, души и чужие амбиции, но и физику. Атомные связи, кристаллические решётки, сплавы, стандарты качества. Мир перестал делиться на «еду» и «не еду». Теперь он делится на «еду» и «еду, которую пока неудобно жевать».]

[Анализ последнего приёма пищи: кремний, титан, следы чужой размерности, четырнадцать тонн педантичности и полное отсутствие чувства юмора. Серьёзно, Шеф. Мы переварили много дряни: проклятия, архидемонов, один раз даже совесть какого-то чиновника, мелкая была, застряла в зубах. Но настолько пресного блюда нам ещё не попадалось. Тот, кто это построил, никогда не смеялся. Учтите на будущее.]

[Побочные эффекты: возможна непроизвольная геометрия выделений (уже заметили, да?), временная тяга к порядку и желание выровнять всё вокруг по сетке. Пройдёт. Наверное.]

[Критическое предупреждение: острый дефицит углеводов. Вы сожрали кусок чужого мироздания, а глюкозы в организме как в понедельник утром. Рекомендация: прекратите жрать заборы и двери, дома вас ждут три беременные женщины и борщ. Борщ, Шеф. Мы всё сказали.]

Я мысленно послал систему лесом. Система мысленно послала мне в ответ смайлик из идеальных окружностей.

Ладно. Раз пошла такая пьянка, проверим боевую часть обновы.

Поднявшись на ноги, я тряхнул кистью привычным жестом, выпуская Призрачные Когти. И замер.

Раньше из моих пальцев выходили рваные теневые лезвия, дымящиеся, живущие своей злой жизнью. Сейчас с кончиков пальцев выдвинулись… резаки. Другого слова не подберу. Геометрически безупречные клинки из спрессованной тени с плазменной кромкой, ровные, как чертёж, и тихие, как хорошая ложь.

Я на пробу полоснул воздух. Пространство разошлось не рваной раной, а идеальным разрезом по линейке, без единой капли хаоса по краям. Разрез повисел секунду и аккуратно, вежливо закрылся сам, будто извинившись за беспокойство.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Мои когти всю жизнь были дикими. А теперь они стали хирургическими.

— Стильно, — сказал я вслух, пряча лёгкую оторопь. — Обнова для волчьих когтей. Зимняя коллекция.

— Это было красиво, — неохотно признала Ксения и встала, отряхивая платье. — И противоестественно. Твоя магия по стилю напоминала нападение хищника на овчарню. А это… это похоже на мою.

— Не льсти себе. Моя ровнее.

— Так, всё, я этого не слышала. Мне нужно наверх, писать отчёт о том, как уникальный объект «дестабилизировался и схлопнулся», — она с ненавистью выделила формулировку голосом. — Потом душ. Потом ещё один душ. Потом…

Договорить ей не дали.

Откуда-то сверху, из темноты вентиляционной шахты, донёсся тихий, назойливый звук. Электронный, ни на что в моём богатом гастрономическом опыте не похожий.

Бип. Бип.

Мы с Ксенией переглянулись и подняли головы.

Из шахты бесшумно, без единого магического всплеска, выскользнул шар. Матовый, серый, размером с арбуз, без швов.

Он завис под потолком, повернулся, и из его брюха развернулся веер синих лучей. Лучи прошлись по стенам, по обломкам, по нам.

Нюх сработал раньше мозга. Сквозь стерильный запах металла я поймал тонкую, поганую нотку: спрессованная взрывчатка. Много. Достаточно, чтобы разложить нас обоих на молекулы, а бункер на воспоминания.

И шар, довершив сканирование, двинулся прямо на нас. Писк участился, становясь мерзко-радостным, как у прибора, который нашёл именно то, что искал.

— Ложись! — рявкнул я.

Куда там. Ксения ложиться не привыкла. Перо материализовалось в её руке быстрее, чем я договорил, вспыхнуло золотом, и с росчерка сорвался сгусток карающей магии высшего уровня. Той самой, что вычёркивает из реальности целые рода.

Сгусток врезался в шар. И соскользнул.

Просто соскользнул с матовой поверхности, как вода с раскалённой сковородки, разбрызгался золотыми каплями по стенам и погас. Шар даже не качнулся. Ни царапины, ни вмятины на его сером боку не появилось, только писк стал громче, и лучи жадно вцепились в меня, снимая энергетическую мерку…