Я проснулся от звука копыт на краю поляны.

Рука нашла клинок раньше, чем я открыл глаза. Деревянная стена была за спиной, колодец слева, кострище давно остыло. Я пролежал без сознания достаточно долго, чтобы утреннее тепло заменило ночной холод.

Подвеска была холодной, рёбра ныли, а щиколотка отозвалась тупым жжением, стоило мне только шевельнуть ногой. Я так и сидел, привалившись к стене избушки на привале Бурова, и судя по свету, проспал несколько часов.

Я чётко слышал копыта. Несколько лошадей, и шли они не по тропе, а прямо через подлесок. Я прислушался. Три, может, четыре лошади. Шаг неторопливый, неуверенный, всадники не знали дороги и ориентировались по чему-то другому. По дыму, скорее всего.

Я перехватил клинок поудобнее и медленно поднялся, опираясь спиной о стену. Встать на ноги получилось, но щиколотка недвусмысленно сообщила, что любое резкое движение закончится на земле.

Из-за деревьев на поляну выехали четверо.

Первое, на что я обратил внимание, это их внешний вид. Явно не военные, не мятежники или имперцы. Одежда на них была охотничья, потрёпанная и подогнанная под лес, а не под строй. Двое с луками, один с коротким копьём, четвёртый, старший, судя по тому, как остальные на него оглядывались, с топором за поясом и ножом в руке. Лошади были не боевые, а вьючные и приземистые.

Второе, они явно не ожидали никого здесь найти. Старший натянул поводья и вся четвёрка остановилась на краю вырубки, оценивая меня тем же взглядом, каким я оценивал их.

Я представлял, что они видели. Человек у стены избушки, в изорванном и залитом кровью доспехе, с мечом в правой руке и перевязанной щиколоткой. Без лошади, без снаряжения, один. Лицо, скорее всего, было под стать одежде.

— Какого хрена, — негромко произнёс старший и положил ладонь на топор.

Двое с луками переглянулись, но стрелы накладывать не стали. Четвёртый с копьём чуть подался вперёд, прикрывая старшего с фланга. Привычка, не военная дисциплина. Эти люди привыкли работать в лесу вместе, знали, кто где стоит и кто что делает, но их опыт был охотничий, а не боевой.

— Купеческая стоянка, — сказал я, не двигаясь с места.

Старший оглядел поляну, потом снова посмотрел на меня. Ему было лет сорок пять, лицо обветренное, борода коротко подстрижена, на руках мозоли от верёвок и ножей. Его взгляд задержался на моих клинках, на перевязке и на том, что осталось от моего нагрудника.

— Ты ещё кто? — хрипло спросил он.

— Наёмник, — спокойно ответил я. — Сопровождал караван через горы. Попал в неприятности на той стороне.

— Какие неприятности?

— Такие, от которых дымит, — я кивнул в сторону юго-востока.

Там над линией леса всё ещё тянулся столб дыма, уже не чёрный, а серый, но заметный даже отсюда.

Четвёрка проследила за моим взглядом. Двое с луками снова переглянулись, на этот раз с совершенно другим выражением лица. Старший ничего не сказал, только сжал челюсть.

— Мы здесь по своим делам, — наконец проговорил он. — Тебя это не касается.

— Совершенно верно, — легко согласился я. — Ваши дела меня не касаются. Как и ваше присутствие на этой стороне гор. Я так понимаю, торговой хартии или разрешения на охоту у вас нет?

Старший нахмурился и крепче сжал кинжал. Он ничего не ответил, но двое бойцов с луками напряглись, а тот, что с копьём крепче сжал вожжи. Мне не нужно было аурного зрения, чтобы понять — я попал в точку. Эти четверо были браконьерами, промышлявшими на восточной стороне Урала без документов, без разрешения и без желания, чтобы кто-либо об этом узнал.

— Мне нужна лошадь, — продолжил говорить я. — Это всё, чего я хочу. А чего я не хочу, так это рассказывать кому-то в ближайшей деревне, что встретил четырёх вооружённых людей без документов, охотящихся в чужих угодьях во время войны.

Старший смотрел на меня, прикидывая. Я видел, как он считал. Раненый человек, один, с трудом стоящий на ногах. Но всё ещё наёмник с двумя клинками, который сидел на купеческом привале и знал местные порядки. Первый вариант предполагал, что меня можно просто оставить или, если потребуется, убить. Второй вариант предполагал, что я мог оказаться не тем, с кем стоило связываться.

Я помог ему определиться. Потянулся к каналам, нашёл на дне те самые несколько искорок чёрной ауры, которые успели восстановиться за ночь, и выпустил их наружу, маскируя под тёмно-серый. Нескольких искр оказалось достаточно. Воздух вокруг меня сразу стал плотнее, а лошадь старшего браконьера прижала уши и взвилась на дыбы.

— Ратник, — тихо выдохнул один из лучников.

Старший посмотрел на свою лошадь, потом на меня, и выражение его лица изменилось. Все расчёты перестали иметь смысл. Четверо браконьеров против раненого ратника — уравнение, которое решается кровью. Их кровью.

— До ближайшей деревни, Кузовки, два дня верхом, — сказал он, и в его голосе прозвучало раздражение. — У нас есть запасная лошадь в подлеске. Скверная, но на ногах держится.

— Этого достаточно, — ответил я и убрал клинок в ножны.

Лошадь оказалась именно такой, как он описал. Низкорослая кобыла неопределённого возраста с прогнутой спиной и повадками животного, которое давно перестало интересоваться мнением всадника о темпе и направлении. Она шла, куда считала нужным, и совпадение с нужным мне маршрутом было скорее удачей, чем послушанием.

Впрочем, она была лучше, чем мои ноги. Значительно лучше.

Мы выехали через час после того, как сделка была заключена. Четверо браконьеров ехали впереди, я же двигался в арьергарде. Мы почти не говорили, и молчание нарушалось только неспешным стуком копыт, редким скрипом кожи и случайными переговорами между браконьерами о маршруте.

Старшего из браконьеров звали Прохор. Он хорошо знал маршрут и избегал троп, которые использовали мятежные патрули. Мы ехали в основном лесом, вдали от дорог. Так было медленнее, но безопаснее, и в моём текущем состоянии безопасность стоила потерянного времени.

Рёбра напоминали о себе при каждом шаге лошади, толчки в седле отдавались жжением в левом боку. Щиколотка, свободная от нагрузки, постепенно восстанавливалась, хотя опухоль не спадала. Я пил воду из бурдюка, который мне молча сунул один из лучников на первом привале, и ел сушёное мясо, которое было жёстким и солёным, но очень вкусным.

На первой ночёвке Прохор сел рядом со мной у костра. Я вызвался дежурить, хотя, на самом деле, просто недостаточно доверял своим попутчикам.

Прохор долго молчал. Просто жевал травинку и смотрел на огонь. Потом спросил:

— Твои что ль подожгли руины?

Я совершенно серьёзно посмотрел на браконьера.

— Нет, — ответил я. — Просто оказался рядом.

— Говорят, — Прохор выплюнул травинку, — там местная банда обитала. Мы разок попытались сходить, но Косой стрелу словил.

— Бывает, — безразлично отозвался я.

— Мы не суёмся туда, — предупредил он. — Какой бы хабар там ни был, мне мои люди дороже.

— Разумно, — кивнул я.

Прохор помолчал ещё немного.

— Наёмник, значит, — произнёс он с сомнением.

Я ничего не ответил, только накинул на плечи плащ, который нашёл в избушке на купеческой стоянке, и прикрыл глаза. Прохор тоже ничего больше не сказал. Мы оба знали, что я не наёмник, и оба знали, что обсуждать это не в наших интересах.

На второй день пути аура начала восстанавливаться уже заметнее. Каналы наполнялись медленно, но ощутимо, и к вечеру я чувствовал тонкий устойчивый ток чёрной ауры, бегущий по расширенным после третьего фрагмента каналам. Недостаточно для техник, но достаточно, чтобы ощущать мир вокруг полнее, чем обычными чувствами.

Я потянулся к Метке.

Ярослава была где-то западнее, но ближе, чем вчера. Она двигалась. Ко мне тянулся стабильный сигнал Направление совпадало с маршрутом к Кузовке через горы и перевалы, которые мы проходили с Буровым. Это хорошо. Значит, точку встречи остальные определили правильно.

Сама Кузовка появилась на третий день, ближе к вечеру. Те же два хребта, та же долина, тот же рынок с каменными прилавками, тот же дым из труб. Городок за время нашего отсутствия не изменился. Последний раз я видел Кузовку, выезжая на восток верхом, с полным отрядом, с Зарецким, с припасами и планом. Сейчас я возвращался один, на чужой кобыле, в разорванном доспехе и почти пустыми аурными каналами.

Прохор остановил свою лошадь у восточных ворот и обернулся ко мне.

— Здесь расходимся, — сказал он. — Мы внутрь редко заходим.

— Спасибо за лошадь, — спокойно ответил я. — И за мясо.

Он посмотрел на меня и едва заметно кивнул. За два дня пути он, кажется, успел составить обо мне мнение, которое не совпадало с начальным, и это мнение его не особо радовало.

— Ратник, — обратился ко мне Прохор и шмыгнул носом. — Тебя как зовут хоть?

— Василий.

Я назвал первое пришедшее в голову имя. Настоящее раскрывать я не собирался.

— Прохор, — отозвался браконьер.

Он протянул руку, и мы пожали друг другу ладони. Хватка у него была крепкой.

— Надеюсь, — совершенно серьезно сказал он, — больше не свидимся.

— Взаимно, — с ухмылкой ответил я.

Четвёрка развернула лошадей и растворилась в подлеске так же тихо, как появилась на купеческой стоянке.

Я въехал в Кузовку через восточные ворота. Стражники, местные, не военные, из числа ополчения, поставленного городской управой, посмотрели на меня с тем выражением, которое люди обычно приберегают для бродяг, лишь бы не пускать. Но лошадь, пусть и скверная, оружие на поясе и достаточно уверенный взгляд перевесили внешний вид.

— Откуда? — лениво спросил один из стражников.

— С востока, — ответил я. — Сопровождал караван Бурова. Отстал.

Имя Бурова сработало как пароль. Стражник махнул рукой, и я въехал внутрь.

Первым делом я нашёл тот самый постоялый двор, в котором мы ели с Буровым перед отъездом. Каменное здание с большой кухней и крепкими столами осталось все таким же уютным. А хозяин, немолодой мужчина с красным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе, встретил меня без лишних вопросов.

— Комната и еда, — быстро приказал я.

У меня оставалось немного монет.

Хозяин оценил мои слова, мой вид и мои клинки, и, видимо, решил, что спорить с вооружённым человеком не стоило. Он указал на лестницу.

— Вторая дверь направо. Еду принесу, — он сделал небольшую паузу. — И воды, чтоб отмыться.

Я благодарно кивнул и направился в комнату. Она была маленькой, с одной кроватью, столом и тазом для умывания. Я сел на кровать, снял сюртук, осмотрел себя впервые с тех пор, как выбрался из руин.

Зрелище было не из приятных. Синяки расползлись по всему левому боку, рёбра торчали не совсем так, как должны были. Порезы на руках уже затянулись, но шрамы останутся. Щиколотка выглядела хуже всего — багровая, распухшая, с тёмными пятнами от повреждённого сухожилия.

Хозяин принёс воду, а затем еду, и я прежде всего отмылся в тазу. А затем съел миску каши с мясом и выпил кружку отвара, не разбирая вкуса. Закрыл дверь и растянулся на кровати.

Спал я без снов.

Следующим же утром я нашёл в Кузовке целительницу. Она посмотрела на мою щиколотку, покачала головой, посмотрела на рёбра, покачала головой ещё раз, и двадцать минут ругалась сквозь зубы, пока обрабатывала и перевязывала все раны.

— Сухожилие, — сказала она, закончив с щиколоткой. — Наполовину порвано. Ходить сможешь, но хромать будешь ещё долго. Если не будешь слушаться, останешься хромым насовсем.

— Понял.

— Два ребра сломаны, третье треснуто, — продолжила говорить она суровым тоном. — Не бегай. Не прыгай. Не дерись.

— Постараюсь, — без особой убеждённости пообещал я.

Она посмотрела на меня так, что стало ясно: она не верила ни единому моему слову. Но лечить от этого не перестала.

Следующие дни я провёл в Кузовке, восстанавливаясь. Ел, спал, давал телу самое важное — покой. Аура возвращалась медленно и неуклонно, каналы наполнялись по капле, и к третьему дню я мог поддерживать аурное зрение несколько минут без перенапряжения.

Местоположение Метки менялось каждый день. Ярослава медленно двигалась к Кузовке. А на четвёртый день в Кузовку пришли Иван и Соловьёв.

Я сидел на скамье у постоялого двора, когда увидел их в конце главной улицы. Два человека в изодранной одежде, один с топором за спиной, другой с луком и полупустым колчаном. Иван шёл, слегка накренившись на правую сторону, левая рука висела вдоль тела и почти не двигалась. Соловьёв выглядел лучше, хотя порез на челюсти всё ещё был заклеен чем-то тёмным.

Они заметили меня одновременно.

Иван остановился посреди улицы. Несколько мгновений он просто стоял, а затем продолжил идти. Когда он приблизился, на его лице расплылась широкая улыбка.

— Выглядишь паршиво, — весело сказал Иван.

— Это ты ещё Химеру не видел, — отозвался я.

Соловьёв, стоявший на полшага позади, едва заметно усмехнулся. Иван хмыкнул и сел рядом на скамью. Потянулся и поморщился, когда плечо напомнило о себе.

— Как нашли Кузовку? — спросил я.

— По солнцу и склону, — пожал плечами Соловьёв. — Шли на запад, вышли на торговый тракт, оттуда сюда. Пришлось задержаться, чтобы не попасться патрулям. Мятежники уже рыскают вокруг руин.

— Ранения?

— Плечо, — коротко ответил Иван.

— Целительница через два дома отсюда, — я кивнул в нужном направлении. — Ворчливая, но дело знает.

Иван посмотрел на своё плечо, потом на меня.

— Потом, — попытался отмахнуться он.

Я же нахмурился.

— Сейчас, — возразил я.

Иван вздохнул и поднялся на ноги. Затем они вместе с Соловьёвым направились к целительнице. Иван тяжело шагал и Соловьёв поддерживал его.

Я остался на скамье и смотрел им вслед. Два человека из четырёх. Живы и на ногах. Отряд собирался, медленно, по частям, так же, как он был разбросан. Я знал, что Ярослава жива, а вот по Зарецкому информации не было. Маг мог не пережить Круг Переноса или оказаться на вражеской территории.

Вечером мы сидели втроём в общем зале постоялого двора, за тем же столом, за которым неделю назад ели с Буровым. Хозяин принёс уху, хлеб и квас.

Иван ел молча, с сосредоточенностью человека, который не знал, когда поест в следующий раз, и собирался компенсировать это прямо сейчас. Его левая рука лежала на столе. Целительница перевязала плечо и намазала мазью, отчего Иван морщился при каждом движении.

Соловьёв внимательно осматривал зал и пил квас. Это было одной из привычек лучника. Хотя посетителей в таверне кроме нас почти не было.

— Расскажите, что случилось после переноса, — попросил я.

Иван и Соловьёв переглянулись. Соловьёв начал говорить. Рассказ был коротким и без лишних деталей: очнулись в лесу на восточном склоне, определили направление, пошли на запад, увидели дым над объектом, дошли до торгового тракта, оттуда в Кузовку. Три дня пути, ночёвка в лесу, никаких столкновений. Он перечислял события с той же интонацией, с которой описывал бы маршрут патрулирования. Иван добавил два уточнения: шрам от ветряного заклинания на предплечье начал заживать и стрел у Соловьёва осталось две.

— Одна треснувшая, — закончил говорить Иван.

— Я докупил, — Соловьёв кивнул на колчан у стены, заметно более полный, чем утром. — На рынке здесь выбор дрянной, но лучше, чем ничего.

Я кивнул.

— Ярослава и Зарецкий, — сказал Иван и посмотрел на меня. — Где они?

— Насчет Зарецкого не знаю, — ответил я. — Ярослава скоро будет в Кузовке.

— Откуда ты знаешь? — спросил Соловьёв и прищурился.

— Техника, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Главное, что рыжая жива и движется к нам.

Соловьёв принял мои слова без дополнительных вопросов. Иван и вовсе только стучал ложкой и даже не думал отвлекаться от еды.

Мы закончили ужин и разошлись по комнатам. Я лёг и привычно потянулся к Метке. Ярослава была ближе, чем вчера, заметно ближе. Завтра она будет здесь.

Следующим утром мы все вновь отправились к целительнице. мои рёбра начали срастаться, щиколотка медленно восстанавливалась, опухоль тоже отступала. Днём я сидел на скамье или ходил по Кузовке, тренируя ногу, привыкая к хромоте и наблюдая за жизнью поселения.

Кузовка жила своей обычной жизнью. Рынок работал, торговцы торговали, кузнец стучал молотом в своей мастерской с раннего утра. Через городок прошёл один торговый караван, направлявшийся на запад, через горы, с охраной и полным набором документов.

Иван использовал дни с пользой. Он нашёл на рынке мастера, подлатал топор и купил запасной нож. Свой он потерял где-то в лаборатории. Его плечо потихоньку восстанавливалось, и вскоре он уже мог орудовать левой рукой, пусть и с явной болезненностью.

Соловьёв провёл два дня на рынке и в мастерской оружейника, пополняя запас стрел. Он перебирал каждую, проверял баланс и оперение с придирчивостью, которая выглядела бы избыточной для кого-то, кто не зависел от своих стрел так, как зависел он.

Я ждал. Ярослава неотвратимо приближалась.

Они пришла в Кузовку, ближе к вечеру, когда закатное солнце окрасило крыши поселения в рыжий. И оказалась не одна.

Я все так же сидел у таверны и первым заметил две знакомые фигуры на главной улице. Ярослава и Зарецкий.

Я поднялся со скамьи. Рёбра привычно кольнули, щиколотка огрызнулась, но я уже научился ходить так, чтобы хромота была минимальной.

Я стукнул по двери таверны, и Иван быстро оказался снаружи. Соловьёв появился в окне второго этажа, посмотрел вниз и исчез. Через несколько мгновений он стоял рядом с нами.

Ярослава увидела нас, когда до постоялого двора оставалось шагов двадцать. Она замедлилась на мгновение, и я увидел, как на её уставшем лице промелькнуло облегчение.

Зарецкий рядом с ней выглядел так, как выглядит человек после недели на ногах с пустыми резервами маны. Бледный, осунувшийся, с бородой торчащей клочьями и потухшими глазами.

Ярослава остановилась в трёх шагах от меня. Её ладонь сама собой легла на рукоять клинка.

— Ты чего? — непонимающе спросил Иван.

— Пойдемте внутрь, — приказал я. — Нам предстоит серьёзный разговор.