Она плакала ещё какое-то время, вцепившись в мою руку так, будто отпустить её, означало снова меня потерять. Возможно, даже навсегда.

Я не знал, что делать. На такой случай не было протокола ни в одной из моих ролей.

Оставалось просто держать её руку и молчать, пока рыдания не начали стихать.

— Прости, — она, наконец, подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони, размазывая тушь, которой, кажется, и не пользовалась толком. — Прости, не должна я была так себя вести. Тебе и без того тяжело, а я тут… устроила…

Она всё ещё всхлипывала, достала платок и принялась вытирать лицо.

— Ничего, — сказал я.

Слова выходили у меня легко, но за ним пряталось что-то, чему я не находил названия. Что-то чуждое. Не моё. Но от этого, кажется, где-то в глубине шевелилось… шевелились… эмоции?

Она поднялась с колен, неловко, держась за край кровати, и села на стул рядом. Взгляд её метался — с моего лица на пластырь у виска, потом опять налицо, будто она пыталась убедиться, что я всё ещё здесь, всё ещё её сын.

— Доктор сказал, ты почти ничего не помнишь. Про школу, про… — она запнулась, — про всё.

— Почти ничего, — подтвердил я.

Она кивнула медленно, вздохнула, разглядывая свои руки на коленях, и я заметил, как что-то в её лице переменилось. Облегчение? Не совсем уместное слово. Но что-то похожее. Будто она взвешивала эту новость и находила в ней не только тяжесть. Надежду? Но на что?

Пока это были только догадки.

— Это, наверное, ужасно, — сказала она тихо. — Не помнить. Столько всего потерять сразу.

— Наверное, — согласился я, хотя для меня это звучало скорее как утверждение факта, чем как трагедия.

Из своей прошлой жизни я тоже мало чего помнил детально. Обрывки, да и те плавают сейчас в тумане. Но меня это не пугало. Нисколько. А наоборот, подзадоривало. От этого даже становилось интереснее. Ну, вспомниться так вспомниться. Нет. И демоны с ним. Мне выпал новый шанс, и надо бы определиться, что делать дальше.

В моей прошлой жизни у меня не было настоящей семье, так, может, будет в этой? И пусть я не родился в этом теле, но… Я посмотрел на эту женщину, которую совсем не знал. Возможно, она станет моей семьёй?

Странно, я даже имени её не знаю, но почему-то так тепло о ней думаю. Не совсем в моём духе.

Она молчала, глядя в окно, за которым уже темнело. Подрагивала. И… я тоже вздрагивал, словно её дрожь передавалась мне.

Прошло несколько секунд, прежде чем она повернулась и снова заговорила. Голос её звучал иначе — осторожнее, будто она не подбирала слова, а ступала по тонкому льду.

— Хва Джин… а ты помнишь, каким был? До этого?

Вопрос повис в комнате дольше, чем должен был. Я видел, что за ним стоит что-то ещё, что-то, чего она не произносила вслух, но то, что сейчас явно имело значение.

— Плохо, только общие детали, которые, наверное, мало говорят обо мне, как о личности, — ответил я честно. — Да и то, в основном со слов доктора. Вряд ли он вообще меня знает хоть сколько-нибудь. С учётом, что я только что пришёл в себя. А что, я был плохим?

Она вздрогнула. Едва заметно, но я это увидел — плечи чуть напряглись, руки на коленях сжались.

— Нет-нет, что ты, — сказала она быстро, слишком быстро. — Ты просто… переживал сложное время. Мы оба переживали.

Она не смотрела на меня, произнося это. А опять смотрела в окно, будто там, за стеклом, было что-то, требующее её внимания больше, чем разговор со мной. Или то, что поможет ей выдержать этот разговор и подскажет правильный ответ.

— Сложное время, — повторил я, не как вопрос, а как приглашение продолжить.

Она не приняла приглашение.

Вместо этого повернулась ко мне и улыбнулась — настоящей, тёплой улыбкой, такие я получал крайне редко, но в глазах у неё блеснуло что-то, чему я пока не мог подобрать имя. То ли вина, то ли облегчение, то ли и то и другое сразу, переплетённые так тесно, что не разделить.

— Знаешь, что, — сказала она, беря мою руку снова, уже спокойнее, без прежней паники. — Может, это даже… не знаю, звучит ужасно, наверное, но вдруг это шанс. Начать заново. Ты и я. Мы все…

Я смотрел на неё и молчал. В её словах было что-то, что она сама, кажется, не до конца хотела произносить вслух, но и не смогла удержать при себе.

— Забудем всё плохое, что было, — продолжила она, и голос её крепчал с каждым словом, будто она убеждала не столько меня, сколько саму себя. — Начнём с чистого листа. У тебя будет новая школа с сентября. Совершенно другое место. Я буду… я буду стараться. Всё станет по-другому. Обещаю. Помнишь, ты говорил про какую-то школу…

Она осеклась. Но я смотрел спокойно и мягко, насколько мог. Для меня всё это было в новинку. Сейчас я не играл роли, как обычно… лишь отчасти. Сейчас мне действительно было интересно узнать и понять, что чувствуют люди, связанные кровными узами. И чувствовал, хоть и не всё понимал. Где-то в глубине моего тела шевелились остатки и эмоциональные привычки На Хва Джина.

Но если сказать честно, не понимал совсем, что это такое. Как я себя должен вести?

— Прости. Я найду тот флаер. Он должен быть где-то у меня. Какая-то современная и супер продвинутая школа. Ты же вроде блогером хотел стать или стримером. Я, правда, не совсем понимаю, кто такие стримеры.

— Хорошо, — сказал я, потому что не знал, что ещё сказать, а её глаза смотрели на меня так, будто мой любой ответ для неё важнее, чем что-либо ещё сейчас в этой жизнь.

Но всё же решил спросить. Мне не хватало ясности:

— А что старая школа была плохой?

Она вздрогнула. Её взгляд… она почти не смотрела мне в глаза.

— Ты не хочешь переводиться?

Этого пока достаточно. Я увидел что хотел. Значит, и вправду что-то со школой было не так.

— Да, нет. Раз в моей голове дырка, — я показал на висок. — Но её вроде залатали, и я готов к учёбе. А где? Разве это так важно, если я всё равно не помню.

Она выдохнула, будто с её плеч свалилась гора, которую она несла, кажется, долго. Наклонилась, коснулась губами моего лба — коротко, неловко, как человек, который не привык к этому жесту, но заставляет себя его сделать.

— Отдыхай, — сказала она поднимаясь. — Я поговорю с врачом, узнаю, когда тебя выпишут. Я скоро.

Она пошла к двери, но у самого порога остановилась, обернулась — и на секунду, только на секунду, я увидел на её лице то самое выражение, которое было секунду назад скрыто за улыбкой.

Не радость.

Страх, смешанный с чем-то похожим на робкую, едва допустимую надежду. Так смотрят люди, которым выпал шанс, в который они боятся поверить, потому что уже привыкли, что такие шансы не выпадают дважды.

Дверь за ней закрылась не до конца — осталась щель, в палату просачивался свет из коридора и обрывки звуков.

Я остался лежать, глядя в потолок, и думал не о своём прошлом, которого не помнил, а о её лице у двери. О том, что за словами «начать с чистого листа» стояло явно непросто желание залечить рану сына после амнезии.

Люди не просят прощения так, как просила она. Это было прощение за что-то больше, а не обычные материнские недосмотры. По крайней мере, мне так казалось.

Дверь за ней так и осталась приоткрытой на ту самую щель. Моя мать, даже самому не вериться, исчезла. Там сновал медперсонал, проходили другие пациенты.

Звуки из коридора звучали приглушённо, смазано, будто через толщу воды, но я только настраивался. Кое-что уже можно было выцепить, если сконцентрировать внимание. Старая привычка, вросшая в тело глубже, чем сама память о том, откуда она взялась.

Не без шероховатостей, но я уже слышал. С тренировками станет лучше, но суть здесь даже не в физических возможностях тела, тут мне явно повезло, На Хва Джин был перспективным, но пока ещё не огранённым алмазом. Дело здесь в первую очередь в психологической настройке.

Прикрыл глаза, будто задремал, и улавливал сдавленный шум. Разделял и выискивал новое. Голос матери, его я уже знал. Но его не было.

Звучали обрывки фраз медсестёр. Что-то про ужин. Телефонный разговор какого-то клерка. Он умолял начальника помочь ему с закрытием больничного за счёт фирмы.

Но это всё не то. Вот он — голос матери. Сначала отдалённо, а потом всё ближе. Они шли сюда.

— … доктор Лим, спасибо вам огромное, что согласились взять его. Я знаю, вы очень заняты, и места здесь…

Они приближались. Часть слов я упустил, но когда заговорил доктор, его я уже слышал совсем чётко. Рядом с палатой.

— Не благодарите. Это наша работа. Программа существует для определённой категории пациентов, — голос доктора Лима звучал ровно, но в этой ровности была та особая холодность, с которой обычно говорят вежливое «нет», не произнося его вслух. — Его привезли к нам. Как больница мы принимаем всех пациентов. Ваш сын был в критическом состоянии. Он бы мог даже не проснуться.

Явно приукрашивает.

— Но вы же положили его в отдельную палату…

— Тут тоже ничего особенно просто рассмотрел ваши документы. Доходы, — вот это слово прозвучало пренебрежительно. — Вы подходили. Так что всё в порядке. Хотя, признаться, обычно это не так быстро решается.

Пауза. Слишком длинная для простого утверждения.

— Не буду скрывать, что вам повезло и нашлось место, — добавил он чуть погодя, и вот в этом «повезло» уже было что-то другое.

Не констатация факта. Упрёк, завёрнутый в вежливость.

Мать что-то забормотала — благодарности, извинения, я не разобрал слов, только интонацию, торопливую и заискивающую. В такой степени, которую взрослый человек себе позволяет не по доброй воле.

— Но программа не резиновая, а желающих, и что более важно, нуждающихся немало. Так что мы не можем держать вашего сына здесь вечно. Как только он пройдёт необходимые обследования, его можно будет выписывать.

— А с амнезией? Он вспомнит?

— Кто знает. Анализы и обследования не показали серьёзных травм. Сейчас… мозг не повреждён. В общем, случай редкий и всё покажет время.

Дальше голоса начали удаляться — видимо, они отошли от двери, и разобрать что-либо стало невозможно. Я открыл глаза, глядя в потолок.

Программа для определённой категории пациентов. Доктор, который цедил вежливость сквозь зубы, будто ему приходилось разжимать челюсти силой. Акцент на доходе. Везении. Редкий случай.

Я всё лучше начинал ощущать своё текущее положение, да и вообще местные социальные устои. Было в них что-то неприятное. Игры статусов? Иерархия?

Мать вскоре вернулась.

— Хва Джин. У меня для тебя новости, надеюсь, — она посмотрела на меня искоса. — Ты же хорошо себя чувствуешь?

— Вроде. Насколько это возможно для человека, который, судя по всему, пережил падение в шахту лифта, в результате чего лишился памяти, — я сказал серьёзно, насколько это было возможно. — Но в общем, вполне ничего. Только кушать хочется. Мне кажется, во мне просыпается зверский аппетит.

— Это хорошо, — улыбнулась мама. — Я чуть не забыла. Хорошо, что напомнил.

Мама… как же это звучало странно даже в моей голове.

Она залезла в сумочку. Типичная женская сумочка с виду небольшая, но, кажется, там может поместиться целая вселенная, ну или хотя бы её добрая половина.

— Вот. Я принесла твою любимую кимчи по бабушкиному рецепту. И у меня тут ещё немного чюкпуль осталось, — она достала один контейнер, а за ним второй, так и застыв с ними в руках на входе в палату.

Я кивнул.

— Давай скорее, слюнки текут.

Мои слова прозвучали как знак одобрения. Мама вернулась ко мне и села на стул. Протянула контейнеры. Мы некоторое время смотрели друг на друга.

— Ах, да. Прости, — смутилась она и опять зарылась в сумочку. — Вот держи.

Она ловко достала и протянула мне две металлические блестящие палочки.

— Вот держи Хва Джин.

Открыл оба контейнера. Оттуда приятно пахло специями и маринадом. Рот наполнился слюной. Я осторожно взял палочки. Руки чуть дрогнули.

— Ты же не забыл, как ими есть?

— Сейчас мы и узнаем, — я ловко крутанул пальцами палочки, они звякнули друг об друга.

И только я зацепил кусочек мяса, как дверь приоткрылась. Там показалась медсестра Ким.

— Извините, — поклонилась она. — Зайду позже.

Я принялся за еду. Это было неожиданно вкусно и приятно, пусть и не совсем привычно. Для меня. Но не для этого тела.

Остаток вечера, проведённого вместе, мы почти не разговаривали. Словно всё сказали. Мне-то особо нечего было сказать, а она — моя мать, словно боялась сказать что-то лишнее и пролить какую-то грязь из прошлого на наш чистый лист.

Только чистый лист не оторван от реальности, и рано или поздно прошлое догонит нас обоих. Подует ветерок и перевернёт страницы книги моей новой жизни, на те, что были написаны без меня.

Оставшиеся дни в больнице слились в один смазанный процедурный конвейер. Анализы, снимки, какие-то процедуры, ещё анализы. И так по кругу. Медсестра Ким и другие медсёстры, появлялась и исчезали, как мимолётные видения. И только медсестра Ким отличалась от остальных. Большим дружелюбием, и, иногда, некоторым смущением.

Остальные медработники, наоборот, работу выполняли как положено, наверное, насколько я могу судить. Но с дежурной улыбкой и безразличием в голосе, явно не желая долго проводить со мной время.

И разгадка поведения крылась в статусе сестры Ким, она так же как и я, новый я, была с низов корейского общества.

Доктор Лим стабильно заходил пару раз в день, во время обходов. Каждый раз коротко и без лишних слов — проверял рефлексы, сверял показатели, какие-то заметки в планшете. Ничего интересного он больше не выдал. Разговоры чисто по делу. Скупо, и как всегда холодно. Но и этого было достаточно.

Я сконцентрировался на восстановлении.

Тело слушалось всё лучше. К третьему дню я уже мог перемещаться без опоры. Уверенно стоял на ногах, и даже отжимания, пусть и жалкие, дай бог штук пять, но уже перестали быть подвигом. Приседаний мог сделать в два раза больше. И тело отзывалось приятной болью и напряжением.

Никогда не понимал, почему люди не тратят элементарно, хотя бы полчаса… да ладно, десять минут на такие простые упражнения. Отжимания, приседания, пресс. Сюда ещё можно добавить планку. И на всё это хотя бы десять минут в день, и ты уже будешь чувствовать себя гораздо лучше.

А На Хва Джин, кажется, вообще не знал, что такое физнагрузки. У него же физкультура в школе должна была быть… Но теперь всё изменится. Кардинально.

На четвёртый день после моего пробуждения доктор Лим вошёл с планшетом и без предисловий сообщил, что показатели в норме, а значит, меня выписывают. Голос ровный, взгляд небрежный и большую часть времени мимо меня, куда-то в сторону двери. Будто, намекая на выход.

— Когда мне надо освободить палату? — уточнил я.

— К вечеру. До девяти часов.

Телефон. С ним у меня была проблема. Он где-то потерялся во время инцидента, произошедшего со мной. Как же мне повезло, что сестра Ким была на смене. И я обратился к ней за помощью. Мог бы и к любому медработнику, уверен, мне бы не отказали. А доктор, скорее всего, дал установку побыстрее от меня избавиться. Но это лишь догадки. Просто было приятно ещё немного времени провести с ней.

— Да, конечно, т… вы можете позвонить с нашего рабочего телефона, — она сидела на дежурном посту за компьютером и указала мне на телефон, стараясь долго не смотреть в глаза.

Я улыбнулся, отчего она смутилась и опять отвела взгляд.

— Благодарю, но, медсестра Ким, вы мне с номером не подскажите? Помните же, что со мной?

— Ой, простите, господин На. Конечно.

Звонок удивил и обрадовал мать. Она пообещала приехать как можно скорее. И… сдержала обещание.

Она появилась в больнице уже ближе к полудню, запыхавшаяся, с какой-то мятой одеждой в пакете, как оказалось, моей. Я переоделся. Это был недорогой спортивный костюм, который сидел на мне не сильно презентабельно, примерно как на огородном пугале. Всё болталось, пусть по длине и было впору, но вот по объёму сюда бы мог влезть ещё один На Хва Джин.

А потом началось самое веселье. В кавычках. Пришлось повозиться со всем этими формальностями и бюрократией. Вроде страна развитая, но некоторые традиционные болячки тянутся ещё, видимо, от прошлых поколений и с прошлых веков. И никак не отпускают.

Я подметил, что мать суетливо сгребла какие-то бумаги по поводу оплаты, но не стал сейчас устраивать допрос. Вернусь к этому позже.

Последняя инстанция в виде доктора Лима, ощущалось скорее как отметка о выполненной не самой приятной работе. Однако я заметил, что доктор Лим явно был рад моей выписке. И даже услужливо посоветовал, что делать дальше:

— Госпожа Чо, в ситуации с вашим сыном рекомендую вам также обратиться к специалисту.

— Доктор Лим, вы можете кого-то посоветовать?

Он задумался, лицо его даже немного скривилось, словно от разочарования.

— В вашей ситуации, — подчёркнуто сказал он. — Самый лучший вариант, и вероятно, единственный, это стать на учёт в вашу районную больницу.

Доктор положил на край стола бумагу, и прежде чем она успела ухватить лист, я поднял его первым. Точнее, здесь было несколько листов, где подробно было описано произошедшее со мной, проведённые процедуры, список анализов, диагноз на текущий момент, а в конце, на последней странице:

«Пациент стабилен, нуждается в поддерживающей терапии, направлен в клинику по месту жительства».

— Но, — уже с улыбкой, правда, надменной, он протянул визитку. — Если вам потребуются услуги хорошего специалиста, вы можете позвонить по этому номеру.

На визитке была написанно название частной неврологической клиники. Мать её тоже забрала вместе с бумагами, что выдал доктор Лим и на этом мы распрощались.

Выйдя на улицу, я ощутил вкус свободы. Можно было сбежать и начать новую жизнь. С моими навыками это не проблема. Но… почему-то не хотелось.

Не скажу, что я ощущал привязанность к этой женщине лично, однако внутри что-то шевелилось. Меня цепляло её искренность. Эти взгляды, вздохи, даже молчание рядом со мной. Было в этом что-то такое, чего у меня до этого никогда не было. И мне хотелось, пока что, насладиться этим моментом чуть подольше.

В дальнем краю парковки посетителей, почти у самого выезда обнаружился наш транспорт.

Машина оказалась компактной, выцветшей от солнца малолитражкой, теперь уже бледно-зелёного цвета. Одна из тех моделей, что покупают не потому, что нравится, а потому, что она самая дешёвая на стоянке подержанных. На кузове было видно несколько царапин и вмятин. Местами краска и вовсе облупилась.

По значку я сразу узнал производителя KIA. А из обрывков памяти всплыло, что это модель называется Ray. На её крыше ещё крепился, такая же выцветшая и потрёпанная табличка доставки «Ресторанчик тётушки Чо».

— Хва Джин, садись уже. Сынок. Мне на работу сегодня ещё. Я отпросилась, но не на весь день.

— Ага, — я сел внутрь и сразу задал интересующий меня вопрос. — Мам, а ты что в ресторанчике работаешь?

На зеркале заднего вида болтался брелок в форме клубники, потёртый до почти полной потери цвета. Сиденье подо мной продавилось так, будто хранило форму чьего-то тела годами. На задних сиденьях лежали какие-то коробки и пакеты.

— Пристегнись, — сказала мать, заводя двигатель, который завёлся не с первого раза, чихнув пару раз, прежде чем поймать ритм. — Прости, ты что-то сказал? Я уже погрузилась в свои мысли. Понимаешь, у меня ещё работы полно.

Я повторил свой вопрос. И заметил, что она слегка дёрнулась, а лицо стало каким-то хмурым.

— Уже нет, но, — она повернулась ко мне и взглянула прямо в глаза. — Мы обязательно вернём наш ресторанчик себе. Или откроем новый, ещё лучше!

Последнее предложение она произнесла с сожалением.

Мы выехали со стоянки больницы, и Сеул за окном сразу же ожил. Но уже по-другому, не вид из окна. А вплотную, на уровне глаз.

Улицы текли мимо плотным насыщенным потоком машин и людей. Вывески кафе, уличные торговцы у обочин. Мимо проносились курьеры, лавируя прямо в потоке, с такой наглостью и скоростью, крича без слов: доставка не ждёт!

Мать вела машину нервно, слишком резко тормозя на светофорах, слишком рано перестраиваясь. Я держался за ручку двери, стараясь не показывать, что каждый рывок отдаётся в теле неприятной волной.

— Прости, — сказала она, посмотрев на меня. — Отвыкла, что ты рядом. Волнуюсь.

— Всё нормально, — сказал я честно. — Успокойся. Несколько глубоких вдохов. И следи за дорогой.

Ей начали сигналить сзади из-за того, что слишком долго стояли на зелёном.

Мы поехали через какой-то дорогой район. Над дорогой поднимались высотки. Стеклянные и надменные, отражая друг друга в бесконечной зеркальной игре.

Мать стала вести спокойнее, чуть медленнее, и иногда посматривала на меня. Мы оба молчали, и в воздухе продолжало висеть это ощущения чистого листа. Немного напряжённое. Казалось, что моя новая и единственная мать Чо Ын Джон боится не только вернуться на прошлые страницы, но и писать что-то на этой чистой.

Высотки начали редеть. Улицы становились уже, дома ниже и всё сильнее теснились друг к другу, будто город, устав держать спину прямо, начал сутулиться. Вывески линяли, краска на стенах облезала пятнами, а провода над головой сплетались в плотные клубки, порой, казалось — небо затянуло чёрной паутиной.

— Уже почти, — сказала мать, сворачивая в переулок настолько узкий, что зеркала машины едва не задевали стены домов по обе стороны.

Дорога пошла на подъём. Асфальт сменился неровной брусчаткой, потом чем-то средним между брусчаткой и утрамбованной землёй. Машина закряхтела, забираясь по склону, а вокруг замелькали приземистые дома, некоторые из них вообще сложно было назвать домами в привычном смысле — скорее пристройки друг к другу, слепленные из того, что было под рукой.

Кто-то починил крышу листом металла, кто-то — куском фанеры, а где-то фанера так и осталась не закрашенной, серея на солнце. А самые изобретательные строили надстройки, вторые, а где-то третьи этажи. И выглядело это все не лучшим образом. Даже смотреть было страшно. Словно детям доверили строить жильё из подручных материалов. И они построили целый район.

На узких улицах мелькали редкие прохожие. Иногда мы выбирались на улицы, полностью покрытые асфальтом и с домами, выглядящими настоящими. Тоже не сильно высокими. В два, редко три этажа. И не сильно презентабельными.

Контраст с тем, что мы проехали двадцать минут назад, ударил по мне сильнее, чем я ожидал. Не жалостью — жалость я отсёк давно, ещё в прошлой жизни, как непозволительную роскошь. Просто холодной констатацией факта моей новой биографии. Два таких разных мира в одном городе, разделённые всего парой километров асфальта, и На Хва Джин жил в том, где обычно люди не хотят жить.

Мать, наконец, остановила машину у покосившегося дома, стоявшего к соседнему так плотно, что между стенами едва проходил взрослый человек боком.

— Приехали, — сказала она, не глуша двигателя, и в её голосе была слегка виноватая нотка, с которой люди показывают то, чем не гордятся. — На Хва Джин. Прости, но мне надо возвращаться на работу.

Она достала ключ и протянула мне, указывая на нашу жилячейку, зажатую между двумя такими же.

— Справишься?

Я лишь кивнул. Но она продолжала смотреть на меня.

— Езжай, мам. С дверью я уж точно справлюсь.

Она села обратно в машину, а через миг выскочила обратно, но уже с пакетом.

— Прости, чуть не забыла, приготовишь себе рамён. Там в холодильнике есть твою любимая кимчи и ещё немного свинины. Оставила для тебя. А я вечером что-нибудь куплю и нормально тебя покормлю. Возможно даже говядиной.

— Мам, опоздаешь, — подогнал её.

— Да, да, конечно, — она быстро обняла меня и села в машину.

А я подошёл к двери в заборе, пытаясь найти замочную скважину, но быстро понял, что её нет и просто толкнул. Дверь скрипнула и начала открываться. Машина мамы тронулась и шустро поехала по переулку.

Но не успел я зайти, как услышал голос позади.

— На Хва Джин!