Очнулся в какой-то тёмной кладовке. Попробовал пошевелиться, но правая рука была крепко привязана за спиной к поясу. Тогда взглянул вверх — увидел через окно кусок голубого неба и жёлтую ветку.

Он пытался вспомнить, как он оказался здесь, но ничего вспомнить не мог.

Как же он оказался здесь? Неужели Кондрат его нарочно сюда затащил? А где же его товарищи!

Хотел снова лечь, но привязанная рука не позволяла. Можно было только сидеть, облокотив голову на ступни, или упасть на живот — тогда не было видно окна с голубым небом и жёлтой осенней веткой.

Жёлтый лист! Он ему что-то напоминал? Мучил мозг… Но что же?

— Жёлтый лист... Жёлтый лист... — шептал он.

И вдруг вспомнил.

Было такое же синее небо и жёлтый лист... Это когда их отправляли на фронт... Тогда думалось: бои и, может, смерть на синем поле; взбрыкнёт лошадь от горячей пули, а он предсмертным движением нажмёт на курок револьвера.

Так и случилось, но он избежал такой смерти.

Теперь его, наверное, расстреляют...

Отдельными обрывками всплывали события сегодняшней ночи, но как и кто перенёс его сюда, вспомнить не мог.

О смерти как-то не думалось, хотя он знал, что, если не случится чего-то неожиданного, придёт смерть и...

Закрыв усталые глаза, он подумал:

— Как странно, — к утру меня уже не будет...

Впрочем, он только так думал, потому что где-то в глубине души не верил в это. Не мог себе представить.

Ну, распахнутся двери, и кто-то войдёт... Потом поведут по улицам, а дядьки, выходя из домов, будут смотреть равнодушно.

Выведут за деревню...

— Ну, а дальше? — спрашивал он сам себя и морщил лоб. — Ах, надо же это себе представить! — но зря, — смерть не хотела к нему идти.

— Чёрт его подери, — подумал он, — как-то придётся умереть!

И он готовится встретить смерть как следует. Но зачем там думать о смерти, пока он ещё жив? Если до вечера не придут, то он сможет развязать руку и сбежать через окно... До рассвета в темноте может и не заметят.

Так думая, он сидел час, два, три. Короткий осенний день уже начинает клониться к закату, и надежда, что он ещё до ночи проживёт, растёт.

Теперь он замечает, что хочет есть. Это немного поднимает ему настроение, ведь если бы он должен был умереть, зачем бы ему хотелось есть?

— Какая чепуха! — думает он и осматривает себя. Левая рука безжизненно висит у бока, и это раздражает. — Не помешало бы перевязать, — думает он, и эта забота снова придаёт ему сил.

Осторожно дёргает руку: может, она привязана так, что её легко будет освободить, а тогда...

Скрипит дверь, и в пристройку входит часовой. В серой шинели, в шапке, с ружьём в руках, он такой обычный и совсем не похож на вестника смерти. Он развязывает его и внимательно смотрит на него:

— Одевайся, — говорит он и стоит молча, терпеливо ожидая, пока Гнат наденет шинель.

Теперь Гнат с удивлением замечает, что он босиком. Поворачивает голову и видит свои сапоги в углу под дверью, идёт туда, но часовой останавливает его.

— Сапоги не нужны, — говорит он.

— Не нужны? — спрашивает Гнат. — Почему?

— Да так, — отвечает тот и сам подходит к сапогам. Внимательно разглядывает их и, видимо, довольный, прячет их под шинель.

— Теперь всё кончено, — думает Гнат, и пальцы становятся деревянными, негибкими, а сердце выскакивает из груди и начинает бешено биться.

Гнат никак не может застегнуть пуговицу, а охранник молча смотрит на него.

Он совсем не торопится, этот конвоир, копается в кармане и молчит. Может, думает — пусть поживёт еще немного, может, жалеет его! Это возмущает Гната.

— Пошли, — говорит он и направляется к двери.

Но, дойдя до неё, ошеломлённо останавливается: в густой шерсти мохнатой шапки он видит красную звезду.

— Товарищ, — радостно восклицает он, но конвоир строго отстраняется:

— Какой я тебе товарищ? — спрашивает он.

— Какой товарищ? — смеётся Гнат, — ну, вот такой же, как и все...

— Это в штабе будешь говорить, — видимо, не верит ему часовой. — Иди!

— Да иду, иду! — говорит ласково Гнат и спокойно выходит из сарая.

— Странный ты, — обращается он к красноармейцу, — странный ты, братишка!

Тот не отвечает. Он строго приказывает идти и снова связывает ему руки за спиной.

Они выходят из двора и направляются по улице

Гнат босыми ногами ступает по холодной земле, но ему совсем не холодно... щёки его горят, а в ушах, красных и тёплых, стучит кровь. Подходят к школе, и Гнат с облегчением вздыхает.

Когда он входит в комнату, где располагался штаб, первое, что он видит, — шапка его брата. Разорванная и изодранная, она валяется на столе.

Какой-то человек в будёновке вытаскивает из неё бумаги и внимательно их рассматривает.

— Так вот вы кто? — смотрит комиссар на Гната и поднимается со стула.

— Я, — говорит Гнат, но тот перебивает его:

— Что вы можете мне сказать, господин сотник? Я вас расстреляю!

— Но ведь... Я вовсе не сотник, — говорит Гнат.

Комиссар улыбается:

— Вы ничего получше не придумали?

— Это правда.

— Хорошо, но как же эта шапка оказалась у вас? — спрашивает комиссар.

Гнат начинает рассказывать о своих приключениях, и комиссар, зажегши сигарету, внимательно слушает его.

Это воодушевляет Гната, но когда он начинает рассказывать, как прибежал в деревню, увидев своих, комиссар снова прерывает его:

— А как вы попали к Назаренко?

— К Назаренко? К какому Назаренко? — удивлённо переспрашивает Гнат.

— Вы не знаете Назаренко?

— Нет.

— Никогда не видели?

— Никогда не видел.

Тогда комиссар спрашивает:

— Ваша фамилия Власенко?

— Да, Власенко... — говорит Гнат, удивляясь, откуда комиссар мог узнать его фамилию.

— Мы нашли у Назаренко ваши письма, — говорит комиссар. — Как вы это объясните?...

— Может, это мой брат писал?

— Странное стечение обстоятельств, прямо как в романе, — насмешливо сказал комиссар: — как же вы можете доказать, что вы — это вы?

Гнат молчал; как он может доказать, если ему не поверят, что бы он ни сказал?

— Да, — махнул комиссар рукой. — Дело для меня совершенно ясно. Меня не обманешь! Уведите его...

Гната снова подхватили под руки.

— Подождите! — хрипит он.

— Здесь не о чем говорить, — говорит комиссар, а потом, подумав, добавляет: — Если вы действительно командир эскадрона, то вы должны знать, что я ничего не могу сделать. Завтра мы выдвигаемся, а пленных...

— Подождите до завтра, — говорит Гнат, сглатывая горькую слюну. — Я не боюсь смерти. Но умереть от рук своих — бессмысленно, смешно... Знать, что твоя смерть ни к чему не нужна... Подождите — может, что-то выяснится!

— Зачем же откладывать, — спрашивает комиссар. — Разве это будет для вас лучше? Ведите, — сказал он, обращаясь к стражникам.

Гнат снова рванулся и в отчаянии в последний раз крикнул комиссару:

— Спросите дядек... Здесь вчера останавливался мой эскадрон.

— Хорошо, — устало говорит комиссар; ему уже надоело, как этот ничтожество цепляется за жизнь. — Хорошо, я спрошу дядек.

— Я не выйду из дома, — говорит Гнат, видя, что часовые снова подступают к нему. — Мне не за что умирать. Я не хочу...

— Никому не хочется, — говорит комиссар и приказывает стражникам привести дядей; он хочет быть справедливым.

Затем он минуту молча смотрит на Гната и выходит из комнаты.

Гнат остаётся один.

— Можно выпрыгнуть, — подходит он к окну, но теперь новая мысль останавливает его: какая глупость — бежать от своих!

Неужели он действительно погибнет так бессмысленно и зря?... Такая глупая смерть — от своих!

И когда он представил, как его же выведут за деревню, а дядьки, которые вчера порубили его эскадрон, будут из-за заграждений злобно смеяться над ним, а потом кто-то из своих с ненавистью, как собаку, пристрелит — его охватило отчаяние.

Вскочил, ударившись головой о стенку. Рвался, выламывая руку, чувствуя, как верёвка больно сдирает кожу, но рука была привязана крепко. Тогда, выламывая зубы, стал грызть ремень, упал на пол, начал кататься, ломая перебитую руку.

— Кажется, — кричал он.

И вдруг опомнился: — этого не может быть! Разве возможно так глупо погибнуть? Кто-то из дядек должен его узнать!

Стало стыдно за себя. Робко оглянулся; был рад, что никто не видел его отчаяния.

И когда дверь открывается, он совершенно спокойно встречает комиссара.