Я работала над сценарием к ужастику о материнстве, как вдруг получила мейл от одного друга. Я читала и перечитывала начало статьи в «Монде», которую он мне переслал. «Это про ДНК-тесты, возможно, тебя заинтересует».

Два года назад, познакомившись с Бегоньей и Ибоном, я уже сделала такой тест через швейцарскую компанию. Я думала, что лишь швейцарцы способны должным образом обращаться с банками. Деньги или генетические данные — казалось, они подходят ко всему с одинаковой скрупулезностью, когда речь идет о конфиденциальности. Могу признаться, что меня убедила их престижность. Я всегда выбирала самые дорогие варианты: рестораны, вино, свитера, врачи — так спокойнее. Дорогостоящее всегда лучше. Я ошибалась: швейцарцы не лидировали на этом рынке. Однако информация, которую они передали, все равно поразила меня. На девяносто процентов испанка, из которых на пятнадцать — чистокровная уроженка Страны Басков, на восемь процентов скандинавка. Эти данные объясняли мою монобровь, любовь к Швеции и холерический темперамент. Пеппи Длинныйчулок ловит треску на Ньюфаундленде.

У меня не было подписки на «Монд», поэтому я не могла прочесть журналистское расследование целиком. Скрытыми оставались девяносто два процента статьи, но из шапки, выделенной жирным шрифтом, все уже становилось понятно: «Тридцатилетнего учителя Сильвана Л. усыновили в раннем детстве. Он не пытался расследовать правду о своем рождении, пока не заказал в интернете набор для ДНК-теста (процедура запрещена во Франции)».

Я не собиралась платить, чтобы прочесть статью целиком. Я не узнаю из нее ничего нового ни о Сильване, ни о себе. Однако, если кто-то переслал эту статью мне, приемышу, значит, в следующих абзацах описывалось, как пресловутый Сильван обрел свою семью. Последние различимые слова гласили: «МуHeritage»[72].

Обратившись к любимому гуглу, я снова начала поиски. «MyHeritage: платная онлайн-платформа, посвященная генеалогии. Компания продает наборы для ДНК-тестов с целью проведения генетических анализов».

Я спросила себя: если получилось у Сильвана, чем я хуже?

В три клика я обнаружила, что могу передать необработанные днк-данные из швейцарской компании прямиком в MyHeritage. Бесплатно! Жизнь — прекрасная штука. Некоторые фирмы работают гораздо честнее остальных. Передо мной открывался новый мир возможных генетических, семейных, извращенных, грубых и виртуальных связей.

До сих пор долгое расследование моего происхождения и нелегального удочерения, произошедшего в мутный постфранкистский период, зашло в тупик — прошлое рассыпалось прямо на глазах. Виновные уже умерли, улицы сменили названия, загсы больше ни черта не записывали. Однако мейл друга и наполовину прочитанная статья подбавили топлива машине надежды в моей голове. Я подозревала, что найду здесь ответ. Я решила зарегистрироваться на сайте и в очередной раз поделиться данными о своей адской ДНК.

Простая процедура: «Когда вы проводите ватной палочкой по внутренней стороне щеки, клетки эпителия прилипают к поверхности. Они с легкостью извлекаются, избавляя от необходимости в более сложных операциях. Полученные через мазок клетки являются также зародышевыми, а это значит, что содержащаяся в них ДНК унаследована от ваших родителей, в отличие от соматических клеток, которые могут включать мутации, приобретенные в течение всей вашей жизни. В каждой из клеток эпителия есть ядро, где, в свою очередь, находится копия вашей ДНК — ваш генетический материал, ДНК — это стабильная молекула, она не подвергается разрушению при перепадах температуры или при помещении в пробирку, поэтому ее легко отправить в лабораторию по почте, не предпринимая при этом особых мер предосторожности и не используя специальных упаковок».

Несколько недель спустя я получила результаты. После стольких лет чистилища меня щедро вознаградили. Моя ДНК совпадала с несколькими пользователями MyHeritage, причем с высоким процентом. Словно на сайте знакомств, я «совпала» с некоторыми людьми — удивительное открытие, которое стоило отметить зажигательной вечеринкой где-нибудь в казино.

Как так получилось, что двоюродный брат Хуан-Педро решил однажды потереть сначала левую щеку, а затем правую ватной палочкой изнутри? Он тоже хотел раскрыть семейные тайны? А девяностолетняя двоюродная бабуля, которой уже и на свете нет, какие цели она преследовала, делясь своей ДНК?

Как знать. Я вдруг обнаружила море родственников: двоюродная бабушка, двоюродный брат, троюродная сестра. Будучи единственной дочерью у стерильной пары эмигрантов, я изучала новые слова.

Незадолго до этого я начала сочинять свою историю. И вот — новые зацепки. Переписывая семейное прошлое в текстовой программе на компьютере, я наконец-то нащупала генетическую и географическую область своего происхождения. Среди неочевидных достоинств писательства скрывается способность спровоцировать реакцию на вымысел в реальности.

Я снова рыскала по Сети, некрологам, соцсетям, paginas amarillas, paginas blancas[73] и составляла эрзац генеалогического древа, произрастающего от этой удачно подвернувшейся бабули. Я узнала, что она умерла. У нее были брат и сестра, следовательно, кто-то из них приходился мне бабушкой или дедушкой напрямую. С этого момента их дети стали кандидатами в мои непосредственные родственники. Десять подозреваемых. Круг сужался пропорционально истощению моих детективных талантов.

Я наняла специалистку по генеалогии Мюрьель, родом из Вогезов. Будучи замужем за мексиканцем, она идеально владела кастильским. Завоевав ее сердце с помощью волнующей истории и финансовых средств, я обрела сестру по оружию, готовую отправиться в поход. Она запросила свидетельства в разных загсах и, как истинный профессионал, с точностью восстановила древо. Однажды она позвонила кузену, с которым у меня совпала ДНК, — тому самому, кто открыл мне истину, сам того не подозревая.

Звонок Мюрьель удивил его, но он поддался чарующему французскому акценту. Поступив по-джентльменски, он предложил помощь с поисками и обрадовался возможности познакомиться с новым членом его замечательной большой семьи (со мной). Как? Брошенный ребенок? Кузина? Нет, семья — это святое, дети — это святое. Мы достойно примем ее, у меня появилась идея: нужно переговорить с братом. Хотя, может, мне не стоит это вмешиваться? Я тут вспомнил об одной родственнице, кузине, у которой, скажем, непростая жизнь. А, да, наверное, это она, но я должен проверить. Мы частенько собираемся вместе, я поговорю с ней.

Но он не поговорил. Он струсил, не захотел тревожить великое племя. Брат сказал ему не совать в это нос.

Мюрьель тоже напугалась. Семейство принадлежало к буржуазии — целый ворох адвокатов, врачей, нотариусов, благородных и образованных людей, которые ели досыта и жили в достатке. Они могли неправильно истолковать подобное вторжение в личную жизнь, в самое сокровенное. Кто знает, а вдруг мне взбредет в голову сменить социальный класс? Узнав, что я связана кровью с одной из могущественных семей страны, я почувствовала горечь во рту. Темно-синий цвет и рожи сытых детей, раскормленных белым хлебом, образы буржуазии и приличного семейства находились в световых годах от полиэстера, дешевых тарелок и «Кэмела» без фильтра.

Где засела ошибка? Когда случилось роковое соитие, после которого меня бросили и деклассировали? Словно в старой рекламе о подработке, мне пришлось собрать в кулак все свои таланты, чтобы нащупать последнюю ниточку, ведущую к предкам. Как Витрувианский человек.

Мюрьель настаивала: нам нужен кто-нибудь более подготовленный для подобной работы. В Испании она нашла одну женщину, специалистку по семейным связям — тоже приемыш и адвокат по имени Беатрис. Она соответствовала всем критериям. Уже по телефону сразила меня наповал: никто и никогда до сих пор не понимал мою упорную и глубокую потребность узнать, откуда я родом.

Хладнокровно вооружившись всем юридическим арсеналом и тонким владением темой, она звонила членам familia[74] одному за другим. Хватило всего пары ударов кием на бильярдном столе: она нашла мужчину из нужной ветви. М. Он приходился мне не прямым родителем, но близким родственником моей биологической матери, если я правильно поняла. Новость его шокировала. Брошенный ребенок, которого приютили во Франции. Но ДНК сказала свое слово — речь шла о близкой родне. Он признался, что имеет некоторые сомнения насчет одной женщины — его сестры.

Как сказала Беатрис, М. говорил довольно откровенно по телефону, а я ей доверяла — она точно не из шарлатанов, готовых заявить что угодно. Если она подтверждала его показания да еще по-своему радовалась находке, значит, мы на верном пути.

Через какое-то время июньским днем Беатрис позвонила мне.

— Присядь. Поздравляю. Она все признала.

Женщина, к которой вели все подозрения, сказала:

— Да, я — мать этого ребенка.

Я присела на краешек кровати и прокричала:

— Быть не может!