В одно апрельское воскресенье я приехала к Еве.

Длинные светлые волосы, образ Мэрилин Монро. Она приняла меня в странной квартире в Нёйи-сюр-Сен. Я следовала за хрупким силуэтом по темному лабиринту из коридоров того османского здания, где царил аромат розы и сандала, а стены были увешаны мандалами и изображениями индуистских богинь. Все сошлось: я пришла к мистику двухтысячного года. Я слушала, как она вещала о каббале и алхимии. Я пришла, чтобы постичь искусство Таро.

Уже некоторое время я доверяла картам после того, как открыла их для себя благодаря Алехандро Ходоровски. Этот кинематографист и автор комиксов гадал на Таро каждую среду в кафе Двенадцатого округа под соответствующим названием «Дерзай», куда мы заглядывали между съемками с подругой и главным оператором Луизой.

Бистро представляло из себя типичную парижскую дыру, к каким я привыкла, следуя по стопам отца-алкоголика и променяв лимонад на разливное пиво. Там всегда было битком: каждый надеялся на предсказания седовласого гуру. Вокруг звучала прелестная испанская речь во всем ее разнообразии. Мексиканцы, чилийцы и аргентинцы напоминали, что мой родной язык принадлежит не только консьержкам и уборщицам. Передо мной предстал новый мир, но я, наследница Изабеллы Кастильской и подонков-конкистадоров, всегда чувствовала себя не на той стороне.

Каждый раз повторялся один и тот же ритуал: мастер Ходо приходил в черном костюме, усаживался за стол и разворачивал небольшой коврик из фиолетового фетра. Пустой стул напротив. Кидали жребий, чтобы определить того или ту, кому посчастливится с ним пообщаться. Алехандро обладал неотразимой, вечно насмешливой улыбкой и юными глазами. Он внимательно выслушивал все истории: от самых мрачных до самых банальных. Вопрос, три карты. Со сбивающей с толку молниеносностью он определял проблему пришедшего и зачастую прописывал обратиться к психомагии: разыграть выздоровление, выяснить недосказанности с умершими, отсутствующими или злодеями.

«Я сэкономил тебе десять лет психоанализа!» — Эта фраза регулярно звучала из уст чилийского волшебника страны Оз.

Я присутствовала на сеансах и приходила в восторг от рекомендаций: одна, чтобы справиться с паническим страхом собак, должна была переспать со своим партнером, предварительно окрасив его член в красный; от второй требовалось ударить плеткой двадцать один раз по могиле деда, совершившего инцест. Кого-то он побудил исправить нос, уверяя, будто этот уродливый клюв унаследованный от отца, больше не нужен.

Я всегда жаждала больше: больше раскладов, больше ответов. Я одержимо размышляла о «Марсельском Таро», его арканах и густых символах, предстающих иногда в ужасающем свете. Снова и снова раскладывать лезвия слева направо, чтобы они сделали всю грязную работу за меня и ответили на мои многочисленные вопросы. Преуспею ли я в мире кино? Как пройдут съемки? Я чувствовала себя самозванкой без настоящих способностей к гаданию.

Жизнь пугала меня. Я была убеждена: когда-нибудь окружающие меня раскроют и поймут, что я не заслужила место в школе, внимания, любви, замужества. Чтобы завязать с четвертинками бромазепама и угомонить вечные сомнения, я сама раскладывала карты. С козырями в руке я думала, что нашла избавление от тревоги. Там всегда находился ответ на мои проблемы и мучения. Поэтому, когда мне рассказали о талантливой ученице Ходоровски с библейским именем, которая обучает искусству Таро, я помчалась к ней.

Заглянув мне прямо в глаза, таролог Ева предложила изучить расклад тени: восемь карт, два ряда. Они сложатся в явную фразу и в предложение со скрытым смыслом. Ева спросила, что бы я пожелала узнать или решить в жизни. Я тут же озвучила вопрос, который казался мне пустяковым и безобидным, а значит, идеальным для эзотерической тренировки. Мне не хотелось рисковать по-крупному. Я могла бы что-то утратить, заигравшись с судьбой. Мне требовалось лишь развязать пару узелков.

— Почему я играю себя в своих фильмах?

В короткометражках я регулярно появлялась в кадре и иногда изображала падение, оправдываясь комическим жанром. Я перетасовала колоду. Почему? Откуда это желание быть по обе стороны камеры? Восемь карт. Нужно выбрать. Я провела по ним пальцами.

Восемь карт.

Я перевернула их.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ — ОТШЕЛЬНИК —

ИМПЕРАТОР — ЛУНА — КОЛЕСНИЦА —

ЖРИЦА — БЕЗЫМЯННЫЙ АРКАН — ЖРЕЦ

Ева потеряла дар речи и уставилась на таинственный танец персонажей. Ей нужно связать символы между собой, подобрать слова и добавить цифры. Вдруг она помрачнела: я почувствовала, насколько она потрясена прочитанным в картах, которые мне по-прежнему непонятны. Я запаниковала, как будто оказалась перед рентгенологом, рассматривающим снимок моих легких или мозга. Я умру? Правда?

Часы показывали четыре, но казалось, будто наступила полночь — снаружи бушевала гроза. Я была не в силах контролировать дергающиеся веки. Наверное, нехватка магния, потому что сердце бешено колотилось — каждый удар отдавался в глазах.

— Ну что?

(Анна, сестра Анна, ты уже поняла, что там впереди?)[30]

— Ты играешь в собственных фильмах ради признания.

— Да, все верно, я хочу, чтобы меня любили, пока ничего особ…

Ева перебила:

— Ты ищешь не то признание. Ты, случайно, не знаешь, были ли у твоей матери романы на стороне? Другой мужчина?

Я напрягла извилины в поисках ответа, но тщетно: никогда не представляла Викторию без Хулиана. Долго размышлять не пришлось.

— Похоже, твой отец тебе не отец.

У меня скрутило живот. Фраза эхом отозвалась в голове. Вот и аневризма.

— Мать скрывает от тебя что-то, связанное с твоим рождением, Мария. Поговори с ней как можно скорее.

Я остолбенела. Невозможно было сформулировать мысли, заговорить — я едва сглатывала, дрожа в ледяной ванне, куда меня погрузили слова Евы. Я чувствовала, как на мою жизнь опускается плотный занавес из красного бархата в театре Мишодьер — прямо на шею, дробя позвонки.

У меня не находилось сил включить привычный защитный механизм и отшутиться, как и разложить на части мои эмоции и то, что говорит Ева. Мы молчали, но я чувствовала, что барабанные перепонки вот-вот лопнут. Я смотрела на нее, и мы обе не могли перевести дух от прозвучавшего откровения. Я ни капли не сомневалась в ее словах. Фраза проникла в эпицентр тайного страдания, что-то не так с моими корнями. Я понимала. Я не знала ничего конкретного, но предвосхищала, что меня ждет нечто колоссальное.

Я ушла, потому что время истекло. На мобильном закончились деньги, поэтому я позвонила Робину из телефонной будки на углу, пробормотала застрявшие в памяти слова: «признание», «не отец», «тайна». Он согласился, что вся эта тарабарщина что-то значит.

Сидя в вагоне метро на первой линии, я дрожала, сливаясь с грязным сиденьем, запятнанным бедами города. В тишине моя история добавлялась к остальным. Я смотрела на других пассажиров, оказавшихся в том же вонючем поезде, и ждала, когда наконец доберусь до дома и рассмотрю свое лицо в зеркале, стремясь прояснить эту загадку.