Я познакомилась с Джеймсом полгода назад в марте, на исходе долгой ненастной зимы, когда город, казалось, отсырел от тающего снега. Приближались выпускные экзамены, и Лу только что стукнуло двадцать два. Мы с ней пошли в бар отметить ее день рождения, и очень скоро Лу ускользнула в ночь с очередным кавалером гораздо глупее себя, а мне тоже очень захотелось мужского внимания. Такое желание просыпается у меня всякий раз, как я выпью. Знаю, выглядит жалко и патетично, но мне было все равно. Желание только росло, а больше всего я хотела, чтобы меня кто-нибудь поцеловал.

Чужая рука столкнула со стола на пол мой стакан, и он разлетелся на мелкие кусочки. Я наклонилась, чтобы собрать осколки, а Джеймс ринулся ко мне на помощь из другого конца бара. К тому времени, как явились официанты с совками и швабрами, пол уже был безукоризненно чист, а в руках у Джеймса ничего не оказалось. Я спросила, куда он дел стекло, а он вдруг улыбнулся мне, как старой знакомой. Позже я поняла, что Джеймс именно так смотрел на весь мир: словно тот уже принадлежит ему.

Он потряс пакетиком из-под «Читос» и сказал:

– Та-дам! – И не успел увернуться, как меня стошнило прямо ему на рубашку. Одно из лучших моих выступлений.

Джеймс довез меня на такси до дома, а затем еще час придерживал мне волосы, пока меня рвало в унитаз. В какой-то момент вернулась Лу: я слышала, как она подходила к ванной, топталась у самой двери, а потом удалялась. В конце концов Джеймс запихнул меня в душ прямо в одежде и стал мыть мне голову.

– Не тот, – пробормотала я в панике: он намыливал меня дорогущим шампунем Лу. – Это не мой.

– Какая разница, – отмахнулся он. – Подумаешь, шампунь.

Однако разница была, особенно при такой цене, как у шампуня соседки. Но пахло хорошо, и Джеймс так ожесточенно массировал мне скальп, словно хотел вымыть из головы весь алкоголь. Позже мы валялись на моей кровати, задрав ноги на изголовье. Я никогда не лежала в таком ненормальном положении и чувствовала себя как в кино.

Джеймс восхищался картинами, висящими над изголовьем, мамиными картинами. Он спросил, рисую ли я тоже. Я ответила «да», и совершенно зря, потому что он тут же вознамерился посмотреть мои «работы». Я уже несколько лет серьезно не рисовала, и даже краски с кисточками остались дома. У меня нашлись только снимки давнишних картин: акварель с повернутыми друг к другу стульями и набросок одиноко стоящего дерева.

– Мне нравится, – заявил Джеймс. – У тебя дар очеловечивать неживые предметы. Ты хотела показать, как стулья общаются?

Я посмотрела на фото и увидела лишь предметы мебели, о чем и сообщила Джеймсу, но сразу почувствовала обиду за стулья, за то, что отказала им в человечности.

– Моей маме нравится такое искусство, – сообщил он. – Актуальный натюрморт.

Я сомневалась, что такой жанр существует, но поняла, что он имел в виду. Оказалось, когда Джеймс был ребенком, его мать постоянно болела. И хотя сейчас ей стало лучше, он не знал, надолго ли. Моя мама никогда не лежала в больнице, разве что совсем перестала есть, когда я была подростком.

– У нас разные ступни, – доложила я Джеймсу, потому что маме не нравилось, когда я рассказываю о ней другим, а наши ступни первыми попались мне на глаза.

– Объясни.

– У тебя второй палец короче большого.

Джеймс издал низкий и громкий смешок, словно упала книга. Я испугалась, что соседка проснется, но он придвинул свою ногу к моей, наши пальцы соприкоснулись, и я тут же забыла о Лу.

Мы уснули около пяти утра, уже светало. Когда я проснулась, Джеймс похрапывал рядом, и было далеко за полдень. Мои волосы, все еще влажные, пахли волшебно. Я чувствовала себя ужасно живой и беспомощной одновременно, словно только что вылупившийся птенец. Через неделю мы впервые переспали. А еще через неделю он предложил мне стать его девушкой.

* * *

На выходных, прежде чем отправиться в Хольм, Джеймсу предстояло закончить кучу дел. Начальник ему не приказывал, он сам вызвался. Обычно меня радовала способность Джеймса впечатлять людей: мне нравилось наблюдать, как светлеют их лица, как падает защитная броня, когда он безо всяких просьб делает или говорит что-нибудь приятное. Но сейчас я забеспокоилась: он заявил, что уже перешел в отпускной режим, и даже показал пальцами кавычки.

Когда мы только начали встречаться, Джеймс вкалывал как одержимый, и у меня даже мысли не возникло, что он богат. По-моему, какой смысл зарабатывать деньги, если ты уже с ними родился. Но Джеймс полностью отдавался работе копирайтера в рекламном агентстве, которое, если судить по обещаниям на их сайте, превращало потребительские тренды в отношения по любви. Бывало, Джеймс проводил в офисе чуть ли не по полсуток, но никогда не жаловался. Сама я работала начиная с пятнадцати лет, но никогда столько часов подряд.

До окончания учебы я даже не подозревала, что одиннадцать часов так долго тянутся. Без лекций в универе, домашних заданий и вечеринок с Лу безразмерность рабочего дня Джеймса наваливалась на меня медленно, но настойчиво, как летний грипп. Я еще подрабатывала в университете, но чаще валялась в постели до полудня, просматривая видеоролики о странных привычках или пытаясь разобраться в зашифрованных сообщениях от Лу: то ли ее все больше раздражала работа – моя соседка терпеть не могла «тупых лос-анджелесских сучек», – то ли, что более вероятно, она уже жалела, что предложила мне поселиться в одной квартире. Когда мне наконец удавалось убедить себя, что сегодня мы с Джеймсом не увидимся, он внезапно писал, что у него выдался свободный вечер, и приглашал в гости.

Бо́льшую часть субботнего утра Джеймс проводил в одной и той же позе, сидя за ноутбуком и оттачивая текст электронных писем клиентам.

– Том говорит, что из-за лишней вежливости я кажусь младше, чем есть на самом деле, – признавался он.

Его стол размещался рядом с большим окном, и в полдень, когда солнце светило в полную силу, тело Джеймса слегка искрилось, словно он вот-вот вознесется. Видимо, в такие моменты он больше всего нравился Силвер. Она хватала его лапой за ногу и призывно мяукала, выпрашивая знаки внимания, которые иногда и получала. Но все-таки чаще Джеймс с серьезным видом продолжал смотреть в компьютер.

– Иди ко мне. – Я пошевелила ногой. – Силвер, иди ко мне.

Она оглянулась на меня, но не двинулась с места.

– Мяу, – мяукнула я.

Силвер отвернулась, словно я ее оскорбила.

Джеймс потянулся, и от его движения по стене пробежала тень. Силвер подпрыгнула, пытаясь ее поймать, и тело у нее вытянулось раза в два. Но Джеймс вернулся к работе, и тень исчезла. Силвер озадаченно склонила голову набок. Вот глупышка, подумала я, и правда ничего не понимает. Я подняла руку, и Силвер, увидев новую тень, вильнула задом. Я пошевелила рукой, и кошка, к моей радости, внезапно прыгнула. Тогда я подняла левую руку над правой, чтобы получилась морда собаки, и залаяла:

– Гав! Гав!

Силвер погналась за воображаемой собакой. Я пробежалась тенью до конца стены и перескочила на следующую. Кошка застыла, глядя на первую стену и не решаясь повернуть голову. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись в пустоту и дергая хвостом. Мне стало совестно: видимо, мой маневр выходил за базовые границы ее сознания. Может, это тоже считается жестоким обращением с животными?

Когда я вернула тень-собаку на прежнюю стену, Силвер снова завиляла задом. Я терпеливо ждала, пока она приготовится атаковать, и наконец она ринулась через всю комнату, с грохотом приземлилась на стол Джеймса и, напуганная произведенным ею же шумом, улетела на кухню.

– Ого! – Джеймс вскочил.

Я разразилась хохотом. Он улыбнулся, хотя ему явно было не смешно.

– Она разлила мой кофе.

– Я просто пыталась понравиться Силвер.

– Ничего сложного. Достаточно ее покормить.

Могло сработать, однако Силвер даже не понюхала предложенную мной еду, хотя та однозначно была роскошной. Банка из-под корма выглядела так нарядно, что я уже подумывала достать ее из мусора и приспособить для хранения украшений или ключей. Не верилось, что такую красоту делают для кошек, у которых, насколько я понимаю, даже нет художественного вкуса.

– А как тебе это? – Я выплеснула из миски воду и налила туда молока из холодильника. – Ты ведь любишь молоко?

– Кажется, у многих кошек непереносимость лактозы, – предупредил Джеймс.

– А ты хоть раз давал ей молоко? – Я поставила миску на пол. Силвер понюхала и начала лакать, сначала аккуратно, а потом все более жадно. Когда миска опустела, кошка посмотрела на меня и срыгнула; на усах у нее дрожали молочные капли-жемчужинки.

– Впечатляет, – улыбнулся Джеймс. – Думаю, ты завоевала ее любовь.

Я сжала губы, пряча улыбку.

– Эй! – Я протянула палец в сторону Силвер и помахала им. – Покажи трюк.

Но Силвер отвернулась, а вот когда Джеймс протянул палец, подошла и ткнулась в него носом.

– Так нечестно, – обиделась я.

– Она знает меня всю жизнь, – успокоил он. – Не принимай на свой счет.

– Думаешь, Силвер чувствует, что я раньше никогда не общалась с кошками?

– Подожди, как это? – Джеймс выглядел удивленным. – Разве так бывает?

– Не знаю, а что тут особенного? Пока я росла, у нас в доме не было животных. К тому же тогда считалось модным иметь собаку. – Поскольку Джеймс промолчал, я стала объяснять: – В смысле, собак-то я встречала: на них постоянно натыкаешься на улице. А вот кошки предпочитают сидеть дома. Очень сложно случайно наткнуться на кошку. Для этого нужно ходить к людям в гости.

Тут я забеспокоилась, что наговорила лишнего.

– С ума сойти! – наконец выдохнул Джеймс. – Ты никогда не гладила кошку.

Мы еще поговорили о том, где есть вероятность встретить и / или погладить кошку. В какой-то момент я уже стала сомневаться, что ни разу не общалась с кошками, но в памяти не всплывало никаких подобных картин.

– Мама говорит, что животные требуют слишком многого, но ничего тебе не дают в обмен на твою любовь.

Силвер повернула голову. Джеймс, которому до этого момента нравился наш разговор, посмотрел на меня сочувственно.

– Сурово. Кроме того, не вижу ничего плохого в том, чтобы кто-то нуждался в тебе.

Затем он выставил палец, и Силвер снова переключилась на него: подошла танцующей походкой и поднялась на задние лапки, как цирковая пони в ожидании аплодисментов.

* * *

Несмотря на убежденность в бесполезности домашних питомцев, иногда мама смягчалась. Когда мне было шесть, она разрешила оставить ящерицу, которую я нашла в цветочном горшке. Потом ящерица умерла, и мама воскликнула:

– А я тебя предупреждала!

Но она переоценила мою привязанность к питомцу. Ящерица мне нужна была только потому, что мама, по ее словам, в детстве тоже прятала ящериц на кухне и кормила их сухими водорослями, пока Билл, ее отец, не видел.

Я очень дорожила историями из маминого детства. Она редко говорила о прошлом, поэтому я старалась тщательно запомнить каждую деталь. Иногда казалось, что мамино детство я знаю лучше своего. Пока я росла, мама была практически единственным человеком, с которым я разговаривала. Другие люди мне не нравились.

Вечером моего восьмого дня рождения я нарушила традицию и пошла спать в свою кровать, отчего мама очень расстроилась. На следующий день она предложила мне взять собаку. Я не очень-то хотела, но в итоге мама и меня заразила своим радостным предвкушением. В приюте мне понравился лабрадор, а мама выбрала пугливого заморыша размером едва ли не меньше моего лица. Она взяла коротышку на руки, и песик уткнулся ей в сгиб локтя, словно обрел родную душу. Мама спросила, хочу ли я его взять. Если хочу, мы заберем его домой, если нет – не станем брать никого, даже лабрадора. Я посмотрела в умоляющие глаза заморыша, и внутри у меня закипела злость. В итоге я сказала «нет». Песик отчаянно скулил, когда его вернули в клетку, и я жалела его, но чувствовала огромное облегчение оттого, что обратно мы поедем только вдвоем с мамой, как и должно быть.

* * *

В субботу вечером, закончив работать, Джеймс собрался на пробежку. Мне нравилось, как он завязывает шнурки на кроссовках: они торчали, точно кроличьи ушки. Пальцы туго натягивали петли, каждый раз задерживаясь на секунду, чтобы узел был крепче, и получались два настороженных кролика.

Лу написала мне уже в третий раз за два дня, спрашивала про деньги. Я была должна ей около сотни долларов за квартиру за предыдущие два месяца, но зарплату задержали, а мои сбережения дошли до той суммы, когда, сними я хоть что-нибудь, банк начал бы брать с меня по пять долларов ежемесячно, пока не пополню счет.

«Давай попозже? Мне обещали заплатить завтра», – написала я соседке.

Я неполный день работала у нас в университете на юридическом факультете: начала совмещать учебу и работу, как только поступила на первый курс, и продержалась до самого выпуска. Работа была удаленной, вполне достойно оплачиваемой для студента и не предполагала мозговых усилий. По большей части я размещала документы на сайте, бегло просматривая их, чтобы понять, к какому разделу они относятся. В мае, когда учеба закончилась, университет согласился продлить контракт со мной на лето: обычно так не делали, но деканат был загружен, а мои услуги обходились недорого. Мне хотелось бы побольше денег, но я даже представить не могла, что буду искать серьезную, взрослую работу. А пока до начала нового учебного года мне был обеспечен маленький, зато стабильный доход. Однако сейчас занятия в университете уже шли полным ходом и меня собирались заменить очередной студенткой, но последнюю зарплату никак не переводили.

Лу долго набирала сообщение, но пришло лишь одно слово: «уфф».

Я только отложила телефон, как он снова засветился. Пришло новое сообщение от соседки.

Лу: Только без обид. Но я знаю, что твоя работа в универе скоро закончится. уже решила, куда двинешь дальше?

Я снова отложила телефон. Всякий раз, сталкиваясь с неизбежной перспективой поиска новой работы, мозг принимался зудеть, словно в него впивались сотни тоненьких иголочек. Если зуд продолжался достаточно долго, в глазах тоже начинало щипать, и я могла удариться в слезы, хотя мне не было особенно грустно. Тогда пальцы сами тянулись к шевелюре и заплетали косу: что-что, а это у меня получилось мастерски. Я так часто заплетала волосы, что иногда они выпадали клоками. Впрочем, клочки были маленькие, да и волосы у меня быстро отрастали.

Лу: помощь нужна? рекомендации?

Я: Нет.

Не знаю, почему так быстро отказалась. Похоже, помощь мне не помешала бы.

Лу: но почему? Кэти, все так делают, и норм. или считаешь себя выше этого?

Коса расплелась, и волосы рассыпались. Я правда считаю себя выше этого? Нет, как раз наоборот: любая работа, которой занималась Лу или мои одногруппники, – финансы, искусство, управленческий консалтинг – казалась выше меня, даже учеба в университете, что я поняла еще в первый семестр. Вдобавок мне уже довелось познакомиться с «нужными людьми» из круга Лу: двадцатилетками, которые собирались стать сенаторами, детьми членов правления с квартирами в центре города. Обычно они не обращали на меня внимания. Если бы на первом курсе нас не поселили вместе с Лу, скорее всего, мы с ней никогда не стали бы друзьями. Впрочем, даже спустя четыре года совместного проживания определение «друг» выглядело слишком самонадеянно с моей стороны, ведь я не выполняла даже элементарных соседских обязанностей. Уж не знаю, как нас все-таки следовало называть. Лу выковыривала мои волосы из слива, а я знала, какой формы обрезки с ногтей у нее на ногах, но мы особо не рассказывали друг другу про жизнь, если только сильно не напивались.

– Погоди, Кэти, – в этот раз Лу прислала голосовое сообщение, – повиси, сейчас я зайду домой. – В течение тридцати секунд я слушала ее дыхание, потом дверь закрылась, и стало тихо. – Прости. Я только вернулась с работы. – Было четыре часа дня. Лу работала помощницей в картинной галерее дяди. – Мне кажется, ты подавлена. И это еще полбеды, но после окончания университета ты только и делаешь, что зависаешь с Джеймсом, а это уже ненормально и к тому же ужасно скучно. Кому какое дело, достойна ты конкретной работы или нет? Всем плевать. Ты ведь не думаешь, что моя должность сама меня нашла, потому что я ее достойна? Я просто угнездила задницу на этом месте, вот и всё.

Пальцы дернулись, чтобы ответить, но я не знала, что сказать. Лу умела талантливо донести свои мысли, и я часто ловила себя на том, что полагаюсь на ее мнение. По ее словам, я страдала «поверхностными эмоциональными реакциями». Лу каждую неделю ходила к психологу и отлично владела их терминологией.

Следующее голосовое:

– В любом случае у тебя время до завтра. Анна уже меня донимает. Кстати, куда ты пропала?

Анна, двоюродная сестра Лу, владела квартирой в Верхнем Вест-Сайде, которую сдавала нам по дешевке, пока сама оканчивала магистратуру в Лондоне. Если ей по карману магистратура, стоит ли убиваться ради сотни долларов?

Я написала, что, скорее всего, ближайшие две недели проведу с Джеймсом. Лу просмотрела сообщение, но ничего не ответила. Наверняка разозлилась.

Хоть я и была довольно застенчивой, но никогда столько не сомневалась в себе, как после знакомства с Лу. Она въехала в квартиру за день до меня, и пространство уже было помечено ее духами (амбра и сандал) и ее вещами – четырьмя чемоданами шмоток. Она заняла кровать у окна и украсила стену огромным рисунком в разнообразных оттенках оранжевого. Когда я спросила, ее ли это работа, Лу оторопела. Оказалось, это Ротко[1]. Естественно, я понятия не имела о нем, но соседка не соизволила объяснить, отчего мне стало ясно, что я просто обязана знать подобные вещи.

Так я усвоила самую важную информацию – гораздо важнее того, кто такой Ротко. Главный урок, вынесенный мной из университета, и Лу преподала его мне в самом начале. Следующие три недели мы почти не разговаривали, пока она не предложила мне выпить персиковой водки и мы не выяснили, что пьянеем одинаково: серьезно и без слез.

Силвер прыгнула мне на колени и сбросила телефон. Я почувствовала, как внутри разливается тепло.

– Тебе хочется внимания?

Она ткнулась мордочкой в мои большие пальцы, и я ощутила что-то твердое и влажное – маленький зуб.

– Какая же ты милашка, – пробормотала я, глядя в ее темно-оранжевые глаза.

В приглушенном свете, льющемся из спальни Джеймса, зрачки у кошки расширились и превратились в порталы, поглотившие окружающий цвет.

– Я тебя прощаю, – сказала я. – За то, что съела мои кексы.

При этих словах Силвер перевернулась на спину, показывая светло-серый мех на животе. В отличие от остальной идеально гладкой шерстки, здесь волоски пушились и выглядели неаккуратно. Я потянулась, чтобы дотронуться, но кошка вздрогнула.

– Чего ты боишься? – спросила я. – Ты же меня любишь, забыла? Я познакомила тебя с молоком.

Она повернула голову на звук открывшейся двери.

– С кем ты разговариваешь? – В проеме появилось лицо Джеймса, волосы у него намокли от дождя. – Ты болтала с Силвер?

– Типа того, – ответила я. – Мы вроде установили связь, но Силвер капризничает.

– Ты ей нравишься. Просто она непостоянная, как все кошки.

– А почему ты решил завести такого непостоянного питомца? Разве смысл не в том, чтобы животные всегда тебя любили?

– Как сказать. – Джеймс наклонился и промокнул темные волосы подолом футболки. На пододеяльник полетели брызги. Силвер осторожно запрыгала возле кровати, словно танцевала под струями поливальной машины. – Здорово же за кем-то присматривать. Думаю, люди испытывают похожее чувство, когда появляется ребенок. – Он заметил, что я растерялась. – Или заводят отношения…

– Ты видишь во мне питомца?

– Речь совсем не об этом.

Я ничего не сказала, но слова Джеймса по-настоящему меня взволновали. Я вертела их в голове, рассматривая под разными углами и пытаясь найти точное и приемлемое значение. Забота обо мне – не обязанность, а удовольствие. Я существо, за которым ему нравится приглядывать.

– Я хотел сказать, – продолжил Джеймс, – что в отношениях думаешь не только о том, что получаешь от другого, но и о том, что сам ему даешь.

– Как великодушно.

Он пожал плечами.

– Уверен, у тебя такие же представления.

Но он ошибался. Мне нравилось встречаться с Джеймсом потому, что рядом с ним мне проще было ощущать себя живой. Рядом с ним я казалась себе настоящим человеком, законным представителем окружающего мира, а не сторонним наблюдателем. Наверное, были и другие причины, но почему-то ни одна не приходила на ум. Правда ли Джеймс так относится ко мне и всему тому, что любит? Или врет, притворяется, чтобы казаться лучше и взрослее, чем есть на самом деле?

Я сменила тему:

– Лу на меня злится.

Джеймс сел на кровать. Мне нравился его запах. Я положила голову ему на влажное плечо. Силвер устроилась между нами и ритмично постукивала кончиком хвоста, как человек ногой.

– Опять? – сказал Джеймс. – Какое преступление ты совершила на этот раз?

– Ничего такого ужасного, – смутилась я.

– Да я дразнюсь. – Он мягко толкнул меня в плечи, и я упала назад. Он наклонился и поцеловал меня в нос. – Ты не можешь сделать ничего ужасного.

У меня вспыхнули щеки. Силвер попыталась втиснуться между нашими лицами, и усы защекотали мне нос. Я заметила, что у нее нет кончика уха.

– Как это случилось?

– О, наследие ее героического прошлого. – Джеймс почесал Силвер за ухом. – Ветеринары так отмечают бродячих кошек, которых стерилизовали, прежде чем снова отпустить на волю.

– Не знала, что она была бродячей.

– Да, я нашел ее у моря.

– В Хольме?

– Ну да. Мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Она была очень маленькая и совершенно одинокая. – Голос у него стал мягче. – Выползла ко мне на полотенце прямо из океана. Глаза гноились, она вся замерзла, но не дрожала.

Я обдумала сказанное. Если Джеймс нашел ее еще подростком, то сейчас Силвер больше десяти лет: далеко не котенок. Это меня расстроило. Силвер не вела себя как взрослая. Она словно только-только открывала для себя мир, и все вокруг или пугало ее, или радовало. Например, молоко, которое она пила, пока не срыгнула. Торшер у большого окна, который стал ее личным театром теней. Джеймс, за которым она повсюду следовала как зачарованная, хотя это-то как раз понятно.

– Ты забрал ее с пляжа? А если там осталась ее семья?

– Нет, Силвер была одна.

– А вдруг она потерялась? Или хотела привести тебя к своему хозяину.

Джеймс рассмеялся.

– Нет, поверь мне, она была одна. Вот и пришлось ей помочь.

Я посмотрела на Силвер со смесью жалости и восхищения. Почему изо всех людей на пляже она выбрала именно Джеймса? Или она подходила к другим, просто он единственный ее не оттолкнул? Не знаю, как сама поступила бы в таком случае.

– Я бы испугалась.

– На ее месте я бы тоже испугался, – кивнул Джеймс. – Но она вела себя на удивление спокойно. Направилась прямо ко мне. Ветеринар говорил, кошка не выживет, потому что очень больна, но она выжила.

Я нахмурилась. Силвер ритмично двигала головой в такт движению пальцев гладившего ее Джеймса и переводила взгляд полуоткрытых глаз с него на меня. Казалось, она хочет сказать что-то важное о своем появлении и о том, как мало мы оба о нем знаем. Но тут она зевнула, дыхнув изо рта молоком, и уснула.