— Вы меня слышите? — чей-то голос пробивался сквозь пелену. — В себя приходит. Всё, в машину и поехали.

Мир расплывался, когда я открыл глаза и повернул голову. Скорая помощь… Только колючий свет проблесковых маячков бил по зрению. Попытка приподняться отозвалась взрывом боли в левой части тела.

— Эй… куда это мы собрались? Даже не вздумай шевелиться, — услышал я женский голос в синей куртке. Луч фонарика вонзился в глаза, вызывая острую резь и тупую боль в затылке. Я отвернулся.

— Сотрясение — однозначно. Что вам, молодым, без адреналина не живётся? — проворчала она. — Фамилия, имя, отчество?

— Марецкий Максим Алексеевич. Кто вас вызвал?

— Парень какой-то, он уехал уже.

Меня перемещают в машину. Свет нестерпимо раздражает глаза, тело отзывается мучительной пульсацией.

— Кому из родных сообщать будем?

— Никому, — отвечаю машинально и тут же замираю в нерешительности. — Телефон… при мне был? — спрашиваю, шаря непослушной рукой по карману.

Мне вкладывают аппарат в ладонь, но всё затянуто плотной пеленой. Я не вижу ничего.

— Наберите Диму Верещагина, — прошу я.

— Не берёт трубку, — спустя минуту озвучивает работник скорой.

— Тогда Александра Стиглова.

— Александр? Доброй ночи. Марецкий Максим Алексеевич вам знаком? Это со скорой беспокоят… Есть травмы и сотрясение — это при первичном осмотре… В двенадцатую везём.

Веки сомкнулись в тщетной попытке собрать воедино ускользающие воспоминания. Слабые проблески мелькали, но разум пока отказывался их скреплять.

Из цепких рук скорой помощи меня передали в холодные объятия приёмного отделения.

— Макс, цел?

Перед глазами такая муть, что только по голосам узнаю их.

— Макс, — Лерка вцепилась в мою руку и всхлипнула.

— Саш, на хрена ты ей сказал? — выдаю всё своё негодование.

— А что я должен был сказать? Куда я в три часа ночи собрался?

— Так, давай без слёз. Поняла меня? — обращаюсь к ней. — Нормально всё со мной.

Меня забирают врачи, и в палате я оказываюсь только после обследования и перевязки.

— Макс, кто тебя привёз на скорой, сказали, что, если бы не экипировка, тебя бы в морг везли, — говорит Сашка. — Ты на скорости через ограждение перелетел, то ли протаранил его.

— Саш, я не знаю, как это вышло, — устало говорю я. — Не помню этого момента.

— Ты почему не сказал, что не видишь ничего?! — взревела Лера, врываясь в палату. — Сотрясение у тебя сильное, и рука переломана в двух местах. Голову-то не пытался включать, когда что-то делаешь? Нет? — орёт она. — Как чувствовала, что добром это не кончится! Звоню Дену, он не отвечает.

— Лера, не ори! — прикрикнул я на неё. — У меня башка раскалывается. И буду очень признателен, если погасите верхний свет. Лерка выполняет мою просьбу, оставляя лишь ночник над больничной кроватью, и глазам становится легче. Потом чуть спокойней говорю: — Забудь про Дэна, не звони ему больше. Скорую вызвал, значит, не всё потеряно в человеке. Позвони лучше Юльке.

— Макс, я сразу позвонила ей, — улавливаю нотки сожаления в её голосе.

— Я понял. Спасибо, что приехали. Поезжайте домой, — говорю им. — И, Лер, попроси для меня снотворное, чтобы меня вырубило, я уже третьи сутки не сплю.

Наконец остаюсь со своими мыслями наедине. «Она не приедет. Хотя с чего она должна срываться ради меня? Тем более с ребёнком маленьким на руках, который ночью в своей кровати должен спать. А ведь когда делал ей предложение, был уверен, что победа за мной. Юлька оказалась права: я действительно самоуверенный ублюдок. Привык быть в центре внимания, привык, что женщины сами вешаются мне на шею. А Юля никогда не проявляла ко мне внимания больше, чем дружеское, ни единого намёка на кокетство, лишь лёгкие, мимолётные касания в танце. Она единственная, кто не стал закрывать глаза на мои похождения. Она та, которой нужны любовь и уважение. Идиот, я слишком поздно осознал, что она не такая, как все».

И вот в этом звенящем коконе беззащитности я впервые слышу тишину внутри себя. Тишину, прежде заглушённую грохотом амбиций. И она шепчет о том, что победа, добытая любой ценой, — пиррова победа, что триумф, выкованный на костях, — лишь кратковременный фейерверк, оставляющий после себя разочарование.

Юля

Доставив нас с Мариной домой, Макс сразу уехал. Истощённая напряжением последних дней, я уложила Маришку спать и рухнула рядом. Долго ворочалась, словно пленница в лабиринте мыслей, вновь и вновь прокручивая в голове наш с Максом разговор в машине. На мой прямой вопрос, что происходит между ним и Дэном и являюсь ли я причиной конфликта, он отгородился стеной молчания. Зато нам наконец удалось найти компромисс касательно ребёнка. Да, мне пришлось уступать, но отныне Макс принимает самое непосредственное участие в её воспитании. Пожалуй, это был первый наш диалог, в котором звучали голоса двух взрослых, ответственных людей. Есть ощущение, что мы оба неуловимо меняемся, просто я с рождением ребёнка и пережитой болезни шагнула в эту реальность первой. Но нельзя не признать, что в Максе проснулся мужчина, повзрослевший и, я надеюсь, осознавший свою роль.

Из сна меня выдернул плач Маришки, часы показывали два часа ночи. Как я ни пыталась её успокоить, всё тщетно. При осмотре ничего не обнаружила, температура в норме, горло тоже, Лера точно не могла накормить чем попало, я ей доверяю как себе. Ещё через час, не выдержав плача, вызываю скорую. Медики, осмотрев ребёнка с ног до головы, также не находят ничего подозрительного. Грешат на зубки и рекомендуют успокоительные капельки. Проводив их, уставшая опустилась на кровать, держа на руках дочку, которая уже не плачет навзрыд, а больше капризничает. Неожиданно в полумраке комнаты загорается экран телефона — Лера. В груди будто всё замерло. Она никогда бы не стала звонить в такое время без веских причин. Незамедлительно принимаю вызов.

— Да, Лер?

— Юль, Макс в больнице.