Геллнер демонстрирует впечатляющую виртуозность образной речи, поэтому его считают самым конструктивистским из модернистов. Национализм, согласно лишь одному его примеру, относится к обществу, в котором человек «живет в закрытых, особым образом устроенных вместилищах, вроде гигантских аквариумов или кислородных камер»[34]. Если так выглядит индустриализм, то с какой конструкцией можно сравнить аграрное общество? По мнению Геллнера, оно ничем не напоминает «природную среду». Выражаясь метафорически, Геллнер, вероятно, просто привел довольно двусмысленную ассоциацию. Однако внимательный взгляд на всю книгу приводит к противоположному выводу. Когда речь заходит о противопоставлении аграрного и индустриального обществ, Геллнер систематически рассуждает в терминах естественного и искусственного мира. Древний человек жил в «общинах» – «подлинных», «сельских» и «опирающихся на народные культуры, которые воспроизводились на местах – и в каждом случае по-своему – самими этими микрогруппами». Современный человек, напротив, был вынужден жить в обществе «анонимном, безличном» и связанном с «бюрократической и технологической коммуникативной системой», создающими «взаимозаменяемых атомоподобных индивидов»[35].

Такой дуализм противоречит конструктивистскому подходу; он принадлежит социологическому мышлению конца XIX в., вдохновленному глубоко романтическим духом. Образцом для Геллнера здесь служит Фердинанд Тённис (1855–1936), немецкий социолог, чья главная работа Gemeinschaft und Gesellschaft («Общность и общество») появилась в 1887 г. За десять лет до этого Германия пережила первую экономическую депрессию современной эпохи, что породило широкий интеллектуальный пессимизм. В книге Тённиса была представлена привлекательная теория современного отчуждения, которая предлагала консервативный ответ Марксу. Основная идея заключалась в том, что в ходе становления современного мира эпоха «общества» сменилась эпохой «общности» и что для человека этот переход означал «уход на чужбину»[36]. На этой почве в книге с романтической ностальгией был сделан долгий взгляд назад, на предполагаемую естественность досовременного мира. Именно здесь зарождается геллнеровская образность. Тённис писал: «Общность означает подлинную, продолжительную совместную жизнь, в то время как общество – это преходящая и поверхностная вещь. Таким образом, понятие Gemeinschaft следует понимать как самостоятельный живой организм, в то время как Gesellschaft – это механический агрегат и артефакт»[37]. Единственное, но решающее различие между видением этих двух исследователей заключается в том, что Тённис неявно связывал нацию с Gemeinschaft (общностью), в то время как Геллнер прямо приписывал ее Gesellschaft (обществу).

Благодаря Геллнеру дуализм Тённиса в отношении общности и общества стал более понятным, до того отвергнутый как эпистемологически несостоятельный и идеологически неудобный, он переживает возрождение в исследованиях национализма – теперь уже в конструктивистском обличье. Вскоре после этого Энтони Д. Смит, бывший студент, а затем критик Геллнера и один из самых влиятельных ученых в области изучения национализма за последние десятилетия, прямо ссылался на модель Тённиса[38], как и ученик самого Смита Оливер Циммер[39]. На том же эссенциалистском основании Смит заявил, что «наше исследование происхождения наций не продвинется далее, пока не разрешится фундаментальный вопрос о том, следует ли рассматривать нацию как некий конструкт или как реальный исторический процесс»[40]. Таким образом, миссионерский пыл Геллнера, стремившегося разоблачить ложь национализма и глупость националистов, привел к распространившейся широко и длившейся очень долго теоретической путанице, которая затронула даже критиков Геллнера.

Так, если конструктивизм многих модернистов непоследователен или даже сводится к замаскированному эссенциалистскому рассуждению, то что же тогда делает глубокую конструктивистскую теорию национализма более перспективной? Это предположение о том, что все формы человеческой реальности и социальной организации созданы, т. е. являются следствием верований и социальных практик, и ни одна из них не может быть объяснена просто стабильной человеческой природой или естественным образом жизни. При этом конструктивизм не настаивает на том, что биология человека не имеет никакого значения; напротив, он относится к этому вопросу весьма серьезно, предполагая, что люди биологически способны существовать в огромном разнообразии социальных условий и культурных реалий. Жизнь в пещерах не больше соответствует человеческой природе, чем обитание в небоскребах. Конструктивизм также не ведет к философии «все идет своим чередом»: то, как формируется та или иная реальность, напрямую зависит от социальной организации и символических представлений, таких как значения, которые формирует определенный язык. Конструктивизм, таким образом, предлагает особенно подходящую для исторических исследований методологию, поскольку в его основе лежит попытка объяснения явлений исходя из их прошлого – а не из нашего.

Главный вопрос конструктивистского подхода к нации – кантовский: каковы условия возможности национализма? Отвечая на него, вряд ли можно оставить без внимания, как это предлагают модернисты, националистический язык. Если мы всерьез воспринимаем фразу Геллнера о том, что «именно национализм порождает нации», то нам необходимо знать, как националисты думали и говорили[41]. В этой книге язык национализма описывается как специфическая, хотя и гибкая цепь рассуждений, представляющая собой привычную речевую практику, с характерным набором лейтмотивов и риторических шаблонов. Рассмотрение национализма как систему языка также поможет заменить «механистический» подход модернистских теорий более динамичной и гибкой моделью: вместо того чтобы предполагать, что национализм повсеместно был вызван схожей механикой, мы можем сосредоточиться на исторических условиях его первоначального создания, а затем проанализировать его распространение и преображение в обществах, которые приняли его при различных обстоятельствах.

Еще два идейных противоречия модернистских теорий вытекают из характеристики национализма как культурного феномена, подобного религии, и из его определения как политического принципа, требующего национального государства для каждой нации. Ни одно из этих описаний не является для нас полезным. Первое рискует оказаться широким до потери собственного значения, а второе – редукционистским до чрезмерной упрощенности. Тем не менее, по крайней мере для модернистов, аргумент о том, что фактической целью национализма является создание национального государства, стал почти непререкаемой догмой. Это тем более удивительно, если помнить, что многие ведущие модернисты жили (или до сих пор живут) и преподают в Великобритании, где отношения между национализмами – британским, английским, шотландским, валлийским и ирландским – и государством, очевидно, обстоят гораздо сложнее.

Даже в наше время национальное государство – это лишь одна из нескольких возможных политических систем, в которых националисты могут реализовать свои притязания на национальную свободу и самоопределение. В досовременную эпоху националисты мечтать не могли о национальных государствах. Однако это не единственный аргумент в пользу отказа от любого редукционистского политического определения. Национализм в равной степени связан с такими символическими ценностями, как честь и чистота, а также с политическим самоопределением, и было бы полезно проанализировать различные его аспекты во взаимосвязи.

Помимо псевдоконструктивизма и политического редукционизма, последней теоретической проблемой теорий Андерсона и Геллнера является их преимущественно макросоциологический подход. Их объяснение возникновения и функций национализма направлено на все общество в целом, что не позволяет им заметить, как национализм может приобретать различные формы и функции в зависимости от различных социальных классов, сословий или профессий, и действительно может долгое время оставаться социологическим микрофеноменом, не обязательно оказываясь в результате политически слабым. Следовательно, сторонник макросоциологической теории не может понять, что каждая нация, едва она создается, представляет собой спорную территорию с противоборствующими группами, стремящимися навязать свое понимание ее «истинной природы». Любой более пристальный взгляд на эту «внутреннюю» конкуренцию за контроль над рассуждениями о национальном вопросе показывает, что национализм также является социальной силой и вдобавок расшатывает лелеемую идею о поддающихся определению национальных идентичностях.