Язык остается оружием, которое каждый может вернуть себе.

Vincit omnia veritas. Sapere aude[77].

Если имена не верны, то язык не соответствует истине вещей.

О чем невозможно говорить, о том следует молчать.

Наше восприятие «другого» обычно проходит через уникальный фильтр: «глобиш», служебный язык, который сводит наши отношения с реальностью к минимуму. Международный английский отражает не что иное, как вселенную товаров.

Почему мы должны вырваться из Тирании Добра? В конце концов, ведь у тирании есть свои прелести. Пока вы не выражаете недовольства, она позволяет вам вести спокойную жизнь, свободную от крупных неприятностей и великих потрясений. При тирании все точно настроено, как часы: налоги, досуг, время работы магазинов, полицейские проверки, напоминания о прививках. Не выбиваясь из общей массы, вы чувствуете себя в безопасности, и тем хуже для вашей личной свободы.

Французский писатель и философ Этьен де Ла Боэси (1530–1563) прекрасно понимал механизмы рабского состояния: народы, при любой их многочисленности, добровольно соглашаются подчиняться воле одного-единственного тирана. Тирания не навязывается сверху, она приходит снизу, потому что мы сами так хотим. Это еще более верно в Империи Добра, в которой тиранию осуществляют некий принцип и невидимая бюрократия, а не личность легко узнаваемого деспота. В таких условиях смириться с подчинением еще легче, поскольку иго Тирании Добра кажется обезличенным и безболезненным.

И все же! Ла Боэси – по-прежнему он – призывает людей выйти из постыдного состояния и вернуть себе «истинную природу», которая заключается в том, чтобы быть свободными. «Если у вас есть решимость более не прислуживать, вы будете свободны»: именно так вы вернете себе управление собственной судьбой, говорит он своим современникам, испытывающим искушение отдаться на милость абсолютной власти.

По правде говоря, легко сказать, но тяжело сделать. Обещания, исходящие от свободы, кажутся неопределенными на фоне заверений тирании в том, что она гарантирует безопасность и процветание.

Проблема становится еще сложнее, когда мы пытаемся ответить на вопрос: «Можем ли мы избежать Тирании Добра?» Ответ однозначен – не можем. Добро повсюду, оно вездесуще и всемогуще. Словно глаз Каина, Добро все видит, все знает, всем управляет и преследует всех нас до самой могилы. Подавляющее большинство вообще не видит в этом проблемы, а если видит, то не желает ею заниматься. Большинство считает коллаборационизм с Добром делом благочестивым и с подозрением относится к скептикам, агностикам и еретикам, которые ставят под угрозу доброе отношение со стороны Добра. Презрение и злоба, проявленные большинством к «желтым жилетам», а затем и коронаскептикам, ясно показывают, в какую сторону дует ветер.

Что делать?

История доказывает, что в таких обстоятельствах спектр возможных контрстратегий ограничен, но тем не менее они существуют.

Кому-то сразу приходит на ум бегство как способ сопротивления. Именно такой стратегии придерживается алхимик Зенон в романе Маргерит Юрсенар «Философский камень» (L'Œuvre au noir) перед лицом преследующей его инквизиции. Но вскоре Зенон понимает, что все его попытки тщетны, и ему не остается ничего другого, как выбрать окончательную форму бегства – самоубийство. Допустимое и смелое решение, которое, однако, мы никому не рекомендуем…

Другие, как еврейские фанатики-антиглобалисты времен Христа, выбрали вооруженное восстание – терроризм, как сказали бы мы сегодня, – уничтожая римских оккупантов и саботируя пути сообщения Римской империи. Но в итоге они, как впоследствии и Че Гевара, были убиты в своей собственной крепости Масада войсками Империи, составленными из местных жителей. При этом лесистая местность, которую уничтожают урбанизация и все более свирепые природные пожары, больше не является надежным убежищем для несогласных.

Третьи пытались идти по пути отшельничества. Они укрывались в глубине пустынь и лесов или, подобно Симеону Столпнику, взбирались на заброшенные башни вдали от борьбы за власть и сделок с совестью, столь свойственных городам. Что ж, это реальная форма сопротивления, хотя и ограниченная. Даже при отсутствии деревьев и бескрайних природных просторов в наших городских джунглях все же можно найти скромные убежища для тех, кто умеет правильно организовать свою жизнь. Но это индивидуальные решения, на которые готовы пойти немногие.

Те, кто настроен более философски и менее склонен к воинственной экзальтации и самопожертвованию, предпочли стоическое отступление. Трагический конец, уготованный Цицерону, заставляет проявлять осторожность. От Горация с его Carpe diem, призывавшего наслаждаться жизнью, срывая сегодняшний день и не заботясь об остальном, до Сенеки, бывшего здравомыслящим слугой тирана, который его и убил, – многие пошли по этому пути в условиях торжествующей тирании, когда все другие пути к свободе оказались перекрыты. Но эта стратегия – неполноценная, как способ справиться с препятствием, просто пытаясь его обойти.

Наконец, последний вариант, возможно, самый эффективный, – катакомбы. Этот метод требует непоколебимой веры в Истину с большой буквы «И», а также необыкновенной силы воли. Именно этот путь выбрали первые христиане, которые собирались в небольшие общины – как внутри Римской империи, так и за ее пределами, как в обществе, так и вне его. Своего рода полуподполье позволяло им выживать, опираясь на помощь группы, разделявшей ту же веру в Истину, что и они. Выбор первых христиан не всегда был, мягко говоря, легким, и многие из них в итоге оказались на гладиаторской арене или на кресте. В конце концов их стратегия оправдала себя, и они одержали победу (впрочем, повторив те же ошибки, что и все, кто оказывался у власти, но это уже другая история[78]).

Именно благодаря небольшому числу мужественных людей пламя свободы и любовь к знаниям сохранялись в последующие века, несмотря на все потрясения. Уединившись в отдаленных монастырях, при мерцании свечей они проводили бесконечные дни и ночи в молитвах, переписывая и спасая тем самым от забвения сокровища античной культуры, которые эпоха Возрождения вновь открыла человечеству тысячу лет спустя.

Ныне официальное христианство, конечно, исчерпало свой просветительский потенциал и больше не может служить средством защиты от тирании и пустоты времени. Но история христианства по-прежнему вдохновляет.

Малочисленная секта, которой были христиане на начальном этапе, покоряла сердца не только потому, что предлагала новый путь спасения перед лицом современного им зла, но и потому, что применяла на практике подлинное искусство «жить вместе», в истинном сообществе людей, взламывая коды своего времени и срывая ярлыки, навешанные фарисейской буржуазией. Проститутки, мытари, нищие, иностранцы, родственники или чужаки – все допускались к общему столу, если соглашались делить общий хлеб и один и тот же идеал духовной свободы.

Сортировать людей по категориям – значит разделять. Разделять – значит властвовать без каких бы то ни было проблем. Вот почему те, кто бросает вызов тирании, не должны мыслить категориями «консерваторы против прогрессистов», «левые против правых», «цисгендеры против экофеминисток», «белые против чернокожих». Перед лицом Тирании Добра в каждом лагере найдутся свои экстремисты, которые предпочтут бороться за сохранение чистоты внутри своей группы вместо того, чтобы бороться против общего противника. Это неправильный подход.

Не исключено, что в будущем, если того потребуют обстоятельства, мы прибегнем и к этой форме духовного выживания. А пока нужно пользоваться теми пробелами, которые еще не заполнила Тирания Добра, и извлекать выгоду из тех возможностей, которые еще открыты перед нами.

Например, ничто не мешает нам вернуть свой язык. Необходимо избегать неологизмов, англицизмов, варваризмов и прочих солипсизмов, которые мешают нам называть вещи своими именами и общаться без помех. Мягкий язык, софтланг, подслащивает, дезинфицирует и делает пресным все до такой степени, что стирает всю рельефность, всю грубость, всю материальность, чтобы заключить носителей такого языка в нереальный, безэмоциональный, бесконфликтный мир, оторванный от любых корней, истории, чувственных и братских привязанностей. Но нет никаких причин, чтобы не запретить софтланг и не вернуться к более конкретному, более правдивому языку.

Точно так же ничто не мешает нам противостоять пропаганде, которая постоянно преследует нас. Именно с этого и следует начать. Это и политическая задача, и вопрос интеллектуальной гигиены. Именно поэтому в заключение я делюсь с вами мыслями по этому поводу.

Принято считать, что пропаганда – это изобретение диктаторских режимов, которые используют ее для того, чтобы навязать свою власть порабощенным народным массам. Это абсолютно не так. Пропаганда – это изобретение демократии. Разве не греческая демократия превозносила софистов, – этих грозных ораторов, умевших проповедовать как правду, так и ложь перед толпами, собиравшимися на Агоре? Разве не Римская республика поощряла обучение риторике и красноречию, – изначальным приемам политического маркетинга, чтобы воздействовать на собрание граждан на Форуме?

Или пример ближе к нашему времени: разве не Соединенные Штаты изобрели современную пропаганду сразу после того, как Конгресс проголосовал за объявление войны Германии и Австро-Венгрии в 1917 году? 14 апреля того года президент Вильсон создал Комитет по общественной информации во главе с журналистом Джорджем Крилом, чтобы работать с общественным мнением и убеждать американцев вступать в армию.

Впервые в истории современных демократических государств журналисты, рисовальщики и специалисты по связям с общественностью объединили свои усилия для разработки коммуникационной стратегии и проведения государственной пропагандистской операции в пользу войны. Распространялись листовки, организовывались конференции, создавались плакаты (знаменитая афиша «Я хочу, чтобы ты был в армии США» – I want you for US Army), проводились встречи и митинги, участникам которых платили за аплодисменты.

Причем все это было еще за полгода до большевистской революции и за полгода до того, как «большевистскую пропаганду» начали обвинять в угрозе демократии.

Эта пропагандистская операция оказалась настолько успешной, что к концу войны два видных члена комитета Крила – Эдвард Бернейс, племянник Фрейда, и Уолтер Липпман, публицист, разработали методы политического убеждения, в которых черпал свое вдохновение Геббельс в 1930-е годы.

Бернейс сделал состояние на рекламе и связях с общественностью, в частности, запустив знаменитые рекламные кампании для табачных брендов, а также бананов марки Chiquita. Липпман, более критически настроенный, первым осудил опасность «фабрики согласия», созданной демократической системой и ее лидерами, чтобы убедить народ соглашаться на то, чего он в действительности не желал. Защитник либеральных идей в то время, когда им бросали вызов фашистские и сталинские режимы, Липпман не переставал критиковать манипулирование общественным мнением, на которое готова пойти демократическая система[79].

Демократические режимы, которые в принципе не могут использовать насилие для убеждения людей, нуждаются в пропаганде гораздо больше, чем диктатуры, которые по определению не подотчетны общественному мнению. Поэтому демократии работают с общественным мнением так, чтобы не создавалось впечатление, что они его насилуют. Следовательно, им необходимо действовать превентивно, на уровне вмешательства в язык, лексику и восприятие, формируя новые слова, «элементы языка» (wording), которые незаметно проникнут в повсе-дневную жизнь и станут ее частью, как если бы они всегда были таковой.

Вершина пропагандистского искусства заключается в том, чтобы рассказать историю, разработать нарратив (знаменитый storytelling), который захватит внимание читателей и зрителей, не давая им почувствовать, что их принуждают соглашаться. Современная пропаганда сюсюкает и нашептывает. Ей больше не нужны «наемные убийцы» с почасовой оплатой за аплодисменты в адрес громогласных ораторов-трибунов или мегафоны, кричащие на каждом перекрестке.

В министерствах, субсидируемых институтах и группах влияния, разведывательных службах и офисах крупных компаний десятки тысяч коммуникаторов круглосуточно отвечают за разработку и распространение правил языка среди пресс-служб и влиятельных СМИ (Sprachregelungen, как их называют в немецкоязычном мире), чтобы получить одобрение той или иной политики, оправдать военную интервенцию здесь, дискредитировать одну или другую страну там, заставить инвестировать в какую-нибудь очередную прорывную технологию, которая спасет мир от климатической, энергетической и экономической катастрофы.

Для справки, вот несколько примеров успешной пропаганды. Для удобства они взяты из новейшей истории международной политики. Эти примеры наглядно показывают, как работают «производство согласия», описанное Ноамом Хомским, и международный процесс стандартизации редакционной политики, который французский социолог и философ Пьер Бурдьё назвал «законной монополией на информацию».

По мнению Бурдьё, общество делится на поля (политическое, экономическое, академическое, художественное, медийное и т. д.), внутри которых действующие лица вступают в беспощадную конкуренцию, чтобы обеспечить себе символическое господство в своем поле. В принципе, эти различные поля независимы друг от друга. Но они также могут взаимодействовать и даже накладываться друг на друга.

Именно такого слияния политической, экономической и медийной сфер удалось добиться Империи Добра. Однако это взаимопроникновение различных полей чрезвычайно трудно осознать, поскольку борьба за власть внутри каждого поля, умело инсценируемая СМИ, создает иллюзию разнообразия (и политического плюрализма). На самом деле ничего подобного не существует, а победители в каждом поле затем договариваются между собой, как им поделить останки власти.

Бурдьё присоединяется к воззрению Ла Боэси. Нет никакого заговора, никакого «бога из машины» (deus ex machina), никакого всемогущего Билла Гейтса или Клауса Шваба; рабство добровольно и зависит от нашей приверженности системе, и, в частности, от нашей верности доминирующим ценностям того поля, в котором мы себя идентифицируем. Тому доказательство – безоговорочное согласие с ограничением и приостановкой практически всех личных свобод в первые недели пандемии ковида.

Это произошло потому, что очень быстро в научной, политической и медийной сферах лагерь алармистов одержал победу над лагерем антипаникеров, в то время как экономическое поле было парализовано борьбой между победителями (фармацевтическими компаниями и цифровыми гигантами) и проигравшими (индустрией туризма и путешествий), а культурному полю просто заткнули рот[80]. Аналогичная ситуация сложилась после терактов 11 сентября 2001 года и принятия антитеррористических законов (которые с тех пор так и не были отменены).

Почему пропагандистские операции, проводимые Империей Добра, так часто оказываются успешными? Их раскрывают только после того, как они уже возымели действие, когда ставки больше не принимаются, а главные действующие лица по той или иной причине сошли со сцены. Правда всплывает, когда одно из полей вновь становится независимым от других, на что часто требуются годы. Вот несколько примеров.

– Эпизод с инсценированным массовым захоронением в Тимишоаре, несомненно, является самой известной манипуляцией периода конца холодной войны. В декабре 1989 года, сразу после падения Берлинской стены, по всему миру распространилась ложная информация о том, что из массового захоронения в румынском городе Тимишоара были извлечены трупы жертв репрессий Николае Чаушеску. Тут же самые безумные слухи о массовых убийствах распространились в западных СМИ, которые без конца мусолили их и призывали «создать международные бригады», чтобы положить конец бесчинствам румынского режима. Соответствующие кадры немедленно вызвали волну возмущения во всем мире, которая ускорила восстание против коммунистического правительства Румынии и привела к скоропалительной казни супругов Чаушеску. Месяц спустя, в конце января 1990 года, обман был раскрыт. Все оказалось ложью. Пресса сообщила, что погибшие, которых показывали по телевидению, были собраны с местного городского кладбища. Но цель пропагандистского маневра была достигнута. Теперь эта история используется в качестве примера на уроках журналистики для предостережения от сенсационных репортажей. Безрезультатно, поскольку с каждой новой кризисной ситуацией подобный сценарий запускается снова.

– Первая война в Персидском заливе в 1991 году последовала за кампанией одурманивания, проведенной американскими СМИ. Они заставили людей поверить в то, что войска Саддама Хусейна убили в кувейтских яслях 300 младенцев. Эта фальшивая новость (fake news) была сфабрикована коммуникационным агентством, оплаченным посольством Кувейта в США, и подхвачена всеми официальными СМИ, которые описывали Саддама Хусейна как нового Гитлера, Пол Пота, Калигулу и автора нового аншлюса. Эти же СМИ затем усугубили ситуацию, освещая войну исключительно с помощью пулов американских журналистов, аккредитованных Пентагоном, при монополии на телевизионную картинку со стороны CNN.

– Бомбардировки Сербии войсками НАТО в 1999 году сопровождались кампанией в прессе, с помощью которой пытались заставить читателей поверить в то, что сербы сотнями убивают косоваров и албанцев. Фотография, на которой были запечатлены тела мирных жителей, якобы расстрелянных сербскими ополченцами в деревне Рачак, обошла весь мир. Напомним и о так называемом «Плане “Подкова”», придуманном сотрудниками немецкого бундесвера, чтобы уверить публику в том, что сербы замышляют геноцид. Все это оказалось полной ложью. Но потребовалось пятнадцать лет, чтобы правда всплыла и была услышана. Только в 2020 году некоторые косовские лидеры того времени предстали перед Международным уголовным трибуналом по подозрению в торговле человеческими органами и в других военных преступлениях…[81]

– Война в Ираке в 2003 году была начата на основе многократной лжи госсекретаря США Колина Пауэлла. Потрясая пробиркой с трибуны ООН в Нью-Йорке, он утверждал, что у Саддама Хусейна все еще есть оружие массового уничтожения, которое он готовится применить. Это второе вторжение в Ирак последовало за десятилетием американских экономических санкций, которые стоили жизни более чем миллиону невинных иракцев, – при полном равнодушии со стороны западных СМИ.

– То же самое относится и к сирийской войне 2011 года. Она началась с кампании в СМИ, призванной убедить западное общественное мнение в том, что Башар Асад открыл огонь по мирным демонстрантам (на самом деле это были вооруженные исламисты, близкие к «Братьям-мусульманам»). В расследовании профессора Джошуа Лэндиса из Университета Оклахомы очень четко прослеживается совместная ответственность обеих сторон за начало гражданской войны в Сирии[82].

– В том же году интервенция в Ливию была осуществлена в нарушение мандата ООН, который предусматривал лишь частичный запрет на полеты ливийских самолетов над территорией Ливии, и под ложным предлогом, что Муаммар Каддафи начал массовые убийства мирного населения города Сирт. Это утверждение оказалось абсолютно ложным.

– Война в Афганистане, начавшаяся в октябре 2001 года и продолжающаяся уже двадцать лет, была развязана под предлогом наказания Усамы бен Ладена, считавшегося виновным в нападении на башни Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года, а также талибов, предоставивших ему после этого убежище. Бен Ладен был убит в 2011 году, но война продолжалась еще десять лет. Сегодня, после рассекречивания Дональдом Трампом некоторых конфиденциальных документов, уже нет уверенности в том, что бен Ладен действительно по собственной воле заказал эти теракты…[83]

– Наконец, в 2014 году события на Украине и «революция» на Майдане. В конце 2013 года Виктория Нуланд, заместитель госсекретаря США, сама заявила в Конгрессе, что Соединенные Штаты вложили 5 миллиардов долларов для подготовки цветной революции на Украине и что настало время пожинать плоды. Затем возникли сомнения относительно происхождения выстрелов по демонстрантам на Майдане, некоторые из которых были произведены из гостиницы «Украина», находившейся в руках оппозиции. Через неделю после событий все деревья на площади были спилены, так что с какой стороны прилетали пули, установить не удалось…[84]

Семь лет спустя[85] продолжается все та же пропаганда.

Примеры в этот список можно дополнять до бесконечности. Упомянем «Рашагейт» – операцию, организованную для дискредитации Дональда Трампа и России, которая впоследствии была разоблачена докладом спецпрокурора Мюллера и различными комиссиями по расследованию этого скандала. Ближе к нам, вспомним «Ланцетгейт» – скандал, который заставил два самых престижных британских медицинских журнала, Lancet и New England Journal of Medicine, отозвать свои сфальсифицированные статьи о гидроксихлорохине[86].

Важно понимать, что демократические государства не застрахованы от лжи и манипуляций, отнюдь нет, и что сама их структура благоприятствует пропаганде, когда конкуренция между различными полями снижается, как это происходит в случае с Тиранией Добра.

Чтобы выявить пропагандистские операции, проводимые демократическими государствами, стоит вспомнить десять основных принципов пропаганды Понсонби – Морелли[87].

Вышеупомянутые авторы сформулировали десять критериев, которые можно бесконечно применять с минимальными вариациями «в случае холодной, горячей или теплой войны»:

1) мы не хотим войны, мы только защищаемся;

2) наш противник несет полную ответственность за эту войну;

3) наш противник – дьявол во плоти, и только он достоин морального осуждения;

4) мы защищаем благородное дело, а противная сторона – лишь свои эгоистические интересы;

5) враг целенаправленно совершает зверства; а мы если и промахиваемся, то без злого умысла;

6) враг несет гораздо большие потери, чем мы;

7) наше дело свято и с нами Бог (демократия, народ, республика, право, правосудие);

8) наше дело поддерживают деятели культуры и искусства;

9) враг использует запрещенные виды вооружения (фейки, химическое оружие, яды);

10) мы – информируем, враг – ведет пропаганду.

Вывод: те, кто сомневается в этих принципах, – либо предатели, либо жертвы вражеской лжи. Вот что ожидает тех, кто противоречит доминирующему нарративу. Сегодня истинная цензура состоит уже не в запрете, а в том, чтобы «задушить, вогнать в стереотипы, кормить только освященным словом других, повторяющейся материей общепринятого мнения», – как выразился французский философ и литературовед Ролан Барт[88].

Есть над чем задуматься, если вы хотите избежать участи, предсказанной Оруэллом в его романе: «Ничего не существует, кроме нескончаемого настоящего, в котором единая партия (единой мысли) всегда права».