— Мама, меня Бог спас! Найди бабушкины иконы, где-то же остались её иконы? Надо их поставить в красном углу, — непрестанно твердила Матрёна.

После ночного визита особистов Матрёна слегла и не вставала с кровати уже второй день. Дети сидели голодные — готовить было некому. Старший племянник, девятилетний Ваня, умел варить борщ, жарить картошку и яичницу. Но продуктов в доме не было.

— Аньк, мать не встаёт? — вопрошала бабушка.

— Не встаёт, — отвечала девочка.

— Я слышу её голос.

— Она всё время что-то бубнит.

— А что она там бубнит?

— Говорит, что её Бог спас и что надо достать иконы. А что такое иконы?

— Господи, да она бредит! Аньк, потрогай ей лоб, горячий?

— Очень горячий, бабушка, как печка!

— Ох, беда! Ваньк, беги к Настёне, зови её, пока ваша мать не померла.

Настёна пришла быстро, оценила ситуацию, отправила Ваню в медсанчасть к военному фельдшеру, а сама принялась обтирать Матрёну уксусом.

«Надо же, о Боге вспомнила», — удивлялась Настёна, слушая Матрёнин бред. По-человечески ей было жалко соседку: тело у той было совсем детское, ноги и руки, как палочки — и как только детей рожала! — личико заострилось. «Ох, и вправду может помереть!» — внезапно перепугалась Настёна.

— Сёмк, беги к бабке Биджике, скажи, мать в горячке, помирает. Пусть несёт свои снадобья.

Ваня привёл военного фельдшера. Тот осмотрел Матрёну, покачал головой:

— Состояние критическое. Сильные лекарства ей давать нельзя, можно причинить вред плоду. Продолжайте уксусные обтирания. Если переживёт кризис, будет жить.

Вслед за фельдшером приковыляла Биджика, посмотрела на Матрёну, мечущуюся в бреду, что-то нашептала, потом стала по чайной ложке вливать в рот больной своё зелье — та немного поутихла.

— Дети не кормлены небось, — встрепенулась знахарка. — Есть хотите? — повернулась она к детям, которые тихо лежали на печи.

— Хотим! — хором ответили дети.

— И я ничего не ела, крошки маковой во рту с утра не было, — начала жаловаться Никитишна.

— Ты, старая, не причитай, — оборвала её Биджика. — Давно бы сама встала, накормила внуков и себя.

— Да как же я встану, если я столько лет не встаю!

— Не встаёшь, потому что решила не вставать. А теперь придётся! Заездила дочь до смерти! Кто за ней будет ухаживать? Я не могу тут у вас денно и нощно сидеть. И Настёна не может.

— Конечно, не могу, у меня своих дел полно, — откликнулась деваха.

— Настёна, надо что-то приготовить детям и этой ленивой старухе. Давай, займись этим, — скомандовала Биджика.

— Да у них и готовить-то не из чего. Схожу-ка я к себе, принесу еды.

Только за Настёной закрылась дверь, как Никитишна снова запричитала:

— Ох, Биджика, горе мне! Помирает моя вторая дочка.

— Ты чего это опять распричиталась? — рассердилась Биджика. — Рано её ещё хоронить.

— Помирает, помирает! Она сегодня в бреду говорила, что её Бог спас, и спрашивала про бабушкины иконы, просила их развесить по дому. Собирается на тот свет.

— Иконы, говоришь, просила? — удивилась Биджика. — Это хорошо, это очень хорошо!

Знахарка сняла с себя ладанку на шнурке, которую тайно носила под одеждой, и надела её на Матрёну:

— Бог всем помогает, и сирым, и убогим, а особенно любит помогать грешникам, чтобы они избавлялись от грехов.

Биджика склонилась над Матрёной и снова принялась что-то тихо нашёптывать.

Ох, матушка, ох, тошно,

Ой, государыня, ох, мне грустно,

Ох, да ж умерети я з горя да хочу.

Ох, не ўмирай ты, моё дитетко,

Ох, не ўмирай ты, дитё милое,

Ох, да з горя доле поживёшь.

Ох, не привезть ли табе, моё дитетко,

Ох, не привезть ли табе, дитё милое,

Ох, да духовнаго табе да попа.

Ох, ну ж тебе, моя матушка,

Ох, ну ж тебе, моя государыня,

Ох, да с духовны, о, тебе с попом.

Ох, приведите вы мне, моя матушка,

Ох, приведите, моя государыня,

Ох, да вы мне з Дона, ох, казака,

Ох, у казака, ох, кудерцы,

Ох, у казака кудри русаи,

Ох, да по плечам жа, ох, они лежат.