Становилось всё жарче. Михай лежал на кровати голым, но уснуть не мог. С тех пор как он взял деньги Патаки и написал то письмо, он места себе не находил.
Встал, умылся и отправился слоняться в летнюю ночь. Вскоре он дошёл до Acqua Paola, и любовался классическим водопадом, который со спокойствием, надменностью и достоинством вечности вершил своё ремесло в свете луны. Вспомнился один венгерский студент-скульптор, с которым он познакомился у Вальдхейма, в Collegium Hungaricum. Скульптор пришёл из Дрездена в Рим пешком, вошел Фламиниевой дорогой, той самой Via Flaminia, о которой он гимназистом выучил, что ею всегда входили с севера победоносные чужеземцы. После чего в первый же вечер поднялся сюда, на Джианиколо. Выждал, пока всех не выгнали из парка и не заперли ворота. Затем перелез через стену, и заночевал там, под кустом, над Римом, и Город лежал у его ног. На рассвете встал, разделся и искупался в бассейне Acqua Paola, в классических водах.
Так входит в Рим завоеватель. Из скульптора может ничего путного и не выйдет, и судьба ему вечно жить впроголодь, и кто знает, что ещё. Но всё равно он завоеватель, и не достаёт ему лишь армии, «одной удачи, только и всего»[20]. Его жизненный путь – путь вверх, даже если он и погибнет, подымаясь. А Дорога Михая ведёт вниз, даже если он переживёт её, если переживёт всё, и достигнет спокойной, скучной старости. Направленье нашего пути мы носим в себе, и изнутри нас горят вечные путеводные звёзды.
Была поздняя ночь, но та итальянская летняя ночь, когда повсюду кто-нибудь да не спит, и безмятежно колошматит себе молотком или поёт – этот народ не знает сонливости северного племени и освященного времени беспамятства, – и бывает натыкаешься на совершенно беспричинную малышню, гоняющую на улице шары с трёх до четырёх ночи, а то вдруг парикмахер распахнёт лавку, и в половине четвёртого выбреет несколько весёлых женихов.
Он долго бродил по Джианиколо, по берегу Тибра и улочкам Трастевере.
По Тибру медленно и классически плыли баржи в направлении Остии, не баржи даже, а картинки из гимназического учебника латыни, и изображали слово: Navis, navis. На палубе мужчина наигрывал на гитаре, женщина стирала чулки, и лаяла маленькая собачонка; а за кораблём плыл другой, корабль-призрак, остров Тибр, которому еще древние придали форму корабля, не доверяя его постоянству, и он и в самом деле иногда выходил в ночное плаванье в море, с больницей и умирающими на спине.
На том берегу, над громадными и давящими развалинами Театра Марцелла причалила луна, и из соседней синагоги – так Михаю показалось – вышли толпой на берег Тибра древние евреи, с погребальными покрывалами на шеях, и, тихо причитая, сыпали в реку свои прегрешенья. В воздухе кружили три самолёта, и время от времени оглаживали друг дружке бока пучками света, потом они улетели в направлении Кастелли Романи, чтобы, как положено большим птицам, отдохнуть на верхушках скал.
Затем с жутким грохотом явился громадный грузовик. Это рассвет, – подумал Михай. Из грузовика с пугающей быстротой повыскакивали фигуры одетые в тёмно-серое, и вбежали в открывшуюся перед ними арку. Затем послышался звон колокольчика, и пастушонок распевая погнал восхитительную вергилиеву корову.
Вот приоткрылась дверь одного кабака, и к нему подошли двое рабочих, и попросили, чтобы он заказал им красного вина, и рассказал историю своей жизни. Михай заказал им красного вина, и выпить тоже помог, и даже сыру к нему заказал, но историю жизни не рассказал из-за языковых затруднений. Хотя очень проникся дружеским расположением к этим людям, которые наверняка почувствовали его заброшенность, и полюбили его, и так сердечно говорили с ним, жалко, что он не понял, о чём. Но потом безо всякого перехода стал их бояться, расплатился и сбежал.
Он был в квартале Трастевере. В подстерегающих улочках душу опять переполнили картины насильственной смерти, как столько раз в отрочестве, когда они «играли» в доме Ульпиусов. Что за легкомыслие было пускаться в разговоры с этими рабочими! Убить ведь могли, бросить в Дунай, в Тибр, за его тридцать форинтов. И в такое время бродяжничать тут в этом чертовом квартале Трастевере, где под каждой зевающей аркой подворотни трижды прибьют тебя, прежде чем успеешь рот раскрыть. Что за безумие… и что за безумие в его душе, что тянет к преступленьям и смертям, и искушает!
Тогда он уже стоял перед домом, где жила Ванина. В доме было темно, маленький итальянский дом с плоской крышей, выложенными кирпичом, сводчатыми оконными проёмами. Что за люди живут в нём? Что за деянья спят во тьме такого дома? Что за ужасы произойдут с ним тут, если войти? Неужели Ванина… да, наверняка она не без умысла так зазывала его в прошлый раз. И что Янош дал ему столько денег, тоже могла знать. Всех женихов пересадили… да, Ванина могла бы… И если б он точно знал сейчас, вошёл бы.
Он долго стоял перед домом, погруженный в болезненные картины. Пока вдруг не почувствовал свинцовую усталость и снова ту самую ностальгию, что от привала до привала шла за ним по пятам итальянскими дорогами. Но усталость подсказывала, что близится последний привал.