Вечерело. Михай медленно и чуть волоча ногу переходил через Тибр.

Он давно уже жил в Джианиколо, в одной очень убогой комнатёнке, находке Вальдхейма, у одной очень убогой старухи, которая по большей части и обед ему варила, pasta ascutta, и Михай приносил с собой немного сыру, а иногда и апельсин. Вопреки всей своей убогости, комната была куда комнатней, чем номер отеля, мебель тут была старой, настоящей мебелью, крупной и благородной в пропорциях, а не лже-мебелью, какой обычно заставлены гостиницы. Михай любил бы свою комнату, если бы сопутствующие обстоятельства гигиены не полнили бы его вновь и вновь мучительным чувством паденья. Он даже жаловался Вальдхейму, но тот подымал его на смех и читал длинные и не вполне аппетитные лекции о своем греческом и албанском опыте.

Так бедность настигла его. Теперь над каждым чентезимо приходилось задумываться, прежде чем потратить. Он отказался от кофе, и курил скверные папиросы, каких много не выкуришь, и без того вечно першило в горле; и всё чаще приходило в голову, что скоро и эти деньги кончатся. Вальдхейм всё подбадривал, обещал пристроить, вон столько сумасшедших американских старух носится тут, в конце концов какая-нибудь да возьмёт его себе в секретари или в воспитатели внукам; а то и дворником можно, на редкость удобное занятие – но пока американская старуха носилась лишь в воображении Вальдхейма, и вообще от мысли о каком-то занятии Михая в дрожь бросало, занятие на него нашлось бы и в Пеште.

И так у него было два занятия, и этих двух ему вполне хватало. Одно состояло в том, что с указаний Вальдхейма он «вчитывался» в науку об этрусских вещах, ходил по библиотекам и музеям, и вечерами слушал разговоры Вальдхейма, а иногда и ученых друзей Вальдхейма. Настоящего, вальдхеймовского большого увлеченья предметом он не испытывал ни на миг, зато судорожно вцепился в методическую учёбу, это слегка притупляло буржуазное негодованье, которое – чего уж тут – душило его из-за праздной жизни. Михай, хоть и не любил никогда работать, в буржуазные свои годы тем не менее работал страшно много, потому что вечером очень любил сознание, что днём поработал. И учёба на время отвлекла его от второго и более важного занятия, заключавшегося в том, чтобы ждать встречи с Евой.

Невозможно было смириться с тем, что и в самом деле больше не увидит её. На другой день после той памятной ночи он долго отрешённо бродил по городу, и сам не знал, чего хочет, хотя позже ясно видел, что хотеть может лишь одного, если тут вообще можно было говорить о хотеньи как воле. Схоластики учили, что существование имеет степени, и целиком, по-настоящему существует лишь Совершенное. То время, что он проводил в поисках Евы, было куда более существующим, в реальности своей куда более настоящим, чем месяцы и годы без Евы; хорошо ли оно было, плохо ли, и со всем сопутствующим страшным смятеньем и чувством гибельности, он знал, что это и есть жизнь, и нет иной реальности без Евы, как думать о Еве и ждать.

Он устал, чувствовал себя очень обречённо и подволакивал ногу, как хромой. На набережной Тибра чувство, будто кто-то идёт за ним следом, проникло в сознание. Но он отогнал это чувство, так как был уверен, что это от нервного воображения.

Однако в переулках квартала Трастевере чувство становилось всё сильней. Занялся сильный ветер, и переулки не были уже так многолюдны, как обычно. – Если кто-то идёт за мной, то я должен его увидеть – думал он и время от времени оборачивался. Но позади шло много народу. – Может, кто-то и следит за мной, а может и нет.

Исподволь, пока он продвигался по улочкам вверх, чувство, что кто-то идёт за ним повисло на нём уже такой тяжестью, что он не свернул налево, в гору, а продолжал слоняться переулками Трастевере, размышляя о том, что в нужном месте сам дождётся идущего следом. У какого-то кабачка остановился.

– Захочет напасть, – думал он (а в квартале Трастевере легко себе представить и такое), – то здесь я скорее всего могу рассчитывать на помощь, выйдет же кто-нибудь из кабака, если закричать. Но дождусь, как бы там ни было.

Остановился у кабачка и ждал. Многие из тех, что шли позади, прошли мимо, но никто не обращал на него внимания, все шли своей дорогой. Он уже собрался было уходить, когда из полутьмы возник, приближаясь какой-то человек, и Михай сразу же знал, тот самый. С колотящимся сердцем видел, тот движется прямо к нему.

В подошедшем узнал Яноша Сепетнеки. Самым чрезвычайным во всей этой истории, пожалуй, единственно чрезвычайным было то, что и не особенно удивился даже.

– Здравствуй, – сказал он тихо.

– Здравствуй, Михай, – сказал Сепетнеки громко и от души. Хорошо, что выждал, наконец. Всё равно я как раз в этот кабак и собирался тебя вести. Ну, заходи.

Они вошли в кабачок, наихарактернейшей чертой которого помимо запаха была темнота. Запах Михая не смущал, к итальянским запахам его в остальном капризный нос относился на удивленье терпимо. Здесь даже в вони было что-то трогающее, что-то романтическое. Но темноты он не любил. Сепетнеки сразу же крикнул, чтоб принесли лампу. Нечесаная и прекрасная итальянская девушка с большими серьгами, сверкающими глазами и поразительной худобы внесла лампу. Сепетнеки, как видно, давно был знаком с нею, так как шлёпнул девушку, на что та заулыбалась большими белыми зубами и начала какую-то историю на диалекте Трастевере, в которой Михай почти ни слова не понял, зато Янош, у которого, как это водится у мошенников, был талант к языкам, изрекал меткие замечания. Девушка принесла вина, подсела к их столу и заговорила. Янош упоённо слушал, о Михае и вовсе позабыл. Разве что изредка комментировал по-венгерски, таким образом:

– Как ведь хороша, а? Это они умеют, эти итальянцы!

– Ты посмотри, как она глазами зыркает, а? Кто так умеет в Пеште?

– Говорит, что у неё всех женихов пересажали, и что меня точно посадят… ишь ты, и умная ведь, а?

Михай нервно опрокидывал один стакан за другим. Он знал Яноша Сепетнеки, ждать, что тот скоро перейдёт к сути, не приходилось. Для этого необходим был соответствующий романтический настрой. Затем и комедия с итальянской девушкой, придётся дожидаться конца. Может он тут банду взломщиков собрал в Трастевере, и эта девушка, и этот кабак тоже причастны к делу, по крайней мере в качестве декорации. Хотя знал он и то, что Сепетнеки тут не ради банды взломщиков, а чего-то хочет от него, и его безмерно тревожило, что бы это могло быть.

– Оставь эту женщину в покое и говори, зачем ты шел за мной, и чего тебе от меня надо. Некогда мне, и настроения нет подыгрывать, пока ты тут ломаешь комедию.

– Отчего же? – спросил Сепетнеки с невинным лицом. – Может тебе эта женщина не нравится? Или этот кабак? Я-то думал, повеселимся, так ведь давно вместе не были…

И снова занялся девушкой.

Михай встал и собрался уходить.

– Постой, Михай, ради бога не уходи, я же ради тебя в Рим приехал, поговорить с тобой. Одну минуту побудь ещё, – и на этом обернулся к девушке. – А ты сейчас помолчи немного.

– Откуда ты узнал, что я в Риме? – спросил Михай.

– О, я о тебе всегда всё знаю, мой Михай. Годами уже. Только до самых до сих пор не стоило того. Сейчас ты начинаешь быть интересен. Вот почему мы стали чаще встречаться.

– Хорошо. А теперь, будь добр, скажи, чего тебе от меня надо.

– Договориться с тобой.

– Да ещё и договориться? О чём же?

– Ты будешь смеяться. О деле.

Михай потемнел лицом.

– Ты что, с отцом говорил? Или с братьями, с сестрой?

– Нет. Пока ещё нет. С ними мне пока ещё не о чем говорить, только с тобой. Ну скажи, не замечательная ли девушка? Посмотри, какие тонкие руки, жаль, что грязные.

И опять обернулся к девушке и затараторил по-итальянски.

Михай вскочил и вышел вон. Торопливо зашагал в гору. Сепетнеки выбежал за ним и вскоре нагнал. Михай не обернулся, пускай за спиной говорит, из-за левого плеча, как привидение.

Янош слегка посапывая на подъеме, говорил торопливо и тихо.

– Послушай, Михай. Так вышло, что я познакомился с одним господином, Золтаном Патаки, и тут выяснилось, что он муж твоей жены. Но это ещё ничего. Оказывается к тому же, что этот Патаки госпожу до сих пор обожает смертельно, хочешь верь, хочешь не верь. Снова жениться хочет. Надеется, а вдруг теперь, когда ты отставил даму, она всё-таки поумнеет, и вернётся к нему. Что вне сомненья было бы наилучшим выходом для вас троих. И ты молчишь? Ладно. Ты не понимаешь, где тут дело, и причём тут я. Но знаешь ли, я давно отвык от всяких церемоний. При моём ремесле… Короче, слушай. Супруга твоя благоверная не только не желает разводиться с тобой, но втайне всё ещё надеется, что придёт время, и вы станете счастливой и мирной парой, и может даже потомства сподобитесь с благословенья неба. Она знает, что ты другой, но понятия не имеет, что это значит, когда кто-то другой. Очень много думает о тебе, досадно много, и как раз когда не надо. Но ты её не жалей. Она вполне прекрасно поживает, я просто не хочу сплетничать. Вполне прекрасно и без тебя…

– Чего тебе надо? – закричал Михай, остановясь.

– Ничего. Речь о небольшой сделке. Господин Патаки полагает, что если бы ты совершил дефинитивный шаг, то твоя жена убедилась бы, что ждать ей от тебя нечего, что вопрос закрыт.

– О каком это ты дефинитивном шаге?

– Скажем, если бы ты подал на развод по её вине.

– Да как же я к чёрту подам? Я ведь сам ее бросил. И вообще, даже если бы это она меня бросила, всё равно не стал бы. Это дело женщины.

– Ну да. Разумеется. Но если женщина не хочет, то дело за тобой. По крайней мере господин Патаки придерживается такого мнения.

– Какое мне дело до мнения господина Патаки, и до всего этого дела. Говорите с Эржи. Пусть будет, как она хочет, я на всё согласен.

– Послушай, Михай, в том-то всё и дело, будь немного умней. Господин Патаки не бесплатно хочет, чтобы ты подал на развод. Он готов на значительные материальные жертвы. Неимоверно богатый человек, и без Эржи жить не может. Ещё он уполномочил меня сразу выплатить тебе небольшой задаток, очень даже премиленькую сумму.

– Дурь какая-то. На каком основании я подам на развод по вине Эржи? Я ведь её бросил; ещё вменит ей суд восстановить брачные узы, и она вернётся ко мне, что я тогда делать буду?

– Что ты, Михай, не озабочивайся. Ты подаёшь, а остальное мы сами уладим.

– Но на каком основании?

– Супружеская измена.

– Ты спятил!

– Ничуть. Положись на меня. Я им такую роскошную измену докажу, как часы. У меня большая практика.

Они уже стояли у дома Михая. Больше всего Михаю хотелось оказаться наконец наверху.

– Прощай, Янош Сепетнеки. Руки я на этот раз тебе не подам. То что ты сказал, свинская мерзость. Надеюсь, скоро не увидимся.

И умчался к себе в комнату.