Областные дороги в марте напоминали Паше о детстве куда сильнее, чем всё остальное вокруг. Несмотря на идеальный асфальт, ведущий его к родным местам, поля, холмы и леса были всё те же. Они не менялись на протяжении многих километров, лишь слегка изменяли порядок и окрас. Кое-где еще лежал снег, в низинах вода перемешивалась со льдом, на вершинах чернела голая почва. Раньше, в детстве, они ездили в Лозы на папиной машине, и, пока отец управлял автомобилем, Паша уходил в собственные мысли, рассматривая мир вокруг. Тогда ему нравилась эта дорога, нравилась её простота. Сейчас всё казалось пустым и неинтересным, хоть и по-прежнему по-отечески красивым.

Дождь начался незадолго до отворотки к Духовому, и значит до пункта назначения оставалось не более десяти километров. Паша снова подумал, что надо было остаться переночевать в городе и выезжать с утра пораньше, чтобы попасть на место засветло. Но нетерпение, с которым он жил в последние годы, с которым встречал каждые перемены и жизненные задачи, не дало здравомыслию ни единого шанса. А потому родные места встретили его темнотой, проливным дождём и весенней слякотью.

Духовое стояло в трёх километрах от Лоз. Село, казалось, выглядело так же, по крайней мере в том, что было видно с дороги в свете фонарей и дождя. Кое-где появились перила и ограждения, защищающие обычную жизнь от дороги. Новые остановки. У школы забор и огороженный стадион. Несколько магазинов и вывески пунктов выдачи. Духовое не было большим, а в детстве оно казалось Паше крупным из-за магазинов, клуба, нескольких линий домов вдоль дороги, скотофермы, школы, лесорубки и почты. Пройти Духовое пешком он никогда не пробовал, хотя на велосипеде и в дальнейшем даже на мотоцикле они изъездили его вдоль и поперёк.

А после Духового за холмом и лесом, между озером и рекой, стояли Лозы.

Паша съехал с асфальта на гравийную дорогу и сбавил скорость, покрышки издавали хрустящий звук, который он узнал бы и во сне через сотню лет. Летом папа просил закрывать окна, чтобы пыль от этих камней не наполняла машину, но сейчас в дождливый мартовский вечер никакой пыли не было и в помине, только чернота ночи и ни единого фонаря по пути, лишь деревья, наросшие вдоль дороги. Они были повсюду. Паша ещё помнил, как двадцать лет назад по бокам гравийной дороги, сделанной относительно недавно, лежал песок и кое-где среди этих дюн прорастали молодые сосенки и ивы. Годы превратили их в настоящие ельники, пряча песок. Лес сгущался, или так казалось от темноты, нагнетая обстановку. Паша сбавил скорость до минимума, почти ожидая, что на дорогу вырвется какое-нибудь животное. До точки назначения оставалось меньше километра. Навигатор уже предупредил о повороте направо через семьсот метров, когда лес прекратился и дорога повела вниз с холма, открывая справа темное пятно большого озера, а слева старый дом дяди Коли Попова с безжизненными черными окнами. Дядя Коля умер ещё в Пашином детстве: однажды по весне его нашли возле дороги в Духовое, говорили, что сердечный приступ. Паша помнил серо-коричневые валенки, в которых тот приходил к его дедушке. Слева между дорогой и озером стояли ещё два заброшенных дома, в одном раньше жил Строитель, его все так и звали, в другом — дедушкин троюродный брат.

На перекрестке, освещенном первым встреченным в Лозах фонарём, Паша повернул направо и оказался на асфальтированной дороге, впереди маячил другой фонарь. Он припарковался у забора одного из домов справа, заглушил двигатель, но не вытащил ключ из замка зажигания. Свет потух, и тишина обняла Павла со всех сторон. Он обхватил руками руль и долго смотрел через лобовое стекло, поливаемое дождём, на всё вокруг.

Голова разрывалась на части от массы вопросов, нерешенных и решенных тоже. Паша снова и снова спрашивал себя: зачем он здесь, зачем он делает это всё здесь, как оно может помочь изменить то, что он хотел бы изменить? Было почти девять вечера. Ехать обратно сегодня уже невозможно, и, приняв решение снова подумать об этом утром, Паша вышел из машины, включая на телефоне фонарик. Он открыл замок на калитке, тут же наступил во что-то жидкое и скользкое и, пытаясь больше не сходить с доски, ведущей к крыльцу, смелее двинулся к дому. Ключей на связке было немного, но подобрать с первого раза всё равно не получилось, сколько бы Лиля ни объясняла, какой к чему.

Паша отпер старую дверь и вошёл в крыльцо. Запахи детства атаковали сознание: дерево, земля, сено, резиновая обувь, солярка, а ещё пахло сыростью и старой шерстью. Из коридора он потянул на себя тяжёлую дверь и попал прямо в кухню.

— Тепло, — довольно произнес Павел, ощущая жар от русской печи, стоящей посреди помещения.

Всё как будто сразу стало светлее, добрее, гостеприимнее. Потянулся к выключателю и зажёг свет. Лампочка на потолке поморгала и загорелась жёлтым светом, который давил на глаза, но это была не та проблема, которую Паша собирался решать прямо сейчас или сегодня. Остановившись посреди помещения, он поставил руки на пояс и огляделся.

Потолки казались ниже, чем раньше, окна меньше, полы дощатые и грязные. Под двумя окнами скамья и обеденный стол, покрытый клеенкой, кажется, той же, что в детстве. Старый буфет с мутными стеклами в одном углу, крючки для одежды, занавешенные темно-зеленым полотном, в другом. Кухня, которая в детстве была просторной, сейчас как будто сжималась вокруг Павла, и он ощущал давление отовсюду. Шторой отделялся проход в маленькую комнату, где всегда спал дед. Печь из кухни одной стеной граничила с этой спальней, поэтому там тоже было тепло. Паша поднял вверх рычажок на круглом выключателе, чтобы включить свет и здесь. Лампочка, потрескивая, замигала, словно не верила, что кто-то снова её вызывает на работу, и зажглась тусклым светом. Металлическая кровать с пружинистым дном стояла всё там же. Паша точно знал, как высоко можно подпрыгнуть, если плюхнуться на неё с разбега, и с такой же уверенностью мог утверждать, что матрас, лежащий сверху на этом пружинистом дне, высокий и жесткий. Если закрыть глаза можно было услышать, как кричит его дед с кухни, чтобы дети перестали баловаться и скакать на постели, потому что кровать — святое место. «Святое место», — повторил Паша вслух, отворачиваясь и рассматривая остальные предметы обстановки: комод и две старые черно-белые фотографии родителей дедушки, письменный стол между окнами, покрытый грязно-белой клеенкой, платяной шкаф и кипятильник, висящий на гвозде за дверью, которая никогда не закрывалась из-за перекоса стен.

Постояв ещё пару минут, Павел прошёл к умывальнику и проверил, есть ли вода, — и она — о, чудо! — потекла из крана в металлическую раковину, а потом заколотила по ведру внизу, стекая через поржавевшие дырочки, вырезанные в форме цветка. Открыв маленькую деревянную дверцу умывальника, Паша увидел внутри пустое грязное ведро, принимающее отработанную воду.

Спустя двадцать минут и несколько очень мокрых ходок к машине, Павел занёс в дом всё, что привёз с собой: несколько вещевых сумок, большой чемодан, пакеты с продуктами, компьютерную сумку и картонную коробку с разной домашней утварью и бытовой химией. Сестра предупредила, что в доме есть электричество и вода, они даже попросили соседа поставить новый газовый баллон и протопить печь к приезду Паши. Несмотря на то, что уже много лет никто не приезжал в этот дом, — действительно очень много лет, — о нём не переставали заботиться, пусть и в полуспящем режиме, но дом поддерживали.

Дождь продолжал колотить по карнизам, когда Паша наконец улегся в постель на бельё, которое привез сам. После выключения света дом затих, как будто ничего вокруг не существовало. Работающая лампочка издавала легкое жужжание, а в темноте ночи не осталось и этого звука. Тишина оглушала. Лёжа в кровати посреди этой пустыни из воспоминаний и совершенно осиротевшей реальности, Паша лишь моргал и пытался почувствовать хоть что-нибудь: боль или утрату, ощущение, что наконец вернулся домой или что совершил ошибку, уехав из города, или что-то еще. Должно же было быть хоть что-то? Но среди этой тишины, темноты и запахов прошлой жизни он был совсем один.

Переведя взгляд на окна, Паша вдруг увидел, как зажегся свет в доме рядом. Там раньше жили Громовы: тётя Валя, дядя Вова и их внуки Дима и Катя, с которыми он дружил. Интересно, жив ли ещё хоть кто-нибудь из его детства? Все эти детские связи и дружба, как те дюны вдоль дороги в деревню, давно заросли. Всё изменилось так, что не найти и частички знакомого. «Завтра всё посмотрю и узнаю», — подумал Паша до того, как заснул.