А эта история началась за много лет до СВО, но именно в наши военные дни стал полностью виден весь огромный и чудесный замысел Господень относительно жизни одного простого человека. Расскажу всё так, как услышал от него самого…

Виталик рос сложным мальчиком и постоянно доставлял проблемы маме, которая с самого рождения сына растила его одна. Не было у нее ни мужа, ни отца с матерью, ни родственников – так уж сложилась жизнь. Она и не жаловалась, но порою с сыном приходилось ей лихо. От его постоянных проделок, прогулов школы, драк, побегов, хулиганских выходок сердце матери буквально разрывалось.

Ему едва исполнилось тринадцать, а он уже попытался угнать машину соседа. Если где-то пропадал велосипед, так со всего поселка шли к ним в дом требовать пропажу с Виталия – даже если он и был ни при чем. Такая уж репутация сложилась у парня. Он пробовал вино и даже водку, пытался курить, как взрослый, редко ходил на уроки, разорял соседские огороды и фруктовые сады и больно бил тех, кто вставал на его пути. Лишь потом стало понятно, что делал это все он не потому, что был дурно воспитан, а просто очень сильно хотел вырасти.

Единственной отрадой и опорой для мамы Виталика была вера. Она была очень набожной и постоянно молилась за своего ребенка. Кроме того, строго посещала храм по воскресеньям и праздникам. Это и спасало ее от полного уныния и отчаяния из-за «пропащего сына», который совсем не хотел остепеняться, наоборот все больше и больше походил на бандита с большой дороги, а не на ученика десятого класса советской средней школы.

Виталик, как только ему исполнилось четырнадцать лет, в церковь с мамой ходить перестал, а у нее уже не хватало сил заставить его. Хотя в раннем детстве он даже молитвы многие знал и любил по выходным – после исповеди и причастия – сладкой запивки напиться и съесть вкусную душистую просфорку. Правда, тогда им приходилось ездить с соседками, подругами мамы, в соседний город, где храм даже в советские воинственные времена не закрывался. Потом, когда Виталик подрос, он стал протестовать и не хотел рано вставать и тащиться ни свет ни заря с матерью и ее подружками, надоевшими своими замечаниями и претензиями к нему, пятнадцать километров до города. Тем более что и желающих подвозить их туда и обратно не было, а на стареньком рейсовом «пазике» трястись не имелось никакого желания. И даже когда вновь открылся старый заброшенный храм в их поселке, Виталик не спешил в него заходить.

Надо сказать, что храм этот был старинный, построенный когда-то в ознаменование славной победы над Наполеоном Бонапартом и названный в честь небесного заступника русского воинства Михайло-Архангельским. Он был большой, высокий, светлый, но сильно пострадавший во времена гонений на церковь в двадцатые и тридцатые годы ХХ века. В конце восьмидесятых под напором оставшихся в поселке стариков и старух храм открыли и даже прислали священника из Кемерово, отца Сергия. Тот только вздыхал, потому что здание нуждалось в объемном ремонте, а денег взять было неоткуда. Но для начала требовалось хотя бы вставить стекла в окна и укрепить двери. Благо крыша еще держалась прочно, ведь раньше строили «на века», особенно церкви. Внутри же храм был почти полностью разорен, так как в годы советской власти в разное время в нем были организованы сперва общежитие, потом столовая, а затем просто склад. Естественно, склад должен был иметь крепкие стены, крышу, окна с решетками, хоть и без стекол уже, и двери с замками. А вот полы, когда-то выложенные мрамором с прекрасными узорами, были полностью уничтожены, разбиты в крошку. Иконы вывезли еще раньше.

Впрочем, с открытием церкви, началом приходской жизни и появлением настоятеля, отца Сергия жители потихоньку стали приносить из дома, кто свои, а кто и спасенные из этого храма во время разорения иконы. Постепенно сложили и восстановили иконостас. Местный столяр дядька Лешка построил, подправил его и начались службы.

В тот год, когда службы в храме Архангела Михаила уже шли, Виталик снова попал в сложную ситуацию. Вместе с поселковыми малолетками они решили прокатиться до города на тракторе, толком завести его не смогли, только поломали. Теперь поселковая администрация требовала от матери Виталия компенсации за сломанное имущество, а она заливалась слезами, так как денег на ремонт испорченного трактора у нее не было. Дома состоялся очень серьезный разговор, и мама в отчаянии отправила Виталия к отцу Сергию, который давно предлагал ей «пристроить парня к работе в храме», вместо того чтоб ему «болтаться и хулиганить».

Так Виталик и попал к отцу Сергию на перевоспитание. Батюшка назначил парню послушание – направил его помогать на стройке, которую вели силами двух рабочих. Они снимали остатки разбитой мраморной плитки и выкладывали освободившееся пространство простой керамикой, предназначенной для полов. Виталик то подавал раствор, то месил его, то таскал пыльные тяжелые мешки с цементом и песком. Платить отец Сергий за эту работу не мог, но старался накормить растущий организм парня, а в праздничный день, если собирал хорошее пожертвование давал его матери немного денег. На них можно было что-то купить, но она их откладывала, радуясь, что мальчишка занят не уличными приключениями, а проводит время за ремонтом храма. Все же «богоугодное дело».

Отец Сергий не только кормил и давал иногда небольшие деньги, но постоянно наставлял ее сына, и, пожалуй, это было его самым главным и важным вкладом в жизнь и характер Виталия. Пацан тоже постепенно все больше и больше осознавал свое место в жизни церкви, а что еще важнее – место церкви и веры в его жизни. Ему стала нравиться служба, песнопение хора, собранного из прихожан и руководимого женой отца Сергия матушкой Евгенией. Он вспомнил знакомые с детства молитвы и узнал новые. Церковная жизнь и помощь батюшке явно благотворно действовали на Виталия.

В один обычный понедельник Виталий, по уже заведенному правилу, пришел в храм сразу после занятий в школе. Ему было совсем неинтересно учиться, потому что преподавали скучно и тускло, а на закате последних отголосков советской власти после распада Советского Союза – и вовсе странно. В разваливающейся на куски стране уже не оставалось ничего советского и социалистического, кроме, пожалуй, воспитанных в коммунистическом обществе граждан и денег с советской атрибутикой, а в школе по-прежнему преподавали экзотические предметы вроде истории КПСС и заставляли читать и конспектировать работы В. И. Ленина.

Этого Ленина отец Сергий, кажется, больше всех ненавидел, хоть и говорил на каждой проповеди: «Возлюбите врагов своих, прощайте им…» Однако вот этому вождю пролетариата всех стран он, видимо, простить ничего не мог. Об этом Виталий задумывался все больше и просил часто отца Сергия поговорить с ним и рассказать что-то новое и интересное. Настоятелю чаще всего было не до пытливого подростка, и он просто давал ему какую-нибудь очередную книгу на тему истории церкви или о жизни святых. Парень проглатывал эту литературу и просил еще и еще. Он как будто пил из родника и никак мог напиться. Такой была его неутолимая жажда познания загадочной и при этом очень простой православной веры.

В тот день отец Сергий встретил Виталия совсем мрачный и какой-то чрезвычайно взволнованный:

– Виталий, у нас сторож Витька не вышел на работу, а я сегодня не могу храм на ночь оставить без охраны. Материалы сегодня завезли, а я еще за них даже не расплатился сполна. Нет денег у нас и, к сожалению, не предвидится в ближайшее время.

– А как же они вам без денег-то привезли их? – недоверчиво покосился Виталик. Он уже давно усвоил, что в новые времена люди словно помешались на деньгах, а кто-то на их полном отсутствии. И куда бы вы ни пришли, что бы ни попросили, с вас тут же начинали требовать оплату.

– А вот так. Поверили на слово, что завтра рассчитаюсь. Поверить то поверили, а рассчитываться, похоже, нечем. Но тут беда еще другая. Они же, рабочие то есть, сегодня поснимали решетки с окон, чтобы их отремонтировать, ржавчину содрать, выкрасить. А время-то сам видишь какое шальное на дворе стоит. У людей работы нет, денег нет, у всех долги. Мужики вон рыскают по улицам и тащут все что плохо лежит.

– Это точно! У нас в выходные даже калитку с забора сняли и унесли куда-то. Не знаю, кому она понадобилась?! Может в соседнем поселке где сыщется? Завтра поеду поищу. Да и магазин за месяц второй раз обкрадывают, а милиция вообще не расследует ничего. Участковый пьет и не появляется уже давно. – Парень вздохнул.

– Вот и я о том же, Виталий. Я хоть и призываю людям доверять, и Бог наш велел так же поступать, но времечко уж больно лихое нынче. Какое тут доверие? По деревне наверняка прознали уже, что нам материалы на стройку завезли. А Витька не вышел на работу. Дочка его Катюха приходила и говорит: лежит весь день без памяти. Где только нашел самогон этот проклятый?!

– Да, он такой, Витек. Запойный. Ему вообще нельзя подносить. Потом месяц может не выйти из дому. Пока весь одеколон, а то и керосин не выпьет

Этого Витьку-пьяницу знал весь поселок. Виталик тоже.

– Ну уж керосин-то он не пьет. От этого умереть враз можно. Но ты прав, что нам на него теперь рассчитывать никак нельзя. И надо еще будет проверить, не унес ли он чего со стройки нашей да не продал ли или поменял на самогон этот проклятый, – ворчал батюшка, покачивая головой и теребя свою окладистую бороду. Видно, очень переживал: не то за Витьку-пьяницу, не то за стройматериалы, не то за отсутствие денег, чтоб расплатиться. А скорее всего за все это сразу.

– Я посмотрю, – сказал Виталик. – Я тут все мешки и плитку пересчитываю каждый день, чтобы не пропало ничего…

– Ах ты ж молодец какой! Кто же тебя надоумил?

– Да мамка сказала, чтоб я, это, со всей серьезностью относился к работе. Вот я и подумал, что надо весь учет четко вести. Теперь записываю в тетрадку.

Виталий достал из школьной сумки, болтавшейся у него на ремне за спиной, простую тетрадку в клетку и открыл наугад. Там отец Сергий увидел аккуратные столбики с цифрами и названиями разных материалов, а рядом еще и список всех инструментов, используемых рабочими: от молотков до лопат и носилок. Отец Сергий подивился такой внимательности и серьезности этого мальчика, которого никто и не просил исполнять обязанности кладовщика и даже прораба на его строительстве. Отец Сергий заметно повеселел.

– Молодец, Виталий! Просто молодец! Я тебя, как будут деньги, отмечу. Обязательно небольшую премию тебе дам за аккуратность и инициативу. Но сейчас не это главное. Главное – ночь эту пережить и сохранить все в целости и сохранности. Подежурить тебе надо этой ночью.

– Мне? Подежурить? Как же это? Я же не смогу, наверное…

– Сможешь, сможешь! Давай сбегай к матери, сообщи, что ночевать будешь в храме сегодня, и возьми перекусить что-нибудь. Чайник есть и заварка с сахаром, а вот продуктов хоть шаром покати.

Через пятнадцать минут запыхавшийся Виталий стоял перед матерью. Она испуганно посмотрела на взмыленного парня:

– Ты чего? Случилось что? В школе? В храме?

– Ага. В храме.

– Ох, батюшки святы, что стряслось? Говори!

– Витька сторож запил. На работу не вышел. А ему ночью сторожить надо стройку в церкви. Вот. Надо теперь вместо Витьки сторожить. Меня просят.

– Кто ж тебя просит-то?

– Отец Сергий, значит, и просит.

– Ах, сам батюшка Сергий? Ну, тогда собирайся быстро. Бутерброды тебе с салом сейчас наверну и соберу с собой. Возьми подушку и матрац старый. Закроешься изнутри и спи. Так не страшно будет. Храм огородит и спасет тебя. Ты только свет не гаси. Одну лампочку оставь, чтоб видели, что кто-то есть внутри. Тогда точно не сунутся. И вот еще свисток свой футбольный возьми. Если что, так хоть свисти. Шума лиходеи тоже боятся. Иди, сынок, с Богом! Отцу Сергию поклон. Надо его послушание исполнять.

Ночь наступила быстро. Дни поздней осенью короткие, ночи темные. И эту ночь Виталик ждал с замиранием сердца. С одной стороны, понимал он, что не так-то просто в храм забраться, хоть и сняты решетки на окнах, тем более, когда там внутри есть живая душа. Снаружи Бог охраняет, как часто говорил отец Сергий, а внутри Ангел-Хранитель, что в душе живет. С другой стороны, вооружился на всякий случай черенком от лопаты. Если что, так хоть палкой отмахнется. Глядишь, злодеи-воры и не полезут.

Ровно в полночь под окном что-то зашумело, заворочалось и закряхтело. Виталик чуть не захлебнулся чаем, который решил попить перед сном. Предательски задрожали руки, а в них и кружка с ароматным кипятком – чуть не облился. Надо было подойти к окну да крикнуть громким голосом, чтобы отпугнуть незваных гостей, но ноги вмиг стали ватными и непослушными, а в горле словно комок из колючек застрял. Тут не то что крикнуть, даже пискнуть невозможно. Снаружи продолжалась возня, и Виталик, собрав всю свою волю, сделал пару несмелых шагов вперед. А шум все нарастал: слышалось какое-то бормотание и даже вроде ругань. Или же ему так казалось.

Наконец парень заставил себя приблизиться почти вплотную к застекленному, но лишенному решеток окну. И в тот же миг отчетливо увидел, как большая, просто громадная, лапа ударила по подоконнику снаружи и замерла на стекле. От испуга и неожиданности Виталий вскрикнул. Несмотря на страх и комок в горле, это получилось довольно громко. Лапа исчезла, и вместо нее появилась голова. Паренек сразу не смог даже понять, человек ли это или какое-то животное? А может, того хуже – какое-нибудь чудовище, о которых иногда рассказывает отец Сергий, приводя слова из священных книг. Они, эти чудовища, оказывается, вовсе не сказочные, а совсем реальные и часто людей пугают, когда те Бога забывают и сильно грешат. Приходят вот так после полуночи и забирают к себе. Прям как в рассказе писателя Гоголя и в фильме по нему про чудище Вия. Неужто и с ним, мальчишкой-сторожем, это приключилось?! Вот ужас-то!

У Виталика резко закружилась голова и подкосились ноги. Он просто окаменел и во все глаза таращился на мотающуюся за окном в полутьме лохматую страшную голову. Света от единственной горящей лампочки было недостаточно, чтобы осветить чудище, рвущееся к нему снаружи. Но тут «чудище» прижалось к стеклу и вполне внятно и членораздельно приказало:

– Эй, ты! Открывай дверь!

– Э-э-э, не открою! Сейчас милицию вызову.

– Хе! Милицию…

– У меня тут дробовик! Сейчас как дам тебе заряд дроби, чтоб не рычал!

– Эй! Какой дроби? Ты чо, мужик, я ж по-хорошему прошу. Открой! Мне очень надо к тебе. В церковь мне надо позарез! Пойми ты!

– Зачем? И кто ты такой вообще? Уходи лучше.

– Надо мне. Очень, мужик. Ну пойми ты меня… Меня Федей зовут. Федор Баскаков. Ну, открой, будь человеком. Исповедаться мне надо срочно…

Вот как? Исповедаться… Это кто же в полночь в храм закрытый исповедаться идет?! Ну уж точно не Вий, и не вурдалаки с упырями. Он вроде все же человек, хоть и страшный на вид.

Виталик повернул ключ и слегка толкнул дверь, тут же отойдя на пару шагов назад, и грозно поднял заранее приготовленную палку. В открывшемся проеме двери появилась лохматая кудрявая голова. Она покрутилась вправо и влево, крупные широко раскрытые глаза под кустистыми бровями уставились на мальчишку. Оценивающе оглядели его от ботинок до кончика черенка лопаты, поднятой над головой. Голова качнулась вниз-вверх, Федя удовлетворительно чмокнул и начал входить в храм. Виталику показалось, что этот незваный Федя заполнил собой весь притвор церкви, таким огромным великаном он оказался. В тусклом свете единственной лампочки мужчина действительно выглядел невероятно крупным. Наконец гость вошел, остановился и широко размашисто перекрестился, шумно вздохнув.

– Спасибо тебе, батя, что пустил. Я вот чего хотел, мне душу раскрыть надобно. Ты меня, отче, послушай!

Федя придвинулся к мальчишке и, не церемонясь, просто сгреб его в объятия. Держа его своими могучими ручищами, он продолжал яростно рассказывать, не слушая возражений Виталика, который слабо пищал:

– Ой, пустите меня, я не батюшка, говорю же…

– Да, ладно, не серчай, браток. Мне же очень надо, понимаешь, родной, ну очень… Послушай.

– Хорошо, хорошо. Только вы меня не давите, а то уже дышать тяжело, – тщетно пытался вырваться парень.

Федор чуть ослабил хватку и виновато шмыгнул носом:

– Во-во. И она тоже говорит, что я «ее поломал». А я не ломал, я ж ее больше света белого люблю. Не мог я ее поломать. Я ж по-хорошему пришел и попросил ее замуж за меня выйти. А она теперь говорит, что боится меня, и руку лечит, мол, зашиб я. А я ни враз не зашибал. Не может такого быть, чтоб Федор Баскаков женщину зашиб. – Мужик глухо стукнул кулаком в грудь. Казалось, что внутри отозвалось эхо удара, словно кувалдой вдарили по железной бочке.

– Понял, я понял, – закивал Виталик в ответ, хотя честно признаться, ничегошеньки и не понял.

– О! Спасибо тебе, отец! Утешил. Хоть ты меня понял. На, держи, браток, на помощь твоей обители. – Гость вытянул из кармана пиджака пачку желто-коричневых купюр. Он отсчитал три новенькие хрустящие сторублевки и пихнул их не успевшему возразить сторожу в карман куртки. – Держи, держи, батя! У меня есть сегодня чем поделиться. Сейчас вот вернулся с вахты трехмесячной. Деньги привез. Много.

– Спасибо конечно, но я не прошу вовсе… – попытался было открыть рот Виталий.

В ответ он получил резкий ответ:

– Молчи, батя! Молчи! Не возражай. Вижу, что надо, вижу. Вон оно как времечко-то храм Божий побило и покорежило. Наши родичи тут семь десятков лет назад с Богом боролись. Вот и доборолись, что теперь ни храмов, ни Бога в жизни нашей нет. С трудом самих себя находим заново. Молчи, не перечь мне. Слушай лучше!

– Угу, – только и ответил парень, крепко сжимая в кармане приятно согревающие руку купюры. Он уже думал, как отдаст их утром отцу Сергию, как тот удивится и как похвалит его, нового сторожа и добытчика.

А Федор все продолжал свою исповедь:

– Я много в жизни чего неправильно делал, всего тебе и не расскажу. Не потому, что не хочу, а просто ни ночи, ни дня не хватит. Рассказать-то хочу, очень хочу! У вас как это называется?

– Покаяться? – неуверенно отозвался Виталик.

Он уже перестал пытаться объяснить этому ворвавшемуся среди ночи в церковь богатырю, что он вовсе не священник и даже не дьякон, и вообще не духовное лицо, а потому ни исповедь, ни покаяние не сможет принять. Все равно Федор ничего не хотел слушать и упорно продолжал свой рассказ. Говорил он долго и подробно. Описывал, как в юности подворовывал: то ларек торговый с друзьями взломают, то на склад залезут. Таскали разный товар и продукты, пока двух его дружков не схватили и не отправили в колонию на пять лет. А Федору повезло, потому что в тот день он задержался дома. Мать попросила дрова, привезенные на зиму, разложить да воды натаскать из колонки для стирки и бани. Вот он проработал так четыре часа – и опоздал к товарищам своим. А как освободился от повинности, прибежал к месту встречи, а там уже никого и нет. Милиционеры всех парней похватали и увезли в город на допросы. Оттуда их не отпустили, а через три месяца они отправились в колонию.

– Вот, и получается, брат ты мой, что я тогда через мамку свою спасся и не загремел в тюрьму да на нары. А я знаешь как не хотел матери помогать, артачился, хамил даже. Но она стоит, руки опустила, глаза слез полные, подбородок трясется. Бедная такая, несчастная, жалкая, беззащитная и беспомощная… Как вспомню, так аж тошно становится – что я был за подлец окаянный какой-то?! Мать, родной ты мой, она же святая!

Мужик вдруг встал на колени посреди храма и, перекрестившись размашисто, поклонился лбом в пол. Потом поднялся и вроде бы даже смахнул своей огромной ладонью какие-то капли с красных не то от мороза, не то от рассказа щек. Он достал из кармана уже знакомую пачку сторублевок и, вытянув еще две купюры, втиснул их в руку Виталика. Парень не сопротивлялся. Лишь поежился от мысли, что этот громила может потом, в конце разговора, просто передумать и не только отобрать у него все деньги, что сейчас так щедро выдает, но и церковь ограбить.

Виталька зажмурился от такого страшного предположения, и это не осталось без внимания Федора. Он хлюпнул носом и мотнул головой:

– Боишься, батя? Правильно. Я и сам себя раньше ух как боялся… Шальной я был, загульный, какой-то лихой. Страшно самому становилось от моей лихости. А вот нынче ты меня, друг мой, не бойся! Другой я стал. Спроси меня «почему»!

– Почему? – эхом откликнулся Виталий, все еще втягивая голову в плечи.

– А вот потому, что нельзя матери ни отказывать, ни перечить. И тогда, если б не ее просьба, не стал бы я ей помогать да пошел со своими дружками закадычными, так и попал бы на нары. И неизвестно, когда б вышел и вышел бы вообще. Мои друганы-то сгинули там. Одного на лесоповале придавило бревном, другой под пилу цепную при распиловке попал. Сам ли или кто пособил, неведомо. Так вот запомни, дружище, нельзя матери ни в чем отказывать. Она ж сердцем видит. И спасла меня тогда. А я это потом уж понял, да поздно было. Эх, слишком поздно. Вот приехал я сегодня после вахты домой. Ну в смысле не к себе домой в город, где у меня квартира и все удобства, а сюда в деревню, в родной дом, где родился и вырос. К мамке я приехал, батя. К мамке…

Он вдруг опустил огромную лохматую голову на свои большущие руки-лопаты, и плечи его вздрогнули…

«Плачет», – подумал Виталик, и ему стало жалко этого большого и какого-то потерянного, несчастного человека. Ему отчаянно захотелось помочь этому Федору. Но как?

– Вы не огорчайтесь, Федор. Вы же в храм пришли. Здесь не место скорби, здесь место радости. Радости встречи со Христом…

– Вот, это ты верно сказал, батя! Я ж сюда именно от горя своего пришел, но ищу-то я не того, кто со мной мое горе разделит. Нет. Не сочувствия мне надо. Я этого сочувствия не принимаю. Это для слабаков. Мужик должен сам за свои поступки уметь отвечать. Мне радости хочется в этот грустный день. Подумаешь, что с ума я сошел? Мне только что соседи рассказали, как мамочка моя умерла одна-одинешенька месяц назад, а я пришел радости искать…

– Нет-нет, что вы. Я вовсе не считаю вас, ну это… – Виталий запнулся.

– Чокнутым? – помог ему Федор. – Не бойся, говори как есть. Я ж понимаю.

– Ну, да. Дело в том, что в Священном Писании – при том, что описываются там и страшные события, и предательство, и убийство, и несправедливость, и ложь человеческая – все же наш Господь больше всего говорит и призывает людей знаете что делать?

– Что? – Федор стал очень серьезным и вытянул шею, ловя каждое слово Виталия.

И Виталий, чувствуя, как тянется этот заблудившийся на темных улицах ночного поселка и на страницах его собственной, Федора, биографии, человек к живительным словам, возрождающим страдающую душу, ободренный и, окрыленный, продолжил:

– Господь наш Иисус Христос чаще всего говорит: «Радуйтесь! Радуйтесь!» Всему мы должны радоваться.

– Ра-до-вать-ся, – по слогам произнес Федор, одновременно растягивая свой огромный рот в улыбке. – А ведь верно, друже, радоваться надо… – Тут он осекся и снова мотнул головой: – Не. Не могу я радоваться, как о мамке подумаю. Что ж я за сын такой поганый, что не смог маме обеспечить жизнь долгую?!

– А что ж вы совсем ей не помогали?

– Ну что ты! Конечно помогал. Да она все отказывалась. Говорила, что ей деньги вообще не нужны. Все меня хотела видеть. А я редко, слишком редко бывал у нее. Так, наверное, за все время, как в армию ушел, и был-то всего два раза. И вот сейчас приехал… Словно что у меня внутри ёкнуло. Думаю: надо срочно съездить. Пришел… а хата забита досками, и соседи говорят…

– Вы не корите себя, Федор. Давайте лучше с вами помолимся о вашей маме. Ну, о ее душе бессмертной. О том, чтобы ей там, на том свете, было спокойно и тихо. Помолимся? – нашелся Виталий.

Он предложил сделать самое простое – помолиться о маме Федора. Ведь после ухода человека из нашего мира в мир иной нам остается лишь это. И мы должны молиться о своих близких, ведь они не только слышат наши молитвы, их души чувствуют наше молитвенное заступничество, и оно очень им помогает.

Виталик опустился на пол рядом с так и стоящим на коленях Федором. Открыл молитвослов и нашел раздел «Молитвы о близких и родственниках». Там же посмотрел несколько молитв об усопших. И начал читать:

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного, преставившуюся рабу Божью… Как маму зовут? – прервался юноша.

– Наталья… – тихо откликнулся замерший и притихший вдруг Федор.

– …Наталью, яко Благ и Человеколюбец, отпущай грехи и потребляй неправды, ослаби, остави и прости все вольные и невольные согрешенья ее и избави ее вечная муки, и огня геенского, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя…

Так они стояли минут пятнадцать, пока Виталий не прочитал все молитвы в этом разделе.

После молитв Федор как будто преобразился. Он уже не шумел, не размахивал руками, не хватался за рукава и ворот Виталькиной куртки. Просто молчал и улыбался. Не широко, не разгульно, а скромно как-то, словно умиляясь чему-то тонко душевному, тихому и радостному. Виталию даже стало приятно смотреть на этого большого человека.

Федор еще раз перекрестился и спросил:

– А можешь здесь вот так же, как мы с тобой только что, за мою матушку Наталью каждый раз, как бываешь, молиться?

– Конечно. Но можно же просто написать записочку о ней. И все будут о ней молиться. И поминать будем, – ответил Виталий, разъясняя, как это сделать проще и надежнее.

Ведь он не каждый день бывал в храме у отца Сергия. Хоть и мечтал втайне стать священником, но были и другие дела у него, пятнадцатилетнего парня. Он взял из коробочки, стоящей на столе возле свечной лавки, листочек с черной отпечатанной надписью сверху «Об упокоении» и протянул Федору. Тот принял бумажку, поглядел внимательно и, шевеля губами, прочитал. Потянулся к столу и взял огрызок карандаша. Аккуратно вывел печатными буквами: «Н А Т А Л Ь Я». Протянул листок обратно Виталию. Парень аккуратно исправил последнюю букву на «И»:

– Надо же писать за кого, то есть в этом, в родительном падеже, вот. Ну, стало быть: «Об упокоении Натальи». Так правильно.

– Ага. Так правильно, – эхом откликнулся совсем утихомирившийся после молитвы Федор. Он похлопал себя по карману и вытянул еще две желто-коричневые бумажки по сто рублей с крупным изображением того самого ненавистного отцу Сергию вождя пролетариата В. И. Ленина.

– Держи, батя, это на поминовение моей мамы. Молитесь, поминайте. А меня, как говорится, не поминайте… ну, в смысле не поминайте лихом. – Он почему-то покраснел и опять сунул деньги Виталию.

– Спаси, Господи, вас, уважаемый Федор, – поклонился гостю юноша. – Простите, а вот вы вначале говорили про кого-то, кому руку повредили… это тоже про маму? – неожиданно припомнил Виталий и сам удивился, почему вдруг спросил.

– А-а-а. Это про Надю… Я, понимаешь, люблю ее с детства. Учились мы вместе, но она на меня тогда и не смотрела. Считала, что я обалдуй и шалопай. А я может потому и был шалопай, что хотел ее внимание привлечь. Сейчас вот я приехал и встретил ее. А она, оказывается, все это время одна. Нет у нее ни мужа, ни семьи, ни детей. Так я и говорю: «Иди за меня, не обижу!» А она опасается. Но я ж другой стал. А теперь вот, после разговора с тобой, вообще другой. Ну в смысле еще надежнее и лучше стану. Спасибо тебе, отец. Прощай!

Федор резко развернулся и зашагал из храма в холодную неприветливую тьму. Виталий еще стоял и смотрел ему вслед, когда он уже исчез в дверях, а потом затихли и его шаги снаружи. Он думал об этом странном ночном госте. Затем парень достал все деньги, отданные этой тревожной ночью ему в руки, и прошептал:

– Семьсот рублей. Семьсот…

После ухода незваного гостя Виталий закрыл поплотнее дверь храма и задвинул для надежности засов. Долго ходил по церкви. Несколько раз пересчитал деньги. Затем убрал их глубоко во внутренний карман куртки. Присел на лавку, закрыл глаза и задремал. Ему снился сон о том, как он вырос и стал священником и в воскресный светлый праздничный день он ведет Божественную литургию в храме Архистратига Михаила, не в этом историческом, а в каком-то новом, и обращается к своим прихожанам, стоя возле огромной светлой и красивой иконы «Покрова Пресвятой Богородицы». Он ведет службу, говорит что-то, а Пресвятая улыбается и вроде как головой кивает, дескать, все верно, правильно… И тут на самом интересном месте его разбудил громкий стук в дверь и крики:

– Виталька!!! Открывай!!! Ты где??

Парень вскочил и бросился к дверям. Вытащил засов и распахнул двери навстречу рассерженному отцу Сергию. Тот с порога начал его отчитывать:

– Что ж ты спишь-то?! Посмотри на часы! Виталий, как нехорошо. Всё на свете ты проспал. Мы тут уж минут двадцать стучим, кричим, а ты заперся и спишь. Ай-ай-ай! Нехорошо, сын мой. Нехорошо.

– Простите, батюшка. Ночью мне вообще не до сна было, я только вот час назад задремал…

– Ладно, некогда мне сейчас. Хорошо, что все в порядке, как я погляжу. – Отец Сергий оглядел храм, по ходу поправляя фитильки в лампадах и отдавая указания матушке Евгении, которая молча семенила за ним: – Долей, матушка, маслица. И давай книгу расходов принеси. Посмотрим, что там у нас с платежами строителям. Приедут сейчас с утра деньги требовать. Охо-хо, грехи наши тяжкие. Что делать, не знаю даже…

Виталик попытался втиснуться в их разговор:

– Отец Сергий, простите…

– Да уж простил, давно простил, Виталька! Всё. Не стоит оно того, чтоб далее обсуждать да рассуждать. Беги в школу. Всё давай-давай… не до тебя сейчас. – И снова обратился к жене: – Матушка, давай сейчас посмотрим, что там у нас на счету, может, кредит попросим в банке?

– Ой, отец родной! Кто ж нынче нам кредит-то даст?! Это прям чудо было бы! – горестно всплеснула руками матушка Евгения.

– Да, тут ты права. Кредиты нынче не дают. А если дают, так под сто с лишним процентов. Так нам ни в жизнь не вернуть этих денег. Да и нужно нам… сколько там эти охламоны запросили?

– Так семьсот целковых, отец. Семьсот! – сообщила попадья, заглянув в какую-то квитанцию.

Виталик волновался и все пытался рассказать отцу Сергию, что есть у него эти «семьсот целковых», есть! И он хочет их срочно ему отдать, как и повелел ночной гость Федор, но батюшка словно его не замечал. Он уже отвернулся от паренька и поспешил на улицу, куда как раз подъехала старенькая «Нива», из которой вылезли двое мужчин, издалека помахав батюшке. Тот кивнул им в ответ и пошел навстречу, виновато разводя руками:

– Ну, отцы, простите, не собрал еще…

Тогда Виталик побежал за отцом Сергием и не совсем вежливо схватил его за рукав:

– Батюшка, постойте! Я же вам твержу и твержу, что вот они, деньги на материалы. – И он с силой впихнул в руку священника сложенные купюры.

Отец Сергий оторопело посмотрел на дерзкого парня, затем перевел взгляд на машинально зажатые в кулаке деньги. Открыл ладонь и взял другой рукой сторублевки. Развернул веером и чуть слышно пересчитал вслух:

– Раз, два, три… семь. – Он вновь стиснул деньги и, повернувшись лицом к храму, перекрестился. Затем опять повернулся к недовольно топтавшимся возле машины мужикам: – Вот что заступничество Пресвятой Богородицы делает. Идите сюда, кровопийцы! Держите деньги, спасители вы наши. Что бы без вас мы делали? Держите ваши серебреники.

– Тебя, батюшка, не поймешь. То ты нас кровопийцами ругаешь, то спасителями кличешь… – недоуменно протянул один из мужиков, при этом забирая у отца Сергия деньги.

– Так вы и то, и другое, – пояснил священник, вдруг заулыбавшись, наверное, впервые за это мрачное тревожное утро. – Мы без вас ничего бы не отремонтировали, если бы не ваши материалы, да цемент, да плитка, да гипс и прочее. Но и за каждую плиточку и ложку цемента вы ж с нас деньгу требуете, да не малую. Вот семьсот рублей сейчас отдаем. А там уже еще надо будет заказывать. Вот и получается: и спасители вы, и кровопийцы. Знаете, в природе есть такая Божья тварь, пиявка называется. Так она вроде как у любой животины и у человека тоже кровь выпивает, но при том оказывает целительное действие.

– Батя, ну ты чего ж нас пиявками-то обзываешь?! – сердито подхватил другой мужчина, по виду постарше и покрупнее. Он придвинулся вплотную к своему товарищу, забрал пачку денег, только что полученную от священника, и буркнул: – Никакие мы не пиявки и не кровопийцы. Мы бы и даром отдали тебе эти материалы. Но нам и самим детей да жен кормить надо. Как нам-то прожить? Ты вон помолился, и у тебя чудо: то денег не было вообще, а тут вон паренек подскочил и сунул тебе семь «картавых». Так что тебе оно вон полегче, чем нам, окаянным. Пусть мы и пиявки, как ты нас ругаешь, так от нас, как и от пиявок пользы тоже много. На вот, держи, пожалуйста, сотню обратно. Это значит – будет тебе скидка. И на эту сотенную ты, сделай милость, помолись за нас душевно да свечу поставь потолще! А если еще материалы или инструмент понадобятся, то обращайся. Мы не обидчивые. Привезем, доставим все в лучшем виде. Не сердись, батюшка. Прощай!

Мужики слегка поклонились и быстро залезли в свою «Ниву». Через мгновение они уже мчались от храма на окраину поселка.

Отец Сергей покачал головой, после чего внимательно и строго посмотрел на Виталика, который наблюдал за всем разговором, отойдя чуть назад и прижавшись к облупившейся старой штукатурке на стене древнего храма. Он ждал вопросов и серьезного разговора. Однако отец Сергий подошел к нему вплотную и вдруг обхватил его крепко своими сильными руками. Прижал парня к себе так, что Виталик уткнулся носом в поповскую рясу и почувствовал приятный запах миро, ладана, воска и еще чего-то очень родного и вкусного. Так, наверное, должен обнимать своего сына родной отец, которого Виталик никогда не видел и не знал. Это чувство, вдруг родившееся в его израненной душе, было хоть и не знакомо ему, но настолько приятно, что хотелось навсегда вот так прижаться к батюшке и не отпускать его от себя. Так они простояли несколько минут. Казалось, батюшка тоже почувствовал некое тепло к своему духовному сыну, которому так не хватало в жизни отца и наставника. Потом он медленно ослабил свои объятия и, чуть отодвинув от себя парня, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Виталий, сынок, ты сегодня меня да и всех нас просто спас… Сохрани тебя Господь за это. И за все, что ты хорошее делаешь для храма нашего Божьего! Царица Небесная никогда тебя не оставит без помощи и заступничества своего. Помни об этом.

– Батюшка, это же не я, это ночью один человек заходил и просил исповедаться, а потом полночи просидел у меня и про свою жизнь мне все рассказывал и вот деньги оставил. Я же брать не хотел вовсе, но вспомнил про вас и про стройку.

– Все ты правильно сделал, сынок. Не переживай. А то, что сторонний человек тебе душу раскрыл… это дорогого стоит. У тебя дар есть, Виталий, дар священника. Подумай, сынок, может это и есть твое призвание, путь, спасение? – очень серьезно глядя в глаза мальчику, произнес отец Сергий.

С того дня Виталий очень изменился. Он стал еще тщательнее вникать во все тонкости и премудрости ведения церковного хозяйства, а главное – во все служебные нюансы. Закончив школу, он уехал учиться в Духовную семинарию в подмосковный Сергиев-Посад, точнее, как он тогда назывался – Загорск. Затем отбыл положенные два года в армии, вернулся в родную Сибирь и через некоторое время стал иереем. Там он и служит уже больше тридцати лет. А совсем недавно отец Виталий стал настоятелем церкви во имя Архангела Михаила, построенного в городе Кемерово уже в наши дни.

Очень удивился он, когда правящий архиерей сообщил ему, что будет теперь иерей Виталий настоятелем нового храма, причем носящего то же имя, что и храм в его далеком детстве в родном поселке, где произошла та чудесная история с ночным гостем. Да и сон свой он не забыл: про служение, храм Архангела Михаила, икону…

Вот, правда, иконы такой в его церкви не было. Впрочем, как мы знаем, у Господа все промыслительно и своевременно.

Однажды один из попечителей храма Архистратига Михаила в пригороде Кемерово привез отцу Виталию очень красивую и древнюю храмовую икону «Покрова Пресвятой Богородицы». Занесли ее внутрь, распаковали, и увидел отец Виталий удивительно красивый образ. Смотрел и не мог наглядеться, словно что-то очень родное и близкое было в нем. И внезапно он вспомнил свой сон, который увидел в ту самую ночь в церкви, когда получил от исповедовавшегося ему Федора семьсот рублей, что были так необходимы для ремонта храма.

И тут ему открылся весь смысл того сна. Спустя более чем тридцать лет! Пораженный отец Виталий смотрел на лик Пресвятой Богородицы, а Она словно улыбалась ему и говорила: «Да, Виталий, Я тебе тогда еще предсказывала твой путь…» Батюшка опустился на колени и не смог сдержать слез. Молился и благодарил Божью Матерь за такую милость. Люди, принесшие икону, лишь тихо стояли и смотрели на батюшку, заливавшегося слезами, не смея даже произнести звука. А батюшка утер слезы умиления и радости и сказал:

– Я вам потом подробнее расскажу, почему так растрогался и обрадовался. Я же эту икону во сне видел больше тридцати лет назад, еще в моем детстве. Она мне всю жизнь мою предопределила.

То же, что произошло дальше, стало кульминацией всей истории.

С началом специальной военной операции в храм отца Виталия начали часто приходить военные. Очень разные люди заказывали различные требы, подавали записки и просили молитв за воинов, находящихся на фронте. И совсем недавно в церковь вместе с женой и матерью зашел молодой лейтенант на протезе. Он долго молился вместе со своими близкими, подходил ко всем иконам, целовал их, прикладывался, о чем-то шептал, наклонившись к самому лику. А увидев отца Виталия, который как раз вышел из алтаря, подошел, хромая, к нему:

– Батюшка, благословите! Вот тут я за ранение получил денежную компенсацию. Кое-что осталось. Мы хотели бы попросить вас принять эту малую жертву от нашей семьи.

– Сын мой, может быть, не стоит? – осторожно спросил отец Виталий. – Вы же получили ранение, защищая Родину. Вам положена эта выплата, и она вам пригодится. Мы и так за вас помолимся. Как вас звать?

– Михаил, – ответил раненый воин и все же вновь протянул заклеенный пухлый конверт батюшке.

– Помолимся, Михаил, обязательно помолимся. Вы выздоравливайте. Отдыхайте. Господь спас вас. Надо дальше жить, – решил успокоить солдата священник.

– Отче, я нормально. У меня полный порядок. Жив, и слава Богу! Я же от души вам отдаю. Не обижайте. Мы всей семьей так решили, – продолжил настаивать парень.

Стоявшие рядом женщины радостно закивали:

– Да-да! Не думайте! Возьмите пожалуйста, помолитесь.

– Ну, тогда давайте так сделаем. За вас, Михаил, и ваших близких мы обязательно помолимся и будем поминать, а конверт вы там на выходе оставьте в свечной лавке, в ящике для пожертвований. Потом вместе все деньги сложим, посчитаем и оприходуем. Они пойдут на убранство и содержание храма. Спаси вас Господь!

Военный и две женщины поблагодарили отца Виталия, тот благословил их, и они ушли. Конверт так и остался лежать в лавке, в сейфе, дожидаясь, когда пожертвования в конце месяца достанут из ящика, сложат вместе и посчитают.

Икона «Покрова Пресвятой Богородицы» действительно была прекрасна и великолепна. Но не хватало для нее достойного оклада. Требовался специальный киот, чтобы разместить ее в центральном приделе храма. А пока ее поставили возле стены на специальную лавочку и ждали, молились о том, чтобы как-то сделать для нее подходящее убранство. Батюшка был уверен, что обязательно всё устроится наилучшим образом, и тоже горячо молился об этом.

Отец Виталий часто смотрел и не мог наглядеться на совершенно чудесный образ Пресвятой Богородицы «Покров». Икона восхищала и притягивала взгляд. Все чаще он задумывался о том, что для такой большой и великолепной иконы нужен соответствующий «наряд». Но где же его взять, если храм построен совсем недавно и лишних денег нет от слова «вообще».

Знакомый столяр сказал, что не сможет изготовить такой киот, потому что здесь требуются особое искусство и материалы. Через знакомых тоже не удалось найти кого-то, чтобы изготовить такой оклад по приемлемой цене. Самое малое называли сумму «от двухсот тысяч». Каждый день, входя в храм, отец Виталий останавливался перед чудесным образом и молился, грустно вздыхая. Так прошла неделя, и вот в воскресный день после литургии к нему подошла одна из прихожанок:

– Батюшка, благословите. Вы знаете, я увидела у вас новую икону. Смотрю, она у вас без киота…

– Да, вы знаете, мы никак не можем решить этот вопрос, – грустно ответил батюшка.

– Так вот, я хотела помочь. Мой брат работает в мастерской, которая занимается подобного рода вещами. У них кто-то заказал киот примерно такого же размера и не смог выкупить. Он у них стоит уже несколько месяцев.

– Но ведь там надо точные размеры знать… – попытался было возразить батюшка, в душе все же надеявшийся, что женщина действительно сейчас поможет решить важный для храма и него лично вопрос.

– Да, я понимаю. Но вчера вечером после вечерней службы я аккуратно ее измерила и отправила брату размеры. Он сегодня подтвердил, что киот точь-в-точь подходит, – радостно сообщила она.

– Ой, Господи помилуй. Неужели? Радость то какая! А когда можно его увидеть? – обрадовался отец Виталий, не веря, что их посетило такое благословение.

– Да в любое время. Я могу вам и фото показать.

– А что ваш брат и его коллеги хотели бы за этот киот? – вдруг заволновался священник.

– Понимаете, батюшка, они бы рады вам передать его бесплатно, но они сами не хозяева мастерской. И там материалы какие-то уникальные. Потратили много денег. Стоимость под заказ была почти в четверть миллиона, но по себестоимости получается шестьдесят две тысячи. Это сумма, которую хозяин просит за этот киот, – объяснила дама.

Отец Виталий начал судорожно соображать, где можно такую сумму срочно найти. В ящике для пожертвований столько не собиралось никогда, крупных жертвователей сейчас не было, занять где-то тоже непросто.

Он подошел к свечной лавке возле выхода из церкви…

– Матушка, а помните приходил военный на днях, благодарил Господа за спасение и хотел конверт оставить?

– Да, батюшка, конечно помню. Вот он, конверт, так и лежит здесь, в сейф я его убрала.

Она загремела ключами и, открыв железную дверцу, вытянула из недр шкафа конверт. Протянула отцу Виталию. Он так и был не распечатан. Священник взял пакет и тут же вернул:

– Матушка, вскрывайте, давайте посчитаем.

Работница лавки аккуратно надорвала конверт сверху и достала купюры. Разложила их на кучки: пятитысячные, тысячные, пятисотки и сотки. Тщательно пересчитала и написала на листочке итоговую сумму. Протянула бумажку батюшке. Он взял ее и замер, уставившись на надпись. Губы его двигались беззвучно. Он был словно парализован. Женщина заволновалась:

– Ой, батюшка, что с вами? Все в порядке? Что случилось?

– Ох, матушка, ну-ка еще раз посчитайте. – Он потер лоб и принялся внимательно смотреть, как женщина снова считает купюры и пишет итоговую сумму.

Она посчитала. Говорит:

– Вот, шестьдесят две тысячи рублей, батюшка.

– Шестьдесят две тысячи! – эхом отозвался отец Виталий.

Он взял деньги, положил в конверт и отнес ждавшей его возле иконы женщине.

– Вот, есть ровно шестьдесят две тысячи рублей. Как вы и сказали. Когда можно получить киот?

Через два дня икона Пресвятой Богородицы «Покров» в новом великолепном киоте висела в центре храма святого Архистратига Михаила. Возле нее теперь всегда молятся прихожане и просят заступничества Пресвятой Матери Божьей и всегда по молитвам своим и усердию получают необходимое.