О том, что в стене замурована свинья, Лизе рассказал папа. Аккурат в пятый день рождения.

– Винни-Пух па-а-ад… па-а-ад… – язык у него заплетался, но побелевшие пальцы крепко сжимали рюмку с чем-то прозрачным. – Па-а-адходит к ра-а-азетке. И га-а-аварит: «Пятчок, тебя што, з-за-а-а… за-а-амуровали?»

Гости смеялись – Лиза смеялась тоже. Она знала, что когда взрослые – а их на ее день рождения собралось много, очень много – больше, чем пальцев на обеих руках, – смеются, это очень хорошо. Это означает, что ей могут дать конфет, или пряников, или вкусного сока. А так как сегодня был ее день рождения, то на столе, кроме конфет, пряников и вкусного сока, был еще и большой шоколадный торт, а в углу комнаты стояли коробочки и пакетики с подарками.

– Пя-я-ятачо-о-ок! – продолжал смеяться папа, тыча пальцем в электрическую розетку. – Замуровали!

Все смеялись – и Лиза смеялась тоже. Она играла с подарками, пила сок, съела почти половину торта – и ей было хорошо и весело. Ведь зачем еще существуют дни рождения, как не для того, чтобы было хорошо и весело?

А потом неожиданно стало очень поздно – и ее отправили спать.

Перед тем как лечь в кровать, она тихонько подошла к розетке и спросила:

– Пятачок, а ты правда там?

Но никто ей не ответил.

* * *

Утром, ковыряясь ложкой в манной каше, она напряженно думала. Розетка в ее комнате, между шкафом и окном, прикрытая занавеской, была чуть розоватой, с аккуратными дырочками и круглой – точь-в-точь как пятачок у поросят на картинках и в мультфильмах. Может быть, это и вправду был Пятачок? А не ответил он ей потому, что уже лег спать?

– Лиза, ешь, – мама погладила ее по голове. – До обеда больше ничего не будет.

Она кивнула и быстро заработала ложкой. До обеда… А будет ли обед у Пятачка? И был ли у него завтрак? Это ее озадачило.

И поэтому, когда мама отвернулась, она быстро набрала полный кулачок каши и спрятала его под футболкой.

– Ешь, Пятачок, – говорила она потом, запихивая кашу в розетку. – Ешь.

Часть каши попала внутрь, часть упала на пол, и Лиза аккуратно пододвинула ее поближе к плинтусу: может быть так, через трещины, поросенок сможет всосать завтрак. А потом она попросит у мамы лапшу или макароны – их будет удобнее вталкивать ему в пятачок.

– Лапша? – удивилась мама. – С чего это? Ты же никогда ее не любила? Говорила, что это какие-то сопли вареные.

Лиза пожала плечами.

– А ты говорила, что лапша полезная, – ответила она. – Я подумала – и решила, что буду ее есть. Много-много!

– Ну нет, солнышко, – рассмеялась мама. – Много-много не надо, все должно быть в меру. Но хорошо, я сегодня сделаю суп с лапшой.

Лапша была невкусной и действительно походила на сопли. Но Лиза ела ее с радостным видом и даже попросила добавку – хотя больше всего хотелось выскочить из-за стола и выплюнуть все в раковину. С добавкой она уже не торопилась – задумчиво ковырялась в тарелке, пока даже папа не допил чай и, погрозив ей пальцем «копуша!», не ушел в комнату.

– Доешь, в раковину поставь, я вымою, – заглянула в кухню мама и убежала к папе.

Лиза кивнула, подождала несколько минут, прислушиваясь к звукам телевизора, – а потом аккуратненько переложила лапшу в заранее приготовленный кулек из газеты.

– Кушай, Пятачок, – приговаривала она, осторожно засовывая лапшички по одной в дырочки розетки. – Кушай, кушай.

Несколько лапшичек проскочили легко, другие проталкивались уже с трудом, а остальные просто застревали белесыми липкими комками.

Лиза вздохнула и оставила еду на газете, под розеткой, придвинув стул так, чтобы мама, заглянув в дверь, ничего бы не увидела.

Наутро лапша застыла на газете, склеившись в плотный, плохо пахнущий ком. Лиза присела на корточки, внимательно рассматривая его. Она никак не могла вспомнить, сколько же лапши оставалось с вечера, а значит – поел ли Пятачок? Дом был старым, стены – толстыми, сквозь щели постоянно дуло, линолеум у плинтуса дыбился – может быть, Пятачок смог всосать лапшу через эти дыры?

– Прости, Пятачок, – сказала она, вздыхая. – У меня не получается тебя накормить. А может быть, тебя кормит какая-то другая девочка?

Это было немного обидно, да. И очень завидно. Какая-то другая девочка кормит Пятачка! У какой-то другой девочки он счастливо чавкает и хлюпает – и, наверное, разрешает себя погладить! – в то время как у Лизы лишь торчит его нос из стенки…

Лиза мрачно встала.

– Ну и ладно, – она топнула ногой. – Пусть тогда эта девочка тебя и дальше кормит! А я сама буду есть всю мамину лапшу! И она очень вкусная!

* * *

Свинья из стены пришла к ней через месяц. Папа еще с утра уехал на вахту, мама была на ночном дежурстве – и Лиза, как уже много раз до этого, спала одна, плотно завернувшись в одеяло и считая овец. Овцы – маленькие, пушистые, белые, с черными ножками и мордочками точь-в-точь как в мультфильме – прыгали через заборчик. Стояли в очереди, нетерпеливо подталкивая друг друга, – и снова прыгали. Весело бекали, мотая головами и жуя травку, – и опять прыгали.

Свинья появилась среди них внезапно, словно из ниоткуда. Вот через заборчик перескакивала овечка, похожая на кудрявое облако, – а вот на траву уже опустилась огромная свинья.

– Здравствуй, Лиза, – сипло прохрюкала она, идя к девочке.

– Пятачок? – робко спросила Лиза во сне.

Овцы, испуганно бекая, разбегались во все стороны. Они запинались о забор, со всего маху врезались в него – но теперь, когда Лиза не смотрела на них, никак не могли его перепрыгнуть. Они валились друг на друга кучей, утопали в траве, проваливались в какие-то ямы – или, жалобно попискивая, улетали в небо, становясь облаками.

– Нет, – ответила свинья. – Когда-то я была Пятачком, а теперь – нет.

– Почему? – Лиза попыталась спрятаться под одеяло, но во сне оно оказалось каким-то маленьким, словно полотенце.

– Потому что меня кормила ДРУГАЯ девочка! – прорычала свинья, надвигаясь на нее.

От свиньи пахло остывшей кашей и холодной, липкой лапшой.

– Меня кормила другая девочка, – ревела свинья. – И теперь я больше не Пятачок!

Овцеоблака на голубом небе задрожали, потемнели, расплылись и набухли, превратившись в грозовые тучи.

– И теперь я съем тебя! – свинья нависла над Лизой, ощерив пасть. В черной глубине, как жирный червь, дрожал и извивался багровый язык.

И пошел ливень.

Лиза проснулась в мокрой постели, дрожащая, описавшаяся. Одеяло валялось на полу, сбитое в ком.

– Мама! – закричала Лиза, но тут же осеклась, вспомнив: она в квартире одна.

Схватила одеяло, завернулась в него, ежась от мокроты, и бросилась в коридор – скорее, скорее, прочь из квартиры, где бродит злая свинья!

Щелкнул замок, скрипнула дверь – и Лиза со всего размаху утонула в плотной, вязкой темноте: на площадке опять выкрутили лампочку. Лиза остановилась, выставив вперед ладони, придерживая локтями одеяло, которое так и норовило соскользнуть. Сделала шаг. Потом еще один. И еще. Тьма колыхалась вокруг нее, будто огромная тень, поглотившая весь подъезд, весь дом – а может быть, и целый мир. И где-то там, в этом мире, доме, подъезде, бродила и копошилась, рычала и хрипела огромная и злая голодная свинья…

– Мама! – закричала Лиза.

– Тихо! – ее схватили и обняли чьи-то крепкие волосатые руки, прижали к теплому животу, начали гладить по плечам и спине.

– Там свинья! – всхлипнула она.

Они пили чай на кухне. Лиза разглядывала зеленую облупившуюся плитку, ковыряла пальцем столешницу, загоняя в трещины хлебные крошки, и болтала ногой, шоркая по синевато-серому, под паркет, линолеуму. Здесь было тепло, светло и уютно. И все меньше и меньше верилось в то, что дома поджидает огромная, злая и голодная свинья.

– Как мама, как отец? – спрашивал сосед дядя Андрей, прихлебывая из огромной кружки.

– Нормально, – отвечала Лиза, осторожно цедя горячий чай из маленькой чашки.

– У меня тоже нормально, – кивал дядя Андрей. – Хорошо, когда у всех все нормально.

Лиза улыбалась – и он улыбался ей в ответ.

Когда он взглянул на часы, ее сердце ухнуло, словно упало в глубокую яму.

– А можно у вас остаться? – робко спросила она.

Дядя Андрей внимательно посмотрел на нее.

– Нет, – покачал он головой. – Нет. Это неправильно, когда маленькая девочка ночует у чужого мужчины. Иди домой. Нет никакой свиньи.

– А вы? Может быть, вы переночуете со мной? В папиной и маминой комнате?

Дядя Андрей задумался.

– Нет, – ответил он неожиданно твердо. – Нет. Это тоже неправильно. Нет никакой свиньи, правда.

Лиза долго стояла у приоткрытой двери в свою квартиру, не решаясь сделать шаг.

– Ну вот, – наконец вышел оттуда дядя Андрей. – Я все проверил. Нет никакой свиньи. Ну только если в виде котлеты в холодильнике.

Эта была шутка, но Лиза не улыбнулась.

– Ну что ты, – дядя Андрей наклонился и потрепал ее по голове. – Прекрати, правда. Тебе приснился плохой сон, вот и все. А свиньи нет. Честно.

– Честно-честно? – спросила Лиза.

– Честно-честно, – ответил дядя Андрей.

Лиза глубоко вздохнула, закрыла глаза – и сделала шаг в пучину квартиры.

– Нажаловалась? – спросила свинья через час. – Наябедничала? Ну и что мне теперь с тобой сделать?

* * *

Свинья приходила к ней каждую неделю. Всегда, когда Лиза ночевала одна. Когда папа был на сутках – а мама в ночную смену, или когда родители уходили к друзьям до утра.

Свинья приходила, когда за окном сгущалась темнота. Лиза знала, что свинья придет именно сегодня – потому что за час-два до ее прихода тихо тренькал и гас фонарь напротив окна. Комната погружалась во мрак, который превращал все вокруг в тени. Тени метались и трепетали, ползая по стенам и потолку, просачиваясь в щели, вытекая из-под полок и шкафа.

Затем раздавались шорох и скрип. С той стороны, где была розетка. Свинья пробивала себе путь наружу, шурша обоями и скрежеща штукатуркой.

– Ты здесь? – глухо хрипела свинья. – Ты здесь?

Лиза молча мотала головой, надеясь, что свинья не заметит ее.

Но та замечала. Хрюкала, харкала, рычала – и, громко топая, шла к кровати. Когда-то Лиза пыталась спрятаться от свиньи – сворачивалась в комок в кресле, замирала под столом, закрывалась в кухонном шкафчике или заползала под родительский диван. Но свинья все равно находила ее. Злобно визжала, не обнаружив в кровати, била подушку и швыряла на пол одеяло, а потом медленно шла по квартире, сипло дыша.

– Кого ищу-ищу-ищу, – бормотала свинья. – Кого найду-найду-найду…

Когда-то Лиза пыталась даже включать свет – от отчаяния, в робкой надежде, что тот, как в сказке, изгонит свинью, заставит ее исчезнуть, превратиться в дым, растечься черной вонючей лужей. Но сколько она ни щелкала – не загоралась ни одна лампочка. Свинья же, заслышав эти щелчки, лишь визгливо хихикала.

Лиза ни о чем не рассказывала родителям. Потому что свинья запретила ей это делать.

– Я съем твоих маму и папу, – прохрипела та в первую же ночь. От нее пахло мокрыми тряпками, гнилой капустой и чем-то давным-давно протухшим. – Я съем их. Полностью, до косточек. Но сначала скажу, что делаю это потому, что их маленькая трусливая дочка рассказала им обо мне. Согласна?

Тогда-то Лиза в первый и единственный раз заговорила со свиньей.

– Нет, – тихонько заплакала она. – Нет.

– Не скажешь? – свинья приблизила к ней свое рыло так близко, что на подбородок Лизе капнула липкая вонючая слюна.

– Нет…

– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказала свинья и ушла.

Свинья пришла к ней и вечером перед первым сентября. На стуле уже висела старательно выглаженная мамой школьная форма – коричневое платьице с белыми воротничком и манжетами и белый кружевной фартучек. Свинья приказала Лизе надеть форму и походить туда-сюда. В комнате было холодно, и Лиза хотела надеть платьице на ночную рубашку – но свинья разозлилась.

– В школу ты тоже пойдешь в ночнушке? – шипела она. – Нет? Я хочу, хочу, хочу увидеть именно так, как ты пойдешь в школу!

Лиза тряслась от холода и страха, всхлипывала и так торопилась натянуть форму на дрожащее тело, что услышала, как – оглушительно громко в ночной тишине – треснула ткань.

– Пукнула? – спросила свинья и мерзко захихикала. – Плохая девочка, нужно наказать.

Наказала Лизу наутро мама, когда увидела разошедшийся под мышкой платья шов. Долго шлепала ее, причитая, что нельзя портить вещи и стыдно идти в школу такой неряхой.

Лиза молчала. Не плакала, не оправдывалась. Лишь пристально смотрела в сторону розетки. И ей казалось, что свинья наблюдает за ней.

Однажды Лиза попыталась отбиться от свиньи. Принесла с собой в постель нож, который тайком забрала из мойки на кухне, и долго-долго лежала в кровати, сжимая в вспотевшем от страха кулачке. Свинья все никак не шла. Лишь копошилась в стене, утробно вздыхая и охая. Лиза прислушивалась к стонам свиньи и надеялась, что та заболела. Может быть, объелась. Хорошо, если сожрала ту, другую девочку, которая неправильно кормила Пятачка – и тот превратился в эту свинью.

Свинья не шла слишком долго. Лизины руки вспотели слишком сильно. И поэтому, когда над ней нависла черная, лохматая – свинья успела обрасти жесткой шерстью – тень и вонючий язык прошелся по щеке, пачкая липкой слюной, – Лиза не смогла ударить ножом так, как хотела. Да, она занесла руку – так высоко, что заболело плечо. Да, она опустила руку – так резко, что задохнулась и закашлялась. Но нож лишь скользнул по свинье, путаясь в шерсти. И с громким стуком упал на пол.

– Что это? – спросила свинья. Лиза услышала, как та наклонилась и зашарила по полу. – Нож? Хорошие девочки не играют с ножами. Плохая, плохая, плохая девочка. Надо тебя наказать.

И она наказала Лизу.

А потом еще и еще. Свинья выискивала любые проступки, любые ошибки – а то и придумывала их сама. Лиза лежала с закрытыми глазами? Это значит, что она не хочет видеть своего друга – а ведь свинья ей друг, кто же еще будет дружить с такой глупой девочкой, такой неряхой и неумехой? Лиза открыла глаза? А почему она не спит, ведь уже поздно, так поздно, хорошие девочки должны уже спать – и значит, Лиза плохая девочка? Лиза молчит? Лиза плачет? Лиза сегодня получила тройку? Лиза не убрала игрушку – и свинья споткнулась о нее? Лиза слишком хорошо убрала комнату – и свинье тут неуютно, свинье нужно хоть немного грязи?

Плохая девочка.

Плохая девочка.

Плохая девочка.

Надо наказать.

Надо наказать.

Надо наказать.

Радуйся, что я тебя пока не ем.

* * *

Спустя годы так странно возвращаться в родные места. Особенно те, откуда тебя увезли еще второклассником. Все одновременно знакомое – и неизвестное. Родное – и до омерзения чужое и чуждое. Как будто кто-то натянул на каркас твоих воспоминаний фальшивый мир – и пытается обмануть тебя.

Старая, облезлая дверь подъезда натужно заскрипела. Лиза даже не стала ее придерживать – и ощутила какое-то смутное, мстительное удовлетворение, когда та оглушительно хлопнула за спиной и эхо удара заметалось по этажам.

Она медленно поднималась по лестнице – под ногами хрустела лузга от семечек, скрежетали песок и бетонная крошка. На площадках тянуло сыростью и затхлостью. Давно не беленный потолок был испещрен пятнами от горелых спичек.

Она долго не решалась позвонить в дверь когда-то своей квартиры. Прошло двадцать лет – кто теперь там живет? Откроет ли ей? Да и вообще, живет ли там хоть кто-то? Но позвонить нужно. Ведь именно для того, чтобы выяснить все, она и приехала. Поэтому продолжала упорно жать на кнопку, прислушиваясь к сиплой трели в глубине квартиры.

– Кто там? – вдруг раздался тихий детский голос.

– Эмн… – Трясясь в поезде, Лиза сто раз прокрутила в голове, что скажет в этот момент, но сейчас все слова куда-то улетучились. – Эмн…

– Кто там? – повторил голос. В нем появились нотки страха.

– Лиза, – сказала она правду. – Тетя Лиза.

– У меня нет никакой тети Лизы, – ожидаемо ответил ребенок.

– Я не твоя тетя. Я… просто тетя, – улыбнулась она, надеясь, что он услышит нотки этой улыбки в голосе. – Ты можешь не открывать дверь. Просто ответь на один вопрос, хорошо?

Ребенок за дверью промолчал. Она решила, что это «да».

– Скажи, к тебе когда-нибудь приходила… – ее голос дрогнул. – Свинья?

Тишина за дверью сгустилась, стала тяжелой.

А потом лязгнула цепочка.

Щелкнул и несколько раз провернулся замок – и дверь приоткрылась. Совсем чуть-чуть, на ладонь – насколько хватало длины цепочки, – но Лиза смогла рассмотреть девочку. Растерянную, пяти-шестилетнюю девочку.

– Тетя Лиза, – тихо спросила она. – А откуда вы знаете про свинью?

* * *

В соседнюю квартиру Лиза звонила уже более решительно. Она знала, кто там живет, – и почему-то была уверена, что он сейчас дома.

Когда дверь открылась, Лиза улыбнулась своей самой милой и нежной улыбкой.

– Добрый вечер.

– Мне ничего не нужно, – сказал мужчина и попытался закрыть дверь.

Но Лиза подставила ногу.

– Зато мне нужно, дядя Андрей, – вежливо ответила она.

Потом они пили чай на кухне. И все было так же, как двадцать лет назад: и та же зеленая облупившаяся плитка, и сизая столешница, в трещины которой набились крошки, и даже линолеум – тот же, синевато-серый, под паркет, только уже совсем вытертый. Но не было уюта. И тепло унесли сквозняки. И свет притух.

– Как мама, как отец? – спрашивал дядя Андрей, прихлебывая из огромной, литровой кружки.

– Нормально, – отвечала Лиза, осторожно цедя горячий чай из маленькой чашки. – На погоду давление скачет – но в общем и целом нормально. Возраст же как-никак.

– Возраст, – соглашался дядя Андрей. – Вот у меня тоже то лапы ломит, то хвост отваливается.

Лиза улыбалась – и он улыбался ей в ответ.

Провожая ее в коридоре, он даже не заметил, как она наклонилась к рюкзаку, который принесла с собой.

Но когда он увидел, что она достала оттуда, – добрая усмешка стекла с его лица, как плохой грим.

В ее руках был кусок металлической трубы.

– Хрю-хрю, – улыбнулась она.

И изо всех сил рубанула его по коленям.

Раздался хруст – словно кто-то наступил на грецкий орех.

А потом его заглушил вой – громкий, утробный вой, который исходил из самого нутра. Дядя Андрей упал навзничь, гулко ударившись затылком.

– Хрю-хрю, – повторила Лиза, легонько тюкнув дядю Андрея по горлу.

Вой прервался, перейдя в сип.

Дядя Андрей лежал на спине и пучил глаза. Лиза опустила трубу и присела рядом на корточки.

– Хрю-хрю, – сказала она без тени улыбки.

А потом взяла его за ноги, встала и, стиснув зубы, потащила в комнату.

Он был тяжелым, да – но и она не зря занималась последние пять лет. Перетащить волоком восемьдесят килограмм было ей вполне под силу.

Она прекрасно знала расположение комнат в этой типовой квартире. Вот его спальня. Вот стена в этой спальне. Вот встроенный шкаф – огромный, глубокий, высокий, до потолка. А там, за шкафом и стеной, – квартира, которая когда-то была ее. Ее – и свиньи.

Она резко дернула дверь шкафа. Рассохшаяся древесина хрупнула, одна из петель вырвалась и повисла на шурупе. Из шкафа пахнуло затхлостью и мокрыми тряпками, перепрелой травой, проросшей картошкой. Гнилой капустой. Лиза, брезгливо скривившись и дыша сквозь зубы, вышвырнула старую, какую-то всю липкую, в белых ошметках, шубу. Потом раздвинула вешалки, прогибающиеся под слоями грязных брюк, рубашек, пиджаков, кофт, каких-то тряпок, даже не похожих на одежду, – раздвинула и с трудом протиснулась вглубь, к самой стенке.

Дядя Андрей корчился и что-то мычал за спиной. Она даже не оглянулась.

Быстро и осторожно – чтобы не напугать ту, кто сейчас в ее, Лизиной, бывшей комнате замирает и напряженно прислушивается, – прощупала стенку. Нашла стыки. Надавила. Легко раздвинула – чуть, буквально на миллиметр, желая удостовериться, что все эти последние годы была права, – и тут же сдвинула обратно.

Вышла из шкафа.

Строительные стяжки, которые она привезла с собой, легко защелкнулись на запястьях и щиколотках. Для верности она связала локти и колени армейским ремнем и обнаруженными в шкафу старыми девчачьими – сколько им, лет двадцать? – колготками. Затем втащила дядю Андрея – он уже почти не сопротивлялся, лишь мычал через вбитый в рот кляп из детских трусиков – в шкаф. Аккуратно положила его на пол, швырнула сверху шубу, сдернула с вешалок одежду, навалила горой, прислушиваясь к полузадушенному хрипению. Воздуха ему хватит до ночи. А потом придет…

– Хрю-хрю, – сказала она, закрывая за собой дверь подъезда.

Чтобы никогда больше сюда не возвращаться.