Глава 8

Наш маленький караван из трёх экипажей медленно продвигался по центральной улице, вызывая живой, но не навязчивый интерес местных жителей. Йенс, мой кучер, следуя указаниям седого старожила, вскоре свернул к одному из домов, стоявшему чуть в стороне, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на весь фьорд.

Дом был именно таким, каким и должен был быть дом зажиточного норвежского рода – двухэтажный, сложенный из толстых брёвен, почерневших от времени и непогоды, но выглядевший невероятно прочным и основательным. Резные наличники на окнах, хоть и потускнели, но ещё хранили следы былого изящества. Крыша была покрыта дёрном, из которого кое-где пробивалась упрямая зелёная трава. Дом выглядел не броско, но с большим достоинством, как старый воин, вышедший в отставку.

Едва экипажи остановились, дверь скрипнув открылась, и на пороге появилась женщина. Лет семидесяти, не меньше. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в тугой узел, и лицом, испещрённым морщинами, которые говорили не столько о возрасте, сколько о ветрах и солёных брызгах моря. Она вытерла руки о холщовый передник и смотрела на нас с безмятежным, спокойным любопытством.

Я вышла из экипажа, чувствуя, как подкашиваются ноги после долгой дороги, но стараясь держаться прямо.

– Добрый вечер, – сказала я, первая нарушив тишину. – Меня зовут Линда Корсмо. Я… жена Арвида Корсмо. Мне сказали, что это его дом.

Женщина не выразила ни малейшего удивления. Её голубые, выцветшие от времени глаза внимательно меня оглядели, и в них мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– Так и есть, фру Корсмо, – ответила она, и голос её был низким, хрипловатым, как скрип старого дерева. – Нас оповестили о вашем прибытии. Меня зовут Хельга, а это мой муж, Улаф. – Она кивнула в сторону дверного проёма, где возникла ещё более древняя, коренастая фигура мужчины с окладистой седой бородой и добрыми глазами. – Мы присматриваем за этим домом ещё со времён бабушки Арвида, фру Маргрет. Проходите, проходите, вы же продрогли в пути.

Тёплый, почти родной приём стал неожиданным и очень приятным облегчением для моей измученной души. В отличие от ледяного великолепия особняка в Бергенхольме, здесь пахло не воском и деньгами, а тёплым деревом, хлебной закваской и сушёными травами.

– Спасибо вам, – искренне сказала я. – Мы вас не сильно стесним?

– Да что вы, дорогая, – фыркнула Хельга. – Дом большой, места хватит всем. Мы с Улафом живём в пристройке сбоку, так что вы тут полные хозяева. Улаф, помоги с вещами!

Началась привычная суета по разгрузке. Мои слуги, уже слаженные и понимающие друг друга с полувзгляда, быстро внесли сундуки. Хельга, недолго думая, определила нас с Астой в самую большую комнату на втором этаже – просторное помещение с двумя кроватями, огромным дубовым шкафом и окном, из которого открывался тот самый потрясающий вид на фьорд.

Пока служанки распаковывали самое необходимое, я с Астой пошла осматривать наши новые владения. Первый этаж был отдан под общее пространство: большая комната с огромным камином, который сейчас был холоден, кухня с колоссальной печкой, где уже что-то томилось в котле, источая аппетитный аромат, и небольшая кладовая. Отопление явно было печным, и Хельга сразу предупредила, что дров нужно много, Улаф уже заготавливает. Во дворе я мельком увидела несколько добротных, но пустующих построек – видимо, раньше они использовались как склады.

Поднявшись на второй этаж, я обнаружила несколько небольших комнат, очевидно, бывших детских или комнат для гостей. В одной из них стоял старый, рассохшийся книжный шкаф. Любопытство, присущее мне как учителю, взяло верх. Я открыла дверцы. Пахло пылью, старой бумагой и временем. На полках лежали стопки старых газет, какие-то конторские книги с потускневшими золотыми надписями «Расход» и «Приход», и несколько потрёпанных томов без обложек.

И в самом дальнем углу, за стопкой пожелтевших бумаг, я нащупала что-то мягкое, кожаное. Это была книга. Вернее, толстая тетрадь в потёртом кожаном переплёте, без каких-либо опознавательных знаков. Я вытащила её. Страницы были исписаны ровным, изящным, явно женским почерком. Чернила поблёкли, но текст всё ещё можно было разобрать. Сердце моё учащённо забилось. Дневник.

Не говоря ни слова Асте, я вернулась с находкой в нашу комнату. Служанки уже почти всё обустроили. Воздух пах свежим бельём и нашим собственным, привезённым мылом. Снизу доносился аппетитный запах тушёной баранины с можжевельником.

Спустившись вниз, я застала картину, которая меня одновременно тронула и рассмешила. Мои слуги и старики Хельга с Улафом стояли по разные стороны огромного кухонного стола, поглядывая друг на друга с вежливым непониманием. Проблема была очевидна: где и кому есть?

– Всё просто, – объявила я, привлекая всеобщее внимание. – С сегодняшнего дня мы все – одна большая семья, застрявшая в этом прекрасном месте. И будем питаться все вместе, за этим большим столом. Это логично – готовить один раз на всех и есть, пока еда горячая.

Ингер и Марта переглянулись, явно шокированные таким демократичным подходом. Хельга же хмыкнула и одобрительно кивнула:

– Здравая мысль, фру. Так и веселее, и кухарке проще.

Ужин прошёл шумно и непринуждённо. Мои городские слуги постепенно оттаивали под воздействием простой, вкусной еды и таких же простых и честных рассказов Улафа о здешних краях, о рыбалке, о штормах. Я чувствовала, как ледяная скорлупа страха и неуверенности, сковавшая всех нас с момента отъезда из Бергенхольма, начинала потихоньку таять.

Позже, уставшие, но, как ни странно, умиротворённые, мы с Астой поднялись в свою комнату. Служанки уже постелили бельё, и на кроватях лежали медные грелки с горячей водой. Я погасила лампу, оставив только свечу на прикроватном столике. Аста почти сразу же уснула, дыша ровно и спокойно.

А я взяла в руки найденную тетрадь. Сердце снова застучало чаще. Кто ты, хозяйка этих строк? Я осторожно открыла потёртый переплёт. На первой странице, выведенным изящными, но уверенными чернилами, был текст. Я начала читать, и мир вокруг меня перестал существовать.

* * *

Запись первая.

Сегодня я решила начать вести эти записи. Не для потомков, ибо вряд ли они вызовут у кого-то интерес, а для себя. Чтобы память моя, уставшая от постоянной дрожи и страха, наконец обрела опору в этих строчках. Чтобы я могла вновь и вновь перечитывать и помнить. Помнить, кто я и откуда. И как я оказалась здесь, в этой пёстрой, душной, ослепительной и жестокой земле, под властью Великих Моголов.

Меня зовут Аннели. Аннели Хансен. И мне было семнадцать лет, когда моё будущее было продано за горсть золотых монет и пару мушкетов.

Мы плыли на отцовском корабле «Морская чайка» из Бергенхольма с грузом сушёной трески и леса. Я упросила отца взять меня с собой – мне так хотелось увидеть мир за пределами наших фьордов. Но мы не доплыли. У Ортнейских островов на нас напали алжирские корсары. Я до сих пор слышу их дикие крики, запах пороха и крови, смешанный с солёным ветром. Вижу лицо отца, искажённое ужасом и яростью, в последний миг, прежде чем его сразила пуля.

Нас, выживших, загнали в трюм, в смрад и темноту. Долгие недели плавания, а потом – караваны, пыль, палящее солнце, которого я никогда прежде не видела. Меня, молодую и, как говорили торговцы, невероятно прекрасную «нордическую дикарку», продавали несколько раз, каждый раз дороже и дороже. Пока я не оказалась в Агре, в самом сердце империи Великих Моголов.

Меня купили не для какого-то раджи, а приобрели для самого Падишаха Акбара, Повелителя мира. Привезли в его гарем, в этот райский сад, обнесённый высокими стенами, где пахнет розовой водой, шафраном и тайнами. Здесь сотни женщин – персиянки, турчанки, индианки с глазами, как у газелей. Но моя белизна, мои волосы цвета спелой пшеницы и глаза, как летнее небо Норвегии, сделали меня диковинкой. Они называют меня «Хуршид-Джахан» – «Солнечный мир». Ирония судьбы – привезённая с самого края света, из страны холода и льда, я стала у них олицетворением солнца.

Сначала я думала, что умру от страха, горя и унижений. Я была всего лишь вещью, игрушкой, купленной для услады могущественного правителя. Но что-то внутри меня отказалось ломаться. Вероятно, тот самый норвежский характер, холодный и упрямый, как скалы моей родины. Я выжила. Я молча наблюдала, учила язык, перенимала обычаи, скрывая ненависть и тоску по дому за покорной и загадочной маской.

И случилось невероятное. Падишах заметил меня и приблизил к себе, дав имя Индира, оно значит «великолепие, сияние». Но заметил не просто как диковинку, а как личность. Он, великий Акбар, мудрый и могущественный, стал выделять меня среди других. Он спрашивал меня о моей далёкой родине, о снегах и фьордах, о кораблях моих предков. Он слушал, и в его глазах я видела не только вожделение, но и интерес, и любопытство. Я стала его любимой наложницей. Мне даровали отдельные покои, слуг, драгоценности и шёлковые одежды.

Но даже в этой роскоши, в этом, казалось бы, райском саду, я остаюсь пленницей. Моё тело принадлежит ему, но мой дух – всё ещё там, среди холодных волн и скалистых берегов. Я научилась улыбаться и развлекать его, но по ночам я плачу в подушку, вспоминая крики чаек и запах сосны.

Я буду записывать всё. Каждый день этой странной, невероятной жизни. Всё, что я вижу, слышу и чувствую в этом золотом дворце. Чтобы не забыть, кто я. Чтобы помнить. Чтобы однажды, возможно, это знание помогло мне обрести свободу. Или, по крайней мере, сохранить себя.

Аннели Хансен. Агра, империя Великих Моголов. Год от Рождества Благословенного 17… (последние цифры были неразборчивы, чернила расплылись).

Я сидела, заворожённая, не в силах оторваться от пожелтевшей страницы. Аннели Хансен. Кто эта женщина? Почему эти записи находятся в доме. Может быть, это прапрабабушка Арвида? Его предок. Женщина, пережившая нападение пиратов, рабство, плен в Индии… и выжившая. Нашедшая в себе силы не сломаться и вести этот дневник.

Я смотрела на ровные строчки, выведенные рукой, которая, должно быть, дрожала не только от страха, но и от решимости. И чувствовала странную, прочную связь с этой женщиной, жившей бог знает сколько лет назад. Мы были разными, нас разделяли эпохи и обстоятельства, но нас объединяло одно: мы обе были выброшены в чужие миры против своей воли. И мы обе решили бороться.

Я осторожно закрыла дневник, прижала его к груди и посмотрела на спящую Асту, на тёплые стены этого старого, гостеприимного дома.

– Спасибо, Аннели, – прошептала я в тишину комнаты. – Кажется, твоя история как раз то, что мне сейчас очень нужно.

На душе стало невероятно спокойно и уверенно. Если она смогла выжить в тех условиях, то я и подавно справлюсь здесь.

Спрятать находку было делом инстинктивным. Я не хотела, чтобы кто-то ещё, даже преданная Аста, прикоснулся к этой тайне. Это было что-то сокровенное, ниточка, связывающая меня через века с другой женщиной, такой же пленницей обстоятельств. Я отыскала в одном из своих сундуков небольшую шкатулку для швейных принадлежностей, вынула напёрстки и катушки ниток и уложила туда дневник. Он лёг идеально, будто всегда там должен был лежать. Ключ от шкатулки я надела на цепочку рядом с тем, что открывал мой свадебный сундук. Два ключа. Один – от моего приданого, другой – от чужой, но такой ценной для меня теперь жизни.

Задув свечу, я погрузилась в темноту, густую и бархатистую, как чернила, которыми была исписана тетрадь. Тишина здесь была иной, не городской – глубокой, всепоглощающей, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих брёвен в печи и ровным дыханием Асты. Я ждала, что сон не придёт, что мозг будет лихорадочно перебирать образы из дневника.

Но он пришёл. Почти мгновенно.

Я шла не по деревянному полу, а по прохладному, отполированному до зеркального блеска мрамору. Воздух был густым и тяжёлым, наполненным ароматами, которые я никогда не вдыхала – жасмина, сандала, чего-то пряного и сладкого одновременно. Сквозь ажурные каменные решётки в стенах пробивался лунный свет, рисуя на полу загадочные узоры. Я была не в Норвегии. Я была там. В её мире.

Идя по бесконечной галерее, я прислушивалась к звукам, а со стороны на меня смотрели тени женщин в роскошных одеждах. Их лица были скрыты полупрозрачными вуалями, но я чувствовала на себе их взгляды – любопытные, оценивающие, ревнивые. Шёпот, похожий на шелест шёлка, струился за моей спиной, но я не могла разобрать слов.

И тогда я увидела её. Она стояла у большого арочного окна, опершись о колонну, и смотрела в ночь. Лунный свет озарял её профиль, и сердце моё сжалось. Это была она. Аннели. Но не та, которую я представляла, читая её строки. Она была не испуганной девушкой, а женщиной с гордой, почти надменной осанкой, одетой в струящиеся шёлковые одеяния, расшитые золотыми нитями. Её волосы, цвета моих, но более золотые, были убраны в сложную причёску, в которой поблёскивали жемчуга и изумруды. Она была невероятно, потрясающе красивой. И бесконечно одинокой.

Она обернулась, и её взгляд, синий, как глубина фьорда, встретился с моим. И в нём не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, всепонимающая печаль.

В этот момент где-то вдали громко хлопнула дверь. Я вздрогнула и резко села на кровати. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. В комнате было темно и тихо. Рядом посапывала Аста. За окном всё так же чернела ночь, и слышался лишь далёкий, умиротворяющий шум прибоя.