Родился Леонид Губанов в Москве, отец был инженером, а мама – сотрудница ОВИРа (отдел виз и разрешений). Учился в обычной московской школе № 144, по некоторым данным, был отчислен за неуспеваемость. Доучивался в 101-й школе рабочей молодежи (ШРМ) в районе Сокола (что такое ШРМ легко представить по фильму «Большая перемена»), но и здесь не доучился.
А поэтическое, так сказать, образование? Занимался в литературной студии при районной библиотеке. Еще была литстудия Московского дворца пионеров. Но главные его университеты и литинституты на пути к Парнасу – самообразование, чтение книг лучших поэтов Серебряного века и последовавшего за ним века Железного.
Писать стихи Губанов начал, едва ли не встав с горшка, очень рано, талант его развивался столь стремительно, что уже к 17 годам он стал блестящим самобытным поэтом без всяких оговорок. Блестящих очень не любят неблестящие и бесталанные. Губанова нигде не печатают. А яркий поэт не может писать в стол, «для себя», ему позарез нужны аудитория, публика, поклонники. Что остается? Дорога в советскую эпоху известная – самиздат, поэтические квартирники, чтение своих стихов в узком кругу ценителей. Губанов этим и занимается, быстро став кумиром богемной Москвы. Из одного собрания «гнилой интеллигенции», не чуждой изящной словесности, в другое за ним кочуют преданные клевреты – доморощенные полубунтари, умники в очочках, какие-то восторженные девицы. Водка льется рекой, дым коромыслом, Губанов завораживающе декламирует, погружая своих слушателей в прострацию, как это делал питон Каа с бандерлогами. Про спутниц юный поэт Лёничка (он сам так себя называл и представлялся) писал вот так:
Ты вошла, разодета…
Много вас, лебедей и б…дей.
Я устал, дайте мне для клозета
что-нибудь мягкое из жизни великих людей!
Почувствуйте эту атмосферу и постарайтесь понять, какой у Губанова в тех 60-х был надрыв, поистине есенинский.
И смех ненужный, смех недужный
стоит у века за спиной.
И наша гениальность дружит
со шлюхой, водкой и виной.
Таланты пропадают без вести.
Ни слова вам, ни похоронной.
Роскошный катафалк из бедности
увозит их сердца холодные.
Я хочу сегодня опять напиться
вместе с Дьяволом, там, за уютным столиком,
где вы грустно можете подавиться
непутёво-смешной моей историей.
Теперь мне хоть корону, хоть колпак –
едино – что смешно, что гениально.
Я лишь хотел на каждый свой кабак
обзавестись доской мемориальной!
Автографы мои – по вытрезвителям,
мои же интервью – по кабакам,
и как-то отрешённо выразительны
у головы моей четыре каблука.
Судьба – как девочка отчаянная,
что на бульвар, пьяна в куски,
а я люблю её случайно,
обняв до гробовой доски!
Имён тенистых не забуду
и слез искристых не пролью.
Я поцелую сам Иуду
и сам Евангелие пропью.
Карета подана! Прощай,
моя неслыханная юность,
мой королевски чёрный чай
и рюмок сладкозвонных лютость.
Прощай, за юбками вранья
моя невиданная наглость;
я – как старик, что пьёт коньяк,
когда до смерти час осталось.