Рубцова я открыл для себя в школьном возрасте, когда стал участником литературного объединения «Радуга» при областной молодежной газете, опубликовал свои первые подборки стихов и вообще был страстно увлечен поэзией, с жадностью набрасываясь на еще неизвестные мне имена.
Стихи Рубцова не произвели тогда очень уж сильного впечатления, показались какими-то простыми, что ли, даже незатейливыми. Кумиром для меня в те поры был Вознесенский, его сложносочиненная поэтика представлялась высшим образцом для подражания, прорывом в глубины космоса.
А что Рубцов? Слишком заземленный, по колени увязший в деревенской грязи, вологодских болотах и торфяниках, воспевающий родные просторы с чахлой растительностью, леса, перелески, одуванчики, пестики и тычинки…
Но надо было повзрослеть, чтобы понять: за «простотой» может скрываться удивительная глубина, редкая зоркость, настоящие чувства, вызывающие ответные, – все то, что делает поэзию поэзией.
На «волну» Рубцова я настраивался все больше и больше, все лучше понимал, про что это он говорит. Насмотревшись по черноземным селам на обезглавленные, полуразрушенные церкви, где просто брошенные, где превращенные в храмы Спаса на картошке, я вдруг понял, что чувствовал поэт, видя то же самое в краях вологодских и архангельских:
И храм старины, удивительный, белоколонный,
Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, –
Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..
Я чувствовал то же самое. Правда, теперь, по прошествии многих лет, мне жаль и растоптанной царской короны тоже. На 90 % жаль того, что было порушено Октябрьским переворотом.