Как советская власть поступала с теми, кто допускал в своих сочинениях крамолу в ее адрес, особенно в адрес ее вождей, а потом пытался искупить «грех» покаянными или даже хвалебными стихами, очень показательно в случае с Осипом Мандельштамом, крупнейшим поэтом Серебряного века.
В конце ноября 1933 года Мандельштам пишет эпиграмму, памфлет или сатирическую миниатюру, назовите, как хотите, изображающую «вождя народов» в неприглядном, мягко говоря, виде:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет.
Как подковы, кует за указом указ –
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина.
Что могли сделать за эти слова в условиях уже сложившегося культа личности Сталина? Все что угодно, вплоть до того, что пустили бы пиита в расход.
Как-то во время прогулки Мандельштам прочел эти стихи Борису Пастернаку.
Тот побледнел: «Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».
Но Мандельштам, будто начисто лишенный чувства самосохранения, продолжал озвучивать свои строки. Пусть и в узком кругу, но среди двух десятков человек, которым он читал эпиграмму, нашлись и те, кто посчитал своим долгом сообщить куда надо. В мае 1934 года Осип Мандельштам был арестован.
Разумеется, Сталин был в курсе этого дела. За поэта пытались заступиться Анна Ахматова, Николай Бухарин. Когда в квартире Пастернака раздался звонок и он услышал в трубке голос товарища Сталина (звонок с небес!), Пастернак побледнел еще больше, чем когда слушал крамольные строки про вождя. Сталина интересовала личность Мандельштама, в частности то, является ли данный поэт МАСТЕРОМ своего дела. Возможно, вождь держал в голове мысль о том, что ему требуются лучшие мастера искусств для высокохудожественного отображения роли и значения тов. И.В. Сталина в деле построения социализма на 1/6 части суши. Пастернак ответил что-то невнятное, дескать, они мало знакомы, относятся с Мандельштамом к разным литературным направлениям, и вообще, ничего о нем он сказать не может… «А я могу сказать, что вы очень плохой товарищ, товарищ Пастернак», – сказал Сталин и повесил трубку.
Резолюция вождя по «делу» Мандельштама была редкой по тем временам: «Изолировать, но сохранить».
Можно сказать, что к поэту проявили снисхождение – отправили в ссылку в Чердынь (Пермский край), где пришедший в полное отчаяние Осип Эмильевич попытался покончить с собой, выбросившись из окна. Обращения «наверх», письма со слезными ходатайствами помогли: ссыльному поэту разрешили поселиться в любом месте Советской России, за исключением 12 больших городов. Так Мандельштам оказался в Воронеже.
Тогда это был заштатный город (сейчас миллионник, центр Черноземья), поэт чувствовал себя здесь, вдали от столиц, вырванным из культурной жизни, из литературной среды, униженным и оскорбленным. Материальные тяготы добавляли мрачных настроений. Мандельштам писал в те дни:
Пусти меня, отдай меня, Воронеж:
Уронишь ты меня иль проворонишь,
Ты выронишь меня или вернешь,
Воронеж – блажь, Воронеж – ворон, нож.
Самым горячим желанием было вырваться из этого состояния ссыльного, снять с себя клеймо про́клятого. И Осип начинает подпускать в стихи конформистские мотивы, рассчитывая стать для власти «хорошим». 12 января 1937 года он выдает нечто, прежде для поэта невообразимое, – «Оду Сталину».
Это длиннющее, выспренное, лизоблюдское произведение издатели стесняются включать в современные сборники. Здесь нет возможности привести всю «Оду Сталину» целиком, но и по отрывком будет ясно, какого она пошиба:
…И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,
Какого не скажу, то выраженье, близясь
К которому, к нему, – вдруг узнаешь отца
И задыхаешься, почуяв мира близость.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили:
Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его – не Сталин, – Джугашвили!
…Художник, береги и охраняй бойца:
Лес человечества за ним поет, густея,
Само грядущее – дружина мудреца
И слушает его все чаще, все смелее.
Он свесился с трибуны, как с горы,
В бугры голов. Должник сильнее иска,
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко,
И я хотел бы стрелкой указать
На твердость рта – отца речей упрямых,
Лепное, сложное, крутое веко – знать,
Работает из миллиона рамок…
…Глазами Сталина раздвинута гора
И вдаль прищурилась равнина.
Как море без морщин, как завтра из вчера –
До солнца борозды от плуга-исполина.
Он улыбается улыбкою жнеца
Рукопожатий в разговоре,
Который начался и длится без конца
На шестиклятвенном просторе…
…Правдивей правды нет, чем искренность бойца:
Для чести и любви, для доблести и стали
Есть имя славное для сжатых губ чтеца –
Его мы слышали и мы его застали.
После такой оды следовало бы немедленно сообщить в Кремль, что Мастер созрел, готов поработать на Самого, посадить в мягкий вагон и отправить в Москву с предоставлением жилья и выплатой пособия. Но этого не произошло.
Некоторые современные исследователи утверждают, что, создавая «Оду», Мандельштам держал дулю в кармане, что в тексте он зашифровал слово «чёрт» и другие ругательства в адрес вождя. Любители конспирологии могут покопаться в этом, для нас же важно то, что лежало на поверхности, – Мандельштам прославляет Сталина.
В марте того же 1937 года появляется еще одно стихотворение, где упоминается «вождь народов»:
Если б меня наши враги взяли
И перестали со мной говорить люди,
Если б лишили меня всего в мире:
Права дышать и открывать двери
И утверждать, что бытие будет
И что народ, как судия, судит, –
Если б меня смели держать зверем,
Пищу мою на пол кидать стали б, –
Я не смолчу, не заглушу боли,
Но начерчу то, что чертить волен…
…И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.
Но тут, похоже, действительно не обошлось без дули в кармане.
В современных переизданиях Мандельштама концовка стихотворения дается совершенно иначе:
Прошелестит спелой грозой – Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет ГУБИТЬ разум и жизнь – Сталин.
Первый вариант, разумеется, был для публики, а второй, истинный, раскопали в новейшее время.
Ну и что, помогла Мандельштаму эта его притворная «смена вех», привела ли к умягчению участи опального поэта? Все обернулось еще большей трагедией.
В мае 1938 года Мандельштам, уже отбывший свою воронежскую ссылку, снова арестован – «за антисоветскую пропаганду». На это раз его сослали туда, куда Макар телят не гонял, за 9 тысяч верст, – на Дальний Восток. Но до места назначения поэт не доехал, крайне ослабленный, больной умер во Владивостоке в пересыльном лагере. Окоченевший труп пролежал до весны и, когда земля оттаяла, был закопан в безвестной яме. Место упокоения Мандельштама до сих пор неизвестно.
Вот так у поэтов и бывает с бездушной властью: кайся, не кайся, а она тебе – Каин.