Больше всего на свете восемнадцатилетняя Юля Горбовская боялась мертвецов. Когда ей, студентке второго курса Ростовского медицинского училища, предложили подработку – поухаживать за бабкой-инвалидкой, которая не нынче-завтра умрет, Юлия воскликнула:

– Да вы что! А вдруг я приду, а она мертвая! Я же с ума сойду.

– А ты не доводи ее до коматозного состояния. Кстати, ты можешь у нее бесплатно пожить. У бабки две комнаты.

Тут уже было о чем задуматься. Жить в цивильной квартире, хоть и с инвалидкой за стеной, в любом случае лучше, чем в студенческом общежитии.

Юля сходила на улицу Московскую, где жила бабка, и не увидела ничего ужасного. Старушка даже понравилась. На умирающую Клавдия Львовна никак не походила. Ну, сидит инвалидка в своей инвалидной коляске, ездит себе по комнате и курит.

То, что бабка без конца смолила «Беломор», оказалось очень весомым аргументом в пользу ее жизнелюбия. «Такие добровольно не умирают», – подумала Юля и дала согласие ухаживать за ней. Сварить суп и вынести за Клавдией Львовной парашу ничуть не напрягало Юлю. Как-никак, девка деревенская, простая. И не такое приходилось выгребать. Вот только с житьем в соседней комнате получился облом. Оказывается, ту комнату бывшая нянька, тоже студентка, но только педагогического училища, втайне от родственников бабки сдавала приезжим и командированным. Баба Клава не возражала, поскольку из этих денег ей тоже кое-что перепадало, все более на папиросы. Словом, ночевать в квартире иногда было можно, но постоянно жить нельзя.

Вечером пятнадцатого сентября Клавдия Львовна предупредила Юлю, что бывшая сиделка, которую зовут Настей, приведет на постой очередного приезжего. Около восьми вечера Юля отправилась в общежитие, однако Насти с клиентом еще не было.

На следующий день лекции закончились в четыре часа. Юля сначала заехала в магазин за продуктами, а потом отправилась на Московскую. Как говорится, в тот день ничто не предвещало беды и никакие дурные предчувствия не терзали невинной души девушки. Это она помнит точно. Даже когда Юля вошла в квартиру, и тогда ничто не насторожило ее. Было пятнадцать минут седьмого, как вспомнит она потом по просьбе следователя прокуратуры.

– Баба Клава, это я, – прокричала с порога Юля, переобуваясь в потрепанные тапочки. – Хлеба я не купила. Сегодня доедим вчерашний. Купила быстрорастворимый геркулес и киевские котлеты. Полуфабрикат.

Ответа не последовало. Такое бывало часто. Бабушка не очень хорошо слышала.

Юля прошла в кухню, разгрузила сумку и только после этого уловила какой-то странный, немного удушливый запах. Сначала подумала, что в очередной раз протухло мусорное ведро, однако оно оказалось не только пустым, но даже помытым. Студентка направилась в гостиную и заметила, что дверь комнаты, в которой должен остановиться приезжий, слегка приоткрыта. Девушка постучалась, но никто не ответил. Она заглянула в комнату и взвизгнула. На полу вниз лицом лежал какой-то парень в джинсовой куртке. Его затылок покрывала бордовая короста запекшейся крови с крохотной дыркой посередине. Не нужно быть врачом, чтобы определить, что парнишка мертвый.

Юля в ужасе попятилась назад, непроизвольно заруливая спиной в гостиную. В глазах слегка помутилось, и к горлу подкатила тошнота.

– Баба Клава, что здесь произошло?

Девушке показалось, что сидящая в инвалидной коляске старушка приветливо кивает и виновато улыбается. Даже стало досадно, что она сидит в своем кресле на колесиках и не ведает, что творится за стеной. Когда сиделка подошла поближе, то завизжала так, что вздрогнули жильцы соседних этажей. На лице старушки не было никакой улыбки. Ее лицо скорее выражало недоумение и даже некоторое негодование. Остекленевшие глаза были немного с прищуром и смотрели осуждающе. Между глаз у Клавдии Львовны была такая же, как у парня, кровавая короста из запекшейся крови, а в середине черная дырка. В отличие от парнишки покойница издавала резкий несвежий запах.

Через полчаса обе комнаты квартиры были заполнены людьми. Одни деловито сыпали черный порошок на ручки дверей и столы, другие что-то строчили в раскрытые папки. Двое понятых робко жались к обувному ящику в прихожей и ждали, когда их позовут для освидетельствования. Бледная Юля с трясущимся подбородком в десятый раз пересказывала, что в последний раз видела старушку живой вчера около восьми вечера.

– Нельзя ли вспомнить поточнее, – настаивал оперуполномоченный, сурово сверля зрачками бедную студентку медицинского.

– Нет, не знаю, – кусала губы свидетельница. – У меня не было часов. Могу сказать только одно, что как только я приехала в общагу, сразу начался сериал про дона Педро. А он начинается в девять.

– А сколько ходу до вашего общежития, – хитро сощурился опер.

– Ну, так… минут двадцать, тридцать, если на троллейбусе. А если на трамвае – минут сорок, не меньше.

На этих словах в квартиру вошли два работника областной прокуратуры. Один из них – наш знакомый сорокапятилетний следователь Николай Замятин, второй – двадцатитрехлетний оперуполномоченный Владимир Степанов. Быстро осмотрев оба трупа, Замятин пробормотал себе под нос:

– Парня – в затылок, бабку – в лоб. Весьма оригинально.

К следаку подошел мужчина в белом халате и попросил сигарету. Неторопливо закурив, он произнес будничным голосом:

– Смерть у обоих наступила мгновенно. Приблизительно между половиной девятого и девятью. Так что сиделка должна была столкнуться с убийцей носом к носу. Она в это время выходила из подъезда.

– Клянусь, что никого не видела, – затряслась Юля. – Теперь я главная подозреваемая, да?

– Вспоминайте лучше, девушка, – посоветовал опер из криминальной милиции. – Это в ваших интересах. Может быть, в это время, когда вы выходили из подъезда, на улице курил какой-то мужчина.

– Подожди! Почему именно мужчина? – выгнул брови Замятин.

– Потому, что эксперты обнаружили следы от мужских ботинок. Убитый обут в кроссовки. Значит, это не его следы. Следовательно, женщина убийцей быть не могла. Что касается девушки, которая якобы должна была привести сюда постояльца, то ее не было. За это эксперт дает зуб трупа.

Что бывшая сиделка Настя в квартире не появлялась, Замятин уже знал. И не только знал, но и успел проверить ее алиби. Она в это время сидела в кафе в компании друзей. Что касается ее клиента, который намеревался здесь переночевать, то он раздумал и снял номер в гостинице «Ростов».

– Чем открывали замок? – спросил Замятин у криминалистов.

– Думаю, ключом. Во всяком случае, никаких царапин от отмычки мы не обнаружили.

– А сколько от этой квартиры ключей? – поинтересовался оперуполномоченный.

– Дочь убитой утверждает, что два. Один был у нее, другой у Юли. Покойная ключей не имела, поскольку не имела возможности выходить из дома. Но был еще третий ключ у Анастасии Петуховой, бывшей сиделки. Она его сделала втайне от дочери жертвы. Вот им-то и пользовались постояльцы.

– То есть любой клиент, ночевавший здесь, мог сделать дубликат? – уточнил Замятин.

– Верно, Николай Александрович! – согласился оперуполномоченный. – Теоретически – любой. Я поговорил с Петуховой. Ни одной фамилии постояльца она не помнит, поскольку паспортов не спрашивала. Даже не может назвать точного числа мужчин, которые ночевали в этой квартире.

– Придется вспомнить, – нахмурился Замятин, профессиональным нюхом уловив, что это убийство пахнет «висяком».

К следователю подошел эксперт и протянул в целлофановом пакете две гильзы от ПМ.

– Посмотрите, Николай Александрович, гильзы обточены! Похоже, что их застрелили из того же оружия, что и Фатунова. Помните, весной его грохнули в собственной «четверке»?