Тот, на кого так надеялся император, отправляя на смерть старшего сына, – Петр Петрович, «шишечка», как называла малыша Екатерина в письмах к мужу, – умер в 1719 году, не дожив и до четырех лет.
После Петра остались две дочери – Анна и Елизавета. Но их кандидатуры пока не принимались всерьез. Тем более что Анна вышла замуж за герцога Голштинского, чем непроизвольно осложнила себе путь к российскому престолу. Пятнадцатилетняя Елизавета еще и не помышляла о троне.
Десятилетний внук царя – Петр II, сын вынужденного отречься от прав на трон царевича Алексея, был единственным наследником по мужской линии. Вокруг него уже случился один скандал, пусть и без участия самого малолетнего. Когда хоронили «шишечку», псковский ландрат Степан Лопухин сильно веселился при свидетелях – за что и попал под следствие: свидетели показали, что говорил он, – «свеча его, Лопухина, не угасла», ибо остается Петр Алексеевич, а значит, Лопухиным «вперед будет добро». Ландрат был дальним родственником сосланной в монахини Евдокии, весь род которой теперь приободрился, и с тем могли воскреснуть надежды повернуть историю вспять у тех, кто делал ставку на Алексея. Как бы не случилось новой крамолы…
От давних своих неприятелей Петр не ждал ничего хорошего. С этим и было вызвано появление в феврале 1722 года «Устава о наследии престола».
Вопреки давнему обычаю, когда власть по умолчанию могла отойти к наследникам мужского рода в очередности их рождения, начиная со старшего, император наделял себя правом лично назначить преемника, как душе властителя угодно будет. Петр даже сослался на опыт Ивана III, который сначала завещал престол внуку, а потом передумал в пользу сына. Император надеялся, что «Устав» отсечет путь к власти Лопухиным и всем стародумам, к ним льнущим.
И все бы хорошо, но по «Уставу» следовало оставить недвусмысленное завещание: кого ты избрал для продолжения своих дел.
Надо отметить, что в последние два года жизни Петра его окружение уже понимало, что император готовится передать власть своей супруге. Именно поэтому в 1723 году был издан манифест о присвоении Екатерине титула императрицы, а в мае следующего года (1724) в традиционном месте венчаний на царство всех русских царей – Успенском соборе в Москве – была произведена пышная церемония коронации Екатерины в присутствии сенаторов, генералитета и представителей иноземных посольств.
Другое дело, что после коронации полугода не прошло, как в царственной семье произошел разлад. Более того, над Екатериной нависла смертельная угроза – Петру стало известно, что супруга ему изменила. Ее избранник Виллим Монс, младший брат Анны, бывшей метрессы государя, между прочим, первоначально привлекался к ответственности за взятки, которые ему охотно подносили многие – не исключая, кстати, и Данилыча, подарившего камергеру Монсу «лошадь с убором». По крайней мере, доносчики обвиняли его только во мздоимстве. Да и смертного приговора он заслужил тем же. И Петр приговор охотно утвердил – почувствуйте разницу с «экономическими преступлениями» Светлейшего. Не с чего было Петру жалеть камергера: очень может быть, что взятки послужили лишь поводом к его преследованию, а подозревался он в ином – в том, что и подтвердило следствие, хотя и не стало формулировать. Монс был бы никто и ничто и не стоил бы подношений, не имей интереса к этому изящному молодому человеку императрица. Такое в приговоре было бы и неловко писать…
Камергер, разумеется, поплатился головой (буквально – ее после казни еще и заспиртовали на манер уродов из Кунсткамеры и, говорят, Петр распорядился сосуд выставить в покоях Екатерины). Историки утверждают, что супруги успели примириться (указывают даже дату – 16 января 1725-го), но до прощения Екатерины было еще далеко. Возможно, именно это и удержало Петра от того, чтобы составить внятное завещание в пользу супруги.
Страница из книги Феофана Прокоповича «Правда воли Монаршей». 1722 год
А вместе с тем завещания он по себе и вовсе никакого не оставил. Кроме легендарной фразы на смертном одре: «Отдайте всё…» Фразы недописанной, оборванной страшными болями – и оттого бесполезной.
Вельможам предстояло после смерти императора самим решать вопрос о престолонаследии. В их среде довольно быстро обозначились две основные группировки – старая знать во главе с Долгоруковыми и Голицыными и партия «худородных», поднявшиеся исключительно благодаря своим природным дарованиям, энергии и воле. Противоречия между этими альянсами были для всех очевидны и прежде, но Петр умел самим своим присутствием их сглаживать и подавлять (и даже использовал соперничество в своем окружении на благо империи). Теперь же, без Петра, противоборство не могло не обостриться.
«Старая знать», признавшая своими лидерами Долгоруких и Голицыных, во все время царствования Петра считала себя ущемленной в правах и мечтала о реванше. Свои чаяния она теперь связывала с вступлением на престол Петра II. Известно, что Долгоруковы уже обсуждали с президентом Военной коллегии Репниным вопрос о том, как бы половчей Екатерину и ее дочерей заключить в монастырь. Но «князья древней крови», оставшись без сурового надзора императора Петра, невольно расслабились – и разрабатывали свои планы неспешно, утонченно, основательно, забыв о том, что главный их конкурент – худородный и опальный Меншиков – умеет действовать молниеносно.
Любопытно, что на совещании о передаче престола, на которое Меншиков созвал сенаторов и других сановников, согласно тому же историку, «каким-то образом очутились офицеры гвардии, неизвестно кем и зачем сюда призванные». Права голоса они, допустим, не имели, но громко – так, что вельможи не могли не слышать – рассуждали о симпатиях войск. Пожалуй, не стоит гадать, «кто и зачем» их сюда призвал. Ведь в то же время «молниеносный» Меншиков выстроил под грозно звучавшую барабанную дробь на площади перед Военной коллегией два гвардейских полка. Репутация Меншикова – героя битв при Калише, Лесной, под Полтавой и Переволочной, десятков других осад и штурмов – уступала в войсках только славе усопшего императора. И ему повиновались не без удовольствия. Тем более что вооруженные люди были совсем не против воцарения Екатерины – словами историка В. О. Ключевского, гвардия «была предана своему творцу [Петру Великому] и любила его походную жену-солдатку». Долго агитировать военных не пришлось.
В ответ на гневный вопрос фельдмаршала Репнина о том, кто осмелился привести сюда полки без его ведома, комполка Бутурлин отрезал: гвардия здесь «по воле императрицы, которой всякий подданный должен повиноваться, не исключая и тебя!»
Арест Виллима Монса
В тот же день и час все споры и разногласия по поводу престолонаследия, не успев разгореться, утихли. По сути, в феврале 1725 года Меншиков, сам не осознавая того, внедрил в российскую историю новый эпохальный принцип – взятия власти при помощи гвардейских полков. Торжественно открыл эпоху дворцовых переворотов, которая займет столетие без малого и завершится только в декабре 1825 года, когда механизм «гвардейского переворота» впервые не сработает (в силу нескольких объективных причин, включая внутренние неполадки самого механизма).
Впрочем, он сумел в считаные часы и сплотить вокруг себя (и Екатерины) других «птенцов». Даже Ягужинский, забыв распри, выступил с Меншиковым заодно.
Возведя Екатерину на престол, Меншиков занимает беспрецедентное место в империи. Как негласный правитель, он сразу недвусмысленно показывает, что не делает различий между родовитыми и худородными, что ему не за что быть благодарным «партии безродных». В итоге уже в марте генерал-прокурор Сената Ягужинский, в подпитии (что для него не диво) упав на колени перед гробом Петра в Петропавловском храме, слезно жаловался покойному государю на суровость Меншикова, угрожавшего ему арестом и лишением дворянства.
Иностранные наблюдатели сообщали своим правителям, что «милости императрицы к Меншикову все увеличиваются». Что ж, объяснение этим милостям было простое. Екатерина не изъявляла желания активно участвовать ни в решении ключевых государственных вопросов, ни в определении общих направлений развития России, ни тем более в повседневной бюрократической рутине. Императрица полностью удовлетворялась ролью хозяйки Царского Села, полагаясь в вопросах управления государством на Меншикова и нескольких других советников, которые так или иначе были зависимы от воли Светлейшего.
Портрет Екатерины I в окружении медальонов с портретами русских царей.
Гравюра А. Ф. Зубова
Из всех государственных дел Екатерину живо интересовали разве что дела флота, как военного, так и торгового. (Она и при жизни Петра искренне разделяла его любовь к морю.) Пока позволяло здоровье, она также охотно участвовала во всех торжествах, пирах, официальных и неофициальных приемах, но как мы понимаем, эти бесспорно важные мероприятия к реальному управлению страной относятся лишь косвенно.
Поэтому советские и российские историки, в сущности, единодушны во мнении, что Александр Меншиков практически с первых дней царствования Екатерины превратился в некоронованного правителя Российской империи. Уже в январе 1725 года он вернул себе должность санкт-петербургского генерал-губернатора, несколько позже – и должность президента Военной коллегии, сосредоточив в своих руках власть над всеми вооруженными силами. В конце августа 1725 года императрица Екатерина I произвела Меншикова в кавалеры ордена Святого Александра Невского.
Кстати, Верховный тайный совет, в котором Светлейший князь тоже играл первую скрипку, был образован только через год, в феврале 1726-го. Таким образом, мы видим, что Меншиков целый год управлял империей от имени Екатерины, чему не имелось, в сущности, ни малейшего официального обоснования. Этот факт наводит на предположение, что и Верховный тайный совет, вставший в имперской иерархии НАД петровским Сенатом, был задуман именно для того, чтобы зафиксировать юридически власть Меншикова.
В Верховном тайном совете, состоявшем из семи «верховников», Меншиков стал именоваться «первым членом». По всей видимости, это означало председательство или президентство. По крайней мере, все историки сходятся в том, что ни одно решение при Екатерине не принималось без его санкции. Тогда же он начинает именоваться и «первым членом» Сената. Но Сенат, как более расширенное учреждение, явно был менее удобен Меншикову (да и Екатерине) для оперативного управления страной.
Ягужинский не зря жаловался гробу своего государя. С тех пор его разочарование своим положением после вылазки гвардейцев, которую генерал-прокурор Сената поддержал, еще более возросло. А теперь его в Совет не включили. Обошли и сенаторов А. А. Матвеева, И. А. Мусина-Пушкина. Особо они возмущались тем, что им там места не нашлось, а немец Остерман в Совет попал.
Зато Меншиков на два с половиной года становится, по сути, «главой правительства». Два с половиной года – срок слишком небольшой, чтобы зафиксировать серьезные результаты деятельности правителя, но достаточный, чтобы отследить ее направленность и интенсивность.
Итак, первое, что сделал Меншиков, – не дал взять реванш «старой знати». То есть вернуться к допетровским порядкам, когда положение человека в обществе и служебной иерархии определялось стародавними заслугами предков. Меншиков выступил как «охранитель» преобразований Петра. И хотя в этой его позиции нельзя не усмотреть и эгоистическую составляющую, в целом для русского общества она была бесспорно прогрессивна. Поддержка Екатерины в этом ему была заведомо обеспечена хотя бы в силу той «социальной солидарности», о которой уже говорилось: императрица вовсе не хотела бы, чтобы ей поминали ее прошлое «портомои».