В иных искусствах Меншиков даже опережал своего высочайшего друга. Так, еще в Польше, при дворе короля Августа II, Александр перенял у разудалых шляхтичей манеру танцевать мазурку, не снимая шпор и сабли. Не усмехайтесь «пустяковому» примеру. Это было, в общем, довольно сложно. Шпоры в танце рвали платья дам, сабля тоже мешалась – того и гляди, самому тебе ноги заплетет. Лишь для опытного и ловкого кавалера это не было препятствием. Напротив, вызывало восторг окружающих – шпоры красиво звенели, а сабля сияла и в особые моменты щекотала дам эфесом. И только Александр за пару вечеров сумел этим искусством овладеть.

Правда, в дальнейшем странствии, уже при дворе датского короля, это привело к нехорошему казусу. Меншиков решил и на торжественном балу у датского посла блеснуть этой польской особой манерой. Для датчан такие танцевальные вольности были в новинку, они стали перешептываться, удивленно приподняли брови. Тогда Петр недолго думая подошел к Александру и так заехал ему в челюсть и в нос, что кровь обагрила жабо и манжеты танцора. Об этом происшествии повествует в своем «Дневнике» Иоганн Корб.

Возможно, столь жесткая реакция Петра объяснялась даже не уроном, нанесенным посольскому престижу, а просто неуместностью лихих экзерциций в такой момент. Датчане могли не знать, что за момент такой, но Петр-то знал: он был взвинчен грозными известиями о Стрелецком мятеже, пришедшими из Москвы. Дома бунт – а Алексашка тут перед дамами вытанцовывает да эфесом, видите ли, дебелых датчанок щекочет…

Путешествие по Европе пришлось прервать, надо было срочно возвращаться на родину, не доделав всего, что было намечено. Не попали на Мальту, Петр не увиделся с Папой Римским… Мятеж был подавлен, когда царь был еще в дороге. Но розыск он положил себе провести лично. Из-за того, что не всех целей Великого посольства удалось достичь, царь был особенно гневен. Он был убежден, что на бунт подбила «русских янычар» сестра, царевна Софья. Не иначе как это она, злыдня, желая вернуть себе власть, сорвала план Петра сплотить всех, кого можно, в борьбе с Османами. Мало ли, что в Новодевичьем монастыре заперта – чай, не на Луне ее келья. Вот только доказательства того, откуда ветер дует, отсутствовали.

Подозрения Петра пали, как ни странно, на генералиссимуса Шеина, который разгромил стрельцов под Новым Иерусалимом. Разгромил – и молодец. Но зачем поспешил сразу же расправиться над их вожаками? Именно они, зачинщики бунта, могли бы пролить свет на участие царевны Софьи в этой новой крамоле. А мертвые – они уже ни на кого не покажут, унесли тайну в сырую землю, и не докопаешься. Петр предположил, что Шеин неспроста казнил вожаков, не дождавшись царского расследования. Да не получил ли генералиссимус за свое «поспешание» богатую мзду от заинтересованных лиц? Петр уж собирался пытать самого Шеина. «Сдеру с тебя кожу до ушей!» – кричал он, ударяя шпагой по стене в вершке от лица генералиссимуса (так пишет первый русский историк Иван Голиков). Даже ближайшие сподвижники, Лефорт и Ромодановский, не могли успокоить государя. Спасая Шеина, хватали царя за руки, тут и им, доброхотам-защитникам, тоже досталось на орехи – князь-кесарь Ромодановский был ранен той же шпагой в руку, Лефорт осыпан кулачными ударами. И только Меншиков сумел привести царя в чувство. Наделенный недюжинной физической силой, ненамного ниже Петра ростом, Меншиков обхватил царя сзади, приподнял и унес другую комнату. Оттуда долго слышались звуки борьбы, брань Петра и увещевания Меншикова. Наконец, через несколько минут Петр вышел успокоенным и даже выпил мировую с Шеиным. Какие нашел Александр Данилович аргументы, которым внял Петр? Что было Меншикову до судьбы Шеина, столь не ладившего с ним во время Азовских походов? Получил ли Меншиков затем свою «долю» от кое-кого за избавление полководца от пытки? Вот уж это до сих пор покрыто мраком неизвестности. Но спасение Шеина говорит нам об одном – о небывалом влиянии Меншикова на царя Петра уже в 1698 году, до Северной войны, в которой Александру Даниловичу еще предстоит так отличиться, что ценность его для государя станет особой. И не только об этом, но и о человеческой и мужской порядочности Меншикова, который не воспользовался случаем отомстить своему хулителю.

Впрочем, дерзость Меншикова не прошла для него даром. Петр во время государевой «разборки» заставил его собственноручно отрубить головы двадцати заговорщикам. Проверял ли Петр таким образом преданность и верность самого Данилыча, его готовность буквально на всё для царской безопасности и пользы? Или это был такой вид наказания? Едва ли в наш «век смягчения нравов» мы это сумеем понять.

Что происходило с душой Меншикова в дни этих казней? Конечно, ему уже доводилось проливать кровь врагов на войне. Но то – в бою, когда воин сам ежеминутно рискует жизнью. Когда – либо ты его, либо он тебя. А здесь – обреченных, несчастных… Никогда не отличался Меншиков чрезмерной чувствительностью и жалостливостью, не в духе времени были такие «телячьи нежности», однако палачествовать – это было слишком не только для потомка рыцаря Ластека, о котором Данилыч то ли знал, то ли нет, но и вообще… Палач, он же кат, уважением в народе не пользовался. Хоть кое-где и получал заплечных дел мастер жалованье из казны, как пушкарь или пограничный казак, но охотников поступать на нужную вроде бы эту должность часто не находилось вовсе, и в иных городах посадским предписывалось силком выдвигать на нее кого-нибудь из «гулящих людей».

А ведь единственное политическое требование пошедших на плаху состояло в том, чтобы получить государево жалованье, не плаченное долгое время, да повидать семьи в родной Стрелецкой слободе, которых стрельцы со времени Азовских походов, то есть больше двух лет, не видали. Прежде, ни при Алексее Михайловиче, ни при Федоре, ни при Софье, таких лишений и невзгод со служилыми людьми на Руси не случалось.

Но Петр стрельцов не жалел. Не оттого ли, что в первом же Азовском походе понял – должно прийти новое, уйти старое. И даже так: новое не придет, пока старое не освободит ему место. Воин, занимающийся промыслами, не имеющими никакого отношения к военной службе, и кровно привязанный к семье, московскому подворью и хозяйству, – уже неэффективен. Разумеется, осознавал это и Меншиков. И рубя головы мятежников, понимал, что производит страшную, противную, но неизбежную работу. Новой, могучей России, империи с морскими берегами, с этими людьми не быть. Их не перевоспитать, не перековать – за ними вековые русские традиции Руси, прошедшей войны Ивана Грозного, Смуту (в которой, кстати, многие стрелецкие полки играли очень двойственную роль), русско-польские войны царя Алексея Михайловича… Так или иначе, стрельцы останутся ярчайшим символом, порой великой гордостью старой Руси, допетровской, однако в эти дни, когда Петр и Меншиков, старавшийся ни в чем не отставать от своего царя, в пыточных застенках и на столичных площадях махали саблями и топорами, стрельцы как сословие и воинская сила уходили в прошлое.

Правда, многим не замешанным в крамоле 1698 года стрельцам посчастливилось – они перешли в новые петровские полки, подчинившись офицерам в иноземных мундирах. Но для этого им пришлось поменять образ жизни и свое отношение к воинской службе. Их мы увидим даже под Полтавой, но уже как часть новой – победоносной петровской армии. (Хотя в приграничных крепостях и некоторых провинциальных городах люди в полинявших стрелецких кафтанах и былинных колпаках будут встречаться еще несколько десятилетий.)

Другая военная сила потребна России, другая. И не когда-нибудь в далеком будущем, а вот-вот. Взятие Азова, ставшее славной вехой в судьбе страны (как и в судьбе нашего героя, обратившего на себя внимание беспримерной отвагой), стало только отправной точкой для главных героических баталий. Петр ясно осознавал, что Османская империя будет ожесточенно сопротивляться, не допуская Россию к вожделенному Керченскому проливу.

В первые годы своего царствования (не номинального, а настоящего, после ухода Софьи с политической арены) Петр полагал своей первоочередной стратегической целью именно это направление. Тогда как решение шведского вопроса и возвращение исконных русских земель на северо-западе, подвергшихся в Смутное время отторжению в результате шведской и польской экспансии (а какие-то из этих земель Русь потеряла еще при Иване Грозном!), виделись Петру уже следующим этапом его внешнеполитической деятельности. Еще его отец, Алексей Михайлович Тишайший, прекрасно понимал важность Балтики для России. К сожалению, Тишайшему за его довольно длительное царствование не удалось этой цели достичь. За Швецией так и оставалась захваченная территория, даже официально закрепленная «Кардисским миром» 1661 года. В результате России приходилось довольствоваться портом в Архангельске. Петр еще до Азова там побывал, был очарован морем, судами, первым плаванием под парусом на настоящем корабле по настоящим же волнам, а не по подмосковному пруду на ботике, найденном в сарае, и с тех пор бредил флотом, даже во сне потом видывал, «что был я на галиоте». Но сам же и убедился, насколько путь от экономического центра страны к этому порту, а оттуда – в Европу через Баренцево море был и долог, и опасен. Даже весной и осенью бродячие льдины доставляли деревянным парусным судам немало проблем, а в зимний период море и вовсе покрывалось льдом.

Отсутствие портов как на Черном море, так и на Балтике тормозило общее развитие страны, отдаляло ее от остального мира.

Организованное Петром «воронежское кораблестроение» заработало с неслыханным для своего времени размахом. Теперь, с таким-то флотом, можно будет замахнуться на большие цели.

Пусть Великому посольству не суждено было добиться всего, чего хотелось: путешествие Петра и его соратников было прервано Стрелецким бунтом. Даже до Венеции, которую так мечтали увидеть молодые путешественники, добраться им было не суждено, встретиться с Папой Римским также не удалось. Зато на пути домой, в Раве, произошла судьбоносная встреча двух монархов – Петра и короля Речи Посполитой Августа Второго, одновременно являвшегося курфюрстом Саксонии. Между правителями завязались дружеские отношения, и в будущем возникнет союз четырех государств, названный Северным и имевший целью оттеснение Швеции с передовых позиций. Позже присоединится к антишведскому союзу и Дания. Тем самым Петр коренным образом изменил вектор своей дальнейшей военной политики. Отныне театр военных действий должен был перенестись с южных границ государства на северо-западные.

Если первоначальной цели – создания антиосманской коалиции – Великое посольство и не достигло, то внезапно достигнутая цель была не менее амбициозной. И, пожалуй, даже более полезной для страны. Ведь, выйдя в Черное море, Россия еще не получила бы «окно в Европу»: Средиземноморье оставалось бы для нее по-прежнему закрыто. (Хотя торговля со странами Закавказья, Кавказа и собственно Турцией в этом случае была бы облегчена, напомним – Болгария и Румыния, то есть западные берега Черного моря, в те времена тоже принадлежали туркам.) А вот выход на Балтику сразу открывал морской путь во все европейские страны. Причем до Северной и Центральной Европы – Дании, Германии, Голландии, Англии – становилось рукой подать. До стран Средиземноморья, конечно, плыть подальше, тем не менее появлялась и такая возможность. Это было даже не «окно», а парадные двери в Европу. Всё, всё сразу становилось достижимо!

И молодой царь, поддержанный двумя европейскими правителями, твердо вознамерился подвинуть Шведскую империю и вывести свое азиатское царство (а именно так в Европе тогда воспринимали Московию) на балтийский простор. Отныне Карл XII с его военной машиной становился для Петра противником номер один.

Перед Меншиковым же начало войны с Швецией открывало великие возможности. Наконец, он сможет в полной мере проявить не только удаль и природный ум, но и способности организатора, военачальника. И Александр Данилович этих возможностей не упустил.