Первые два дня после смерти Адриана Мирель почти не помнила как последовательность событий. Остались отдельные куски: холодная вода в серебряном кувшине, которую Лина заставляла её пить маленькими глотками; лицо лекаря над раной Рейвена; старая Марта, плачущая в коридоре так тихо, будто всё ещё боялась разбудить хозяина; Нерваль, который несколько раз начинал говорить о трауре, распоряжениях, закрытии дома для визитов и каждый раз останавливался, увидев Мирель. Настоящее сердце в груди болело почти постоянно. Не острой болью, а тяжёлой, глубокой, особенно когда она резко вставала или долго шла, и лекарь объяснял, что тело двадцать лет жило с магической заменой, поэтому теперь ему приходится заново привыкать к собственному ритму. Мирель слушала, кивала и временами клала ладонь на грудь просто затем, чтобы почувствовать удар. Он приходил каждый раз. Не из ковчега. Не через толщу металла и чужой обряд. Внутри неё.

Рейвен тоже выжил, хотя первые сутки это слово казалось слишком смелым. Рана через грудь оказалась глубокой, две другие разошлись уже после того, как его вынесли из усыпальницы, и к вечеру жар поднялся так высоко, что лекарь перестал ругаться и начал отвечать односложно. Мирель несколько раз приходила к двери комнаты, куда его положили, но не входила надолго. Не потому, что не хотела. Наоборот, именно желание сидеть рядом до утра и следить за каждым вдохом показалось ей слишком знакомым. После всех разговоров о праве другого человека жить собственной жизнью она не собиралась превращать выздоровление Рейвена в новый долг, который он должен выдержать ради её страха. Поэтому приходила, спрашивала, нужна ли она, иногда меняла воду или помогала Лине, а когда он, едва приходя в сознание, говорил: «Спи», действительно уходила. В первый раз это далось почти невыносимо. Во второй — чуть легче.

Адриана похоронили через четыре дня.

Не в том саркофаге, возле которого он стоял во время последнего разговора, потому что тело ещё нужно было подготовить, а родовая церемония после всего произошедшего превратилась в мучительный спор. Старшие Эртейны требовали закрытого обряда, привычной формулы о великом некроманте, защитившем род и корону, и почти не упоминать сердечную систему. Лианна, узнав, предложила вслух поставить рядом с его именем список всех женщин, чьи сердца лежат под той же крышей, после чего семейный совет закончился раньше обычного. Мирель не спорила о надгробии. Сил не было, да и не хотела превращать смерть Адриана в ещё один способ публично наказать его. Она настояла только на одном: усыпальницу больше не закрывать для женщин рода.

Этого оказалось достаточно.

На похороны приехали люди, которых Мирель не видела годами. Коллеги Адриана. Придворные. Старые родственники. Ученики. Те, кто знал его как сильнейшего некроманта поколения, и те, кто помнил бедного молодого специалиста, способного спорить со старшими до рассвета. Мирель стояла в чёрном платье и слушала, как разные люди рассказывают о совершенно разных мужчинах. Один спас ему жизнь на северной экспедиции. Другой дал работу. Третий когда-то ненавидел, потом уважал. Несколько человек плакали искренне. Мирель не чувствовала желания исправлять их память. Адриан действительно был всем этим. Хорошее не исчезло после правды о сердце, так же как правда о сердце не исчезла из-за хорошего.

Эстель пришла одна и стояла далеко.

Мирель заметила её уже после начала церемонии. Пророчица выглядела очень молодой в простом чёрном платье, без серебряных украшений дара и без привычного хрустального прибора. Когда гроб опускали, она закрыла лицо ладонями и плакала так же, как могла бы плакать любая женщина, потерявшая мужчину, с которым связывала будущее. Мирель почувствовала жалость, но не подошла. Не потому, что хотела наказать. Просто некоторые горести не становятся общими только из-за одного покойника.

После церемонии Эстель подошла сама.

— Я уезжаю, — сказала она.

Мирель посмотрела на неё. — Куда?

— На запад. Пока к своему дому.

— Из-за Адриана?

Пророчица усмехнулась. — Теперь почти всё из-за него.

Они стояли возле старой липы, под которой несколько лет назад Мирель спорила с садовником о больной ветке. Вокруг проходили люди, но никто не подходил близко.

— Видения вернулись? — спросила Мирель.

Эстель несколько секунд молчала. — Другие.

— Мальчик?

Лицо дрогнуло. — Иногда. Очень далеко. Уже не здесь. Не знаю, мой ли вообще.

— Значит, всё ещё возможно.

— Возможно всё. Я наконец начинаю ненавидеть это слово.

Мирель почти улыбнулась. — В нашем доме было другое любимое.

— «Не уверен»?

— Именно.

Эстель тоже улыбнулась, но сразу стала серьёзной. — Я была готова оставить твоё сердце у него.

— Знаю.

— Даже после того, как поняла, что делает обряд.

— Знаю.

— И всё равно считаю, что тогда поступала разумно.

Мирель удивилась не признанию, а отсутствию оправдания.

— Почему говоришь сейчас?

Эстель посмотрела на могилу. — Потому что, наверное, хочу, чтобы ты знала: я не стала хорошим человеком только потому, что он умер.

— Я и не ждала.

— И ты не стала святой, потому что вернула сердце.

— Это особенно облегчает.

Эстель тихо рассмеялась.

Потом выдохнула. — Но я больше не думаю, что увиденное будущее даёт право заставлять других жить ради него.

Мирель посмотрела внимательнее.

— Почему?

— Потому что оно всё равно исчезло.

Ответ оказался простым и жестоким.

Эстель опустила взгляд. — Я делала всё правильно, если считать целью мальчика. Выбрала подходящего мужчину. Нашла редкую совместимость. Видела сильную линию. Давила, когда вероятность падала. И всё равно ничего не получилось.

— Будущее не было обещанием.

— Да.

— Ты сама говорила.

— Говорить проще.

Они помолчали.

— Ты бы снова выбрала Адриана? — спросила Мирель.

Эстель задумалась по-настоящему. — Если бы знала всё, что знаю сейчас?

— Да.

— Не знаю.

Мирель кивнула. — Хороший ответ.

— Ты теперь заразилась от палача.

— Очень.

Эстель посмотрела куда-то за плечо Мирель. Рейвен на похороны не вышел. Ему ещё запрещали вставать дольше чем на несколько минут.

— Он жив?

— Да.

— Хорошо.

Мирель удивилась.

Эстель пожала плечами. — Не хочу ещё одной смерти.

На этом они расстались.

Без прощения.

Без обещания когда-нибудь стать подругами.

Просто две женщины, которые слишком долго стояли по разные стороны одного будущего и наконец получили возможность идти в разные стороны.

Настоящая перемена началась не после похорон, а через неделю, когда Тереза пришла в усыпальницу за своим ковчегом.

Не одна.

С сыном.

Высоким мужчиной лет сорока, которого Мирель знала ещё мальчиком. Тереза родила его до сердечного обряда, и теперь он стоял рядом с матерью, бледный, растерянный, явно не знающий, что чувствовать по поводу собственного отца, семейной традиции и сердца женщины, которую всю жизнь считал просто холодной.

— Я пока не хочу возвращать, — сказала Тереза Рейвену.

Он к тому времени уже мог сидеть в кресле, но ходил с трудом и пришёл в усыпальницу только потому, что сама Тереза настояла на разговоре. Мирель сразу хотела возразить, однако он посмотрел тем самым выражением, после которого ей приходилось вспоминать их соглашение о риске. Поэтому она просто шла рядом и следила, чтобы он не изображал здорового.

— Тогда зачем забираете? — спросил Рейвен.

Тереза прижала ковчег к груди. — Хочу, чтобы он был у меня.

— Это уже достаточно.

— А если передумаю?

— Вернёте.

— В усыпальницу?

— Куда захотите.

Тереза нахмурилась, будто сама формулировка «куда захотите» была слишком широкой.

— Можно держать дома?

— Да.

— В спальне?

— Да.

— Даже если семья против?

Лианна, стоявшая рядом, фыркнула. — Особенно если семья против.

Тереза посмотрела на неё раздражённо. — Ты после возвращения стала невыносимой.

— Я до этого тоже была. Просто молчала.

Сын Терезы неожиданно рассмеялся.

Она резко повернула голову.

— Что?

— Ничего, мама.

— Я слышу.

— Вот именно.

Тереза смотрела на него несколько секунд, а потом впервые за весь разговор уголок её рта дрогнул.

Она уехала с ковчегом.

Вернулась через три недели.

Сказала, что хочет сердце обратно.

Рейвен отказался проводить разрыв сразу.

— Почему? — Тереза стояла посреди его городской гостиной и выглядела оскорблённой. — Лианне вернули.

— Ваш муж умер девять лет назад, так что связь тоже неактивная. Технически могу.

— Тогда?

— Я ещё не восстановился.

Мирель, сидевшая у окна, подняла глаза.

Вот это было новым.

Раньше Рейвен сказал бы: «Могу».

Теперь честно признал: нет.

Тереза нахмурилась. — Сколько ждать?

— Не знаю. Несколько недель.

— Я уже решила.

— Решение никуда не денется.

Она раздражённо выдохнула.

— Ненавижу ждать.

Лианна, приехавшая вместе с ней, улыбнулась. — Отлично. Ещё одно желание.

Тереза посмотрела убийственно.

Мирель рассмеялась.

Через месяц сердце Терезы действительно вернулось.

Без большого чуда.

Она не вскочила с кушетки новым человеком и не потребовала лошадь. Первые два дня почти не выходила из комнаты. Потом плакала по мужу, которого считала давно пережитым. Через неделю поссорилась с сыном из-за того, что он без спроса распорядился её загородным домом, и в разгар ссоры вдруг остановилась, потому что поняла: раньше просто сказала бы «делай как знаешь». Сын тоже замолчал.

— И что вы сделали? — спросила Мирель, когда Тереза рассказывала об этом позже.

— Продолжила ругаться.

— Правильно.

— Не уверена.

— Тем лучше.

Тереза улыбнулась.

Не все решались.

Мелина забрала ковчег, но долго не открывала. Держала в спальне на столе, каждый день садилась рядом и пыталась понять, хочет ли возвращения или просто боится снова потерять возможность выбирать. Через два месяца она всё ещё не пришла к Рейвену.

— Иногда мне кажется, что хочу обратно, — сказала она Мирель во время одной встречи. — Потом думаю о Лианне. О том, как она плакала. Я не хочу столько чувствовать.

— Не обязана сейчас.

— А если никогда?

— Тогда никогда.

Мелина посмотрела с подозрением. — Ты не будешь убеждать?

— Нет.

— Но сама вернула.

— Потому что хотела.

— А я не знаю.

— Значит, пока знаешь хотя бы это.

Мелина долго молчала.

— Это труднее, чем когда всё решал управляющий.

— Да.

— Свобода вообще ужасно неудобная вещь.

Мирель рассмеялась. — Очень.

Через полгода Мелина всё-таки вернула сердце.

Ещё одна женщина не стала.

Её звали Оливия, она была почти восьмидесятилетней вдовой и после открытия усыпальницы приехала только один раз. Посмотрела на свой ковчег, посидела рядом, потом сказала:

— Не хочу.

Лианна вспыхнула. — Ты даже не попробовала.

— Именно.

— Но ты не знаешь, какой была бы…

— И не хочу знать.

Мирель остановила Лианну взглядом.

Оливия посмотрела благодарно.

— Сердце останется здесь? — спросила Мирель.

— Нет. Заберу к себе.

— Почему?

— Потому что моё.

Ответ оказался достаточным.

Она увезла ковчег.

Через несколько месяцев всё ещё не открыла.

И Мирель постепенно поняла, что освобождение не обязано выглядеть одинаково. Для одной женщины — вернуть сердце. Для другой — просто забрать его из семейного склепа. Для третьей — оставить в закрытом ковчеге, но впервые знать, что никто другой не имеет ключа. Главное оказалось не в ритуале.

Возможность решить.

Историю скрыть не удалось.

Сначала семья пыталась.

Один из старших родственников даже предложил официальную версию: Мирель, обезумевшая от ревности после появления истинной, похитила родовую святыню и вынудила Адриана участвовать в опасном обряде, который привёл к смерти. Формулировка продержалась меньше недели.

Лианна услышала первой.

Приехала на заседание родового совета без приглашения.

Положила на стол пустой ковчег.

— Хотите рассказать, как меня тоже свела с ума ревность? — спросила она.

Тереза, ещё с сердцем в коробке, положила рядом свой.

Потом Мелина.

Ни одна не кричала.

Не требовалось.

Несколько металлических ларцов с женскими именами на крышках объясняли систему лучше длинной речи.

После этого совет начал говорить о «неполной осведомлённости супруг», «традиционной практике, нуждающейся в пересмотре» и других красивых выражениях. Мирель не участвовала. Рейвен тоже. Он сказал, что его работа — разорвать связь, а не помогать богатым мужчинам придумать приемлемое название тому, что произошло.

Корона вмешалась только тогда, когда стало невозможно не вмешаться.

Не устроила большой суд.

Не казнила родственников.

Просто приказала открыть реестр сердечных обрядов, запретила извлекать сердце без отдельного подтверждения после полного объяснения последствий и признала право каждой живой женщины рода забрать собственный ковчег независимо от решения семьи. Несколько старших Эртейнов возмущались. Один объявил это разрушением традиций. Лианна предложила ему на следующей свадьбе вынуть своё сердце и положить в подвал ради преемственности.

После этого разговор стал короче.

Дом Адриана Мирель не забрала.

По завещанию ей действительно отходила значительная часть имущества, и выяснилось, что муж изменил документы в последние недели, ещё до финального разрыва. Она сохранила деньги, несколько личных вещей, часть земель, которые сама много лет вела, и продала свою долю в городском доме боковой ветви семьи. Это решение вызвало новый скандал.

— Ты могла оставить, — сказала Лианна.

Они сидели в маленьком доме Мирель на окраине столицы, который она купила через два месяца после смерти Адриана. Не на Южной улице. Не Элмар. Совсем другой. Двухэтажный, с кривым садом, маленькой конюшней и окнами, выходящими на реку.

— Могла.

— Тогда почему продала?

Мирель посмотрела на стену, где ещё не висело ни одного портрета. — Потому что не хочу жить там только потому, что двадцать лет уже жила.

— Разумно.

— И ещё потому, что ненавижу ирисы.

Лианна расхохоталась.

Мирель действительно жила одна.

То есть не совсем одна. Лина осталась, несмотря на попытки хозяйки несколько раз предложить ей более спокойное место. Горничная каждый раз оскорблялась.

— Я двенадцать лет терпела ваш семейный склеп, а теперь, когда началось интересное, вы хотите меня выгнать?

— Я предлагаю выбор.

— Выбираю остаться.

— Хорошо.

— И зарплату поднять.

Мирель посмотрела.

Лина выдержала.

— Вы же учитесь спрашивать, чего я хочу.

— Очень быстро учишься пользоваться.

— Конечно.

Так Лина осталась.

А вот Рейвен — нет.

Первые недели после выздоровления он почти постоянно находился рядом по необходимости: Мирель ещё привыкала к настоящему сердцу, ему самому нужно было восстанавливаться, кроме того, начались истории с ковчегами других женщин. Потом однажды вечером он собрал плащ и сказал:

— Завтра вернусь в городской дом.

Мирель замерла.

Они сидели на кухне нового дома, который ещё пах свежей известью. На столе были хлеб, сыр и отвратительно крепкий чай, который Рейвен всё равно умудрился приготовить неправильно.

— Почему?

Он поднял бровь. — Потому что живу там.

— Я знаю.

— Тогда?

Мирель почувствовала неприятную пустоту.

— Ничего.

Рейвен посмотрел внимательнее. — Вы хотите, чтобы остался?

Вот.

Простой вопрос.

Она могла сказать да.

Очень хотелось.

И именно поэтому остановилась.

— Не знаю.

— Хорошо.

Ответ раздражал.

— Вы могли бы хотя бы…

— Что?

Мирель резко встала. — Неважно.

— Мирель.

— Вы всё время уходите, как только становится сложно.

Он нахмурился. — Я жил здесь три недели.

— По необходимости.

— Да.

— И теперь необходимость закончилась.

— Именно.

— Очень удобно.

Рейвен медленно поставил кружку.

— Вы злитесь, потому что хотите, чтобы я остался, или потому что я сам решил уйти?

Удар оказался точным.

Мирель замолчала.

— Ненавижу вас.

— Иногда.

— Не начинайте.

Она прошлась к окну.

— Я не знаю, как жить одна.

Рейвен ответил не сразу. — Тогда, возможно, стоит попробовать.

Мирель резко обернулась. — Вот и всё?

— Вы сами сказали, что хотите понять, кто вы без мужа, сердца в коробке и человека, который спасает.

— Вы не спасаете меня.

— Хорошо. Без человека, который постоянно рядом.

Она почувствовала злость и одновременно понимание.

— А если мне не понравится?

— Придёте.

— К вам?

Рейвен пожал плечами. — Если захотите.

— Вы опять ничего не обещаете.

— Нет.

— Отвратительно.

— Знаю.

Он ушёл на следующий день.

Мирель плакала почти час.

Потом разозлилась на себя.

Потом снова плакала.

Лина принесла чай и сказала, что оба они идиоты.

— Почему оба?

— Потому что один решил, что обязательно должен уйти, чтобы вы научились жить. А вторая решила, что если попросит остаться, это сразу будет зависимость.

Мирель посмотрела подозрительно. — Ты слишком умная.

— Я двенадцать лет наблюдаю за богатыми людьми. Хорошая школа.

Через четыре дня Мирель сама приехала к Рейвену.

Не за помощью.

Не из-за сердца.

Просто потому что хотела увидеть.

Он открыл дверь, посмотрел и сказал:

— Чай?

— Нет.

— Хорошо.

— Я пришла ругаться.

— Тогда лучше без чая.

Она вошла.

Ссора продолжалась почти час.

Мирель обвиняла его в том, что он решил за неё, будто одиночество обязательно полезно. Рейвен отвечал, что не решил, а ушёл жить в собственный дом. Она говорила, что он мог спросить. Он напомнил, что спросил, хочет ли она, чтобы остался, а Мирель ответила «не знаю».

— Я была растеряна!

— Это не переводится как «да».

— Вы невыносимы.

— Уже обсуждали.

В конце Мирель схватила подушку и швырнула.

На этот раз целилась в здоровое плечо.

Рейвен поймал.

— Прогресс.

Она рассмеялась.

Вот так помирились.

Не переехали друг к другу.

Не объявили отношения.

Просто начали встречаться.

Иногда Рейвен приходил к ней на ужин. Иногда Мирель приезжала в его городской дом и оставалась допоздна. Через месяц они снова поцеловались. На этот раз дольше. Мирель не отстранилась сразу, но всё равно остановила, когда почувствовала, что может пойти дальше.

— Всё ещё нет? — спросил Рейвен.

Она ждала обиды.

Не было.

— Пока.

— Хорошо.

— Вас не раздражает?

— Очень.

Мирель засмеялась.

— Наконец честно.

— Но это ничего не меняет.

— Почему?

Он посмотрел прямо. — Потому что я хочу, чтобы вы были здесь только если сами хотите.

Мирель почувствовала тепло.

Через два месяца они поссорились снова.

По глупости.

Рейвен пропустил ужин и не прислал записку, потому что срочно вызвали на освобождение человека от проклятия. Мирель ждала три часа, вспоминала двадцать лет ожиданий Адриана и к его возвращению была настолько зла, что даже Лина ушла на кухню заранее.

— Можно было прислать мальчишку! — кричала Мирель.

— Был занят!

— Три часа?

— Да!

— Ненавижу это!

Рейвен остановился.

— Меня или ожидание?

Она замерла.

Вот.

Старый страх.

— Ожидание.

Он выдохнул.

— Хорошо.

— Не хорошо!

— Я понял.

— И?

— В следующий раз пришлю.

— Всё?

— Что ещё?

Мирель почувствовала почти комическое раздражение. — Вы могли бы хотя бы защищаться хуже.

— Постараюсь.

Он действительно начал присылать.

Не всегда.

Один раз забыл.

Мирель снова злилась.

Но теперь ссора не означала разрушение отношений.

Вот что оказалось новым.

Можно спорить.

Можно уйти в другую комнату.

Можно не разговаривать час.

И потом вернуться.

Никто не исчезает.

Никто не использует сердце, чтобы сделать другого спокойнее.

Через три месяца после смерти Адриана Мирель впервые проснулась и не подумала о нём сразу.

Поняла только за завтраком.

Сидела с яблочным пирогом, читала письмо Терезы и вдруг замерла.

Первой мыслью утром был дождь.

Потом холод.

Потом что Рейвен обещал приехать вечером.

И только теперь — Адриан.

Мирель почувствовала вину.

Настолько сильную, что положила вилку.

Лина заметила.

— Что?

— Я утром не вспомнила его.

Горничная пожала плечами. — Хорошо.

— Как это может быть хорошо?

— Вы живы.

Мирель закрыла глаза.

Сердце ударило внутри.

Да.

Жива.

Не обязана каждое утро доказывать двадцатилетнюю любовь памятью о мёртвом.

Через четыре месяца она поехала одна на несколько дней в маленький город к северу от столицы.

Просто проверить.

Не потому, что нужно было по делам.

Не к родственникам.

Не с Рейвеном.

Лина осталась дома.

Мирель села в карету, проехала дальше старой границы, где когда-то началось удушье, и ждала.

Ничего.

Ещё час.

Ничего.

Два.

Сердце билось.

Её.

На постоялом дворе она вышла, заказала слишком сладкий чай, который не понравился, купила уродливую синюю шаль и через десять минут пожалела.

Потом засмеялась.

Свобода включала плохие покупки.

Вернувшись через три дня, обнаружила Рейвена на крыльце.

Он не сказал, что волновался.

Но Мирель увидела.

— Вы здесь давно?

— Нет.

Лина из окна крикнула: — Два часа!

Рейвен закрыл глаза.

Мирель рассмеялась.

— Скучали?

— Немного.

— Лжец.

— Очень.

Вот так простые слова постепенно становились легче.

Через пять месяцев сердце почти перестало болеть.

Лекарь сказал, что тело окончательно приняло его обратно.

Мирель стояла перед зеркалом, ладонь на груди, и пыталась понять, стала ли другой.

Да.

И нет.

Она всё ещё любила порядок.

Всё ещё раздражалась, когда слуги плохо вели счета.

Всё ещё боялась грозы ночью, хотя никому не рассказывала.

Любила яблочный пирог.

Ненавидела слишком сладкий чай.

Начала снова играть.

Один раз купила зелёное платье ещё ярче прежнего и потом сама решила, что оно действительно делает кожу бледной.

Адриан был прав.

Это почему-то не заставило отказаться от цвета.

Она просто добавила тёмную шаль.

В усыпальнице тем временем осталось всё меньше ковчегов.

Не ноль.

И это было важно.

Некоторые женщины так и не решили.

Некоторые ждали.

Одна умерла до возвращения, но успела завещать похоронить сердце вместе с собой, а не оставить семье.

Это тоже стало выбором.

Рейвен постепенно вернулся к работе.

Мирель боялась.

Не перестала.

Каждый раз, когда он уходил на разрыв связи, внутри всё сжималось. Но теперь он рассказывал, насколько опасно. Иногда отказывался.

Первый раз Мирель даже не поверила.

— Вы отказались?

— Да.

— Почему?

— Слишком сильная связь. Один не справлюсь.

Она смотрела.

— И что теперь?

— Ищу второй способ.

— Не полезли просто попробовать?

Рейвен раздражённо посмотрел. — Я умею учиться.

Мирель улыбнулась.

— Очень медленно.

— Зато основательно.

В шестой месяц она решила ехать к морю.

Не после долгого разговора.

Просто однажды утром увидела карту на столе.

Ларенские бухты.

Те самые.

Провела пальцем по дороге.

И поняла: пора.

Не чтобы доказать что-то Адриану.

Не выполнить обещание юной себе.

Не сбежать от прошлого.

Просто потому что хочет увидеть синюю воду.

Лина, услышав, сразу спросила:

— Когда едем?

Мирель замерла.

— Ты хочешь?

— Конечно.

Она задумалась.

Почему-то всё время представляла эту поездку одна.

Вот важная проверка.

Но свобода не требовала одиночества.

— Едем.

Лина просияла.

Потом добавила: — А Рейвен?

Мирель почувствовала, как сердце ударило чуть быстрее.

— Не знаю.

— Спросите.

— А если согласится?

Лина посмотрела с выражением усталости. — Тогда, вероятно, поедет.

— Я хочу понять, не превращу ли поездку в…

— Господи.

— Что?

— Иногда вы думаете слишком много.

Мирель обиделась.

Потом признала, что возможно.

Но Рейвен узнал раньше.

Лианна.

Конечно.

Она приехала вечером с огромной ракушкой в руках.

— Вот.

Мирель уставилась. — Откуда?

— Купила.

— Я обещала привезти.

— Тогда привезёшь вторую.

Лианна поставила ракушку на стол.

Она была действительно огромной и очень глупой.

— Управляющий ненавидит.

— Отлично.

— Когда едешь?

— Через две недели.

— С палачом?

Мирель вздохнула. — Почему все спрашивают?

— Потому что интересно.

— Не решила.

Лианна посмотрела внимательно. — Хочешь?

Мирель задумалась.

Вот ответ.

— Да.

— Тогда в чём проблема?

— Я хотела, чтобы море было моим.

Лианна фыркнула. — А если он поедет, оно станет его?

Мирель замолчала.

— Вот именно.

Пожилая женщина взяла кусок пирога.

— Ты слишком долго училась не принадлежать мужчинам и теперь иногда путаешь это с тем, что нельзя хотеть мужчину рядом.

Мирель почувствовала удар.

— Вы тоже слишком умная после сердца.

— Невыносимо, да?

— Очень.

— Привыкай.

Рейвен пришёл провожать утром отъезда.

Не с чемоданом.

Вот что сразу заметила Мирель.

Он стоял возле кареты в обычном тёмном плаще, без официального знака, держал маленький свёрток и выглядел человеком, который действительно собирается сказать «хорошей дороги» и уйти.

Лина уже устроилась внутри.

Багаж закрепляли.

Мирель подошла.

— Вы без вещей.

— Да.

— Почему?

Рейвен поднял бровь. — Вы едете.

— Знаю.

— Я пришёл проводить.

Она почувствовала странное разочарование.

— И всё?

— А что ещё?

Мирель почти рассмеялась.

Какой ужасный человек.

— Ничего.

Рейвен посмотрел внимательнее. — Вы хотели, чтобы я поехал?

Вот.

Опять просто.

Мирель могла обидеться, что сам не догадался.

Могла решить, что если он не предложил, значит, не хочет.

Старые игры.

Нет.

— Да.

Он замер.

— Правда?

— Да.

— Почему не сказали?

— Думала.

— Опасное занятие.

Мирель улыбнулась.

— Я хотела сначала понять, не зову ли вас потому, что боюсь ехать одна.

— И?

— Не боюсь.

— Хорошо.

— Не потому, что мне нужен человек, который следит за сердцем.

Рейвен посмотрел на её грудь.

— Оно справляется.

— Да.

— Тогда?

Мирель почувствовала, как внутри появляется лёгкое волнение.

Не страх.

— Потому что хочу видеть море с вами.

Он молчал.

Мирель продолжила: — Не всё путешествие. Не каждую минуту. Возможно, я захочу утром гулять одна. Или уехать в соседний город без вас. Или поссоримся на второй день.

— Скорее на первый.

— Возможно.

Он улыбнулся.

— Но я хочу, чтобы вы были рядом.

Рейвен посмотрел на карету.

— У меня нет вещей.

— Можно купить.

— Очень плохой план.

— У меня деньги.

— Ещё хуже.

Мирель рассмеялась.

— Так поедете?

Он задумался.

Специально.

Она видела.

— Не мучайте.

— Я имею право решать.

Мирель прищурилась. — Ненавижу, когда вы используете мои слова.

— Очень полезные.

Пауза.

Потом он кивнул.

— Поеду.

Сердце Мирель ударило сильнее.

— Хорошо.

— Но мне правда нужны хотя бы две рубашки.

Лина высунулась из кареты. — На следующей улице лавка!

Рейвен закрыл глаза.

— Вы всё слышите?

— Всегда.

Мирель смеялась, пока не заболел живот.

Через час они действительно выехали.

Рейвен купил маленькую дорожную сумку, две рубашки, щётку, ужасно дорогие перчатки, которые Мирель заставила вернуть, и дешёвый плащ, который оказался лучше его старого. Лина всю дорогу до первой станции рассказывала, что мужчина совершенно не умеет собираться.

Мирель сидела у окна.

Столица осталась позади.

Потом исчезли родовые земли Эртейнов.

Потом старый поворот к Лирену.

Дорога шла дальше.

Она знала место, где когда-то началась боль.

Узнала по холму.

Несколько месяцев назад здесь Мирель задыхалась, вцепившись в сиденье, пока невидимая нить тянула назад к усыпальнице.

Теперь карета проехала.

Ничего.

Мирель положила ладонь на грудь.

Удар.

Ещё.

Рейвен заметил.

— Всё хорошо?

Она посмотрела.

— Да.

— Уверены?

— Да.

— Тогда почему плачете?

Мирель только сейчас почувствовала слёзы.

— Потому что мы уже дальше.

Рейвен посмотрел назад.

Потом понял.

Ничего не сказал.

Просто положил руку на сиденье между ними.

Не на её ладонь.

Рядом.

Мирель сама переплела пальцы.

Так было правильно.

За окном дорога уходила на юг.

Впереди было несколько недель пути.

Постоялые дворы.

Плохая еда.

Возможно, ссоры.

Дождь.

Горы.

А потом море.

Мирель не знала, что будет после.

Вернётся ли в свой дом.

Поживёт ли когда-нибудь с Рейвеном.

Захочет ли снова выйти замуж.

Будет ли он вообще хотеть.

Нужно ли это обоим.

Впервые незнание не казалось дырой, которую необходимо срочно заполнить чужим решением.

Можно просто ехать.

Лина задремала в углу.

Рейвен смотрел в окно.

Мирель чувствовала его руку.

Через некоторое время спросила:

— Вы ведь были уверены, что я должна поехать одна?

Он повернулся. — Не должна.

— Но думали, что полезно.

— Возможно.

— И поэтому пришли без вещей.

— Да.

Она прищурилась. — То есть опять решили, что для меня лучше.

Рейвен замер.

Потом поморщился.

— Кажется.

Мирель начала смеяться.

Он тоже.

— Ничему не учитесь, — сказала она.

— Медленно.

— Очень.

— Но поехал же.

— Потому что я попросила.

— Именно.

Мирель улыбнулась.

Вот и вся разница.

Не безошибочность.

Не идеальный мужчина, который всегда понимает свободу лучше остальных.

Просто человек, способный услышать «я хочу иначе» и не превращать своё представление о правильном в закон.

Она снова посмотрела на дорогу.

Сердце билось.

Иногда быстрее.

Иногда спокойно.

Иногда болело после долгой тряски.

Обычное сердце.

Не символ.

Не клятва.

Не чужое бессмертие.

Часть тела, которая может однажды заболеть, состариться и остановиться по своей естественной причине.

Мирель неожиданно подумала, что это и есть самое большое счастье.

Не вечность.

Срок.

Собственный.

Она положила голову Рейвену на плечо.

Он сразу напрягся.

— Больно?

— Нет.

— Рана?

— Уже нет.

— Тогда что?

— Ничего.

— Вы ужасно плохо врёте.

Рейвен улыбнулся.

— Просто привыкаю.

— К чему?

Он посмотрел на неё.

— Что кто-то рядом не потому, что связан.

Мирель почувствовала тепло.

— Я тоже.

Карета качнулась.

Впереди показался первый дорожный знак на юг.

Мирель закрыла глаза на несколько секунд.

Не чтобы представить море.

Оно всё равно окажется другим, чем в мечтах.

Наверное, вода будет холоднее.

Города грязнее.

Рыба действительно везде.

Рейвен обязательно испортит первое красивое описание каким-нибудь замечанием о запахе.

И это прекрасно.

Потому что настоящая жизнь не обязана соответствовать пророчеству, свадебной клятве или мечте восемнадцатилетней девушки.

Достаточно, чтобы она принадлежала тому, кто её проживает.

Мирель открыла глаза, сильнее сжала пальцы Рейвена и посмотрела вперёд.

На дорогу, которая больше не обрывалась у границы чужой усыпальницы.

На мужчину рядом, которого можно любить, не владея им.

На собственное будущее, которое впервые никто не видел заранее.

И на жизнь, внутри которой её сердце наконец билось там, где всегда должно было быть.