Рождество 1997 года Марина встречала одна, в Петербурге. Если говорить точно, даже не встречала, а проспала ставший недавно общероссийским праздник, вернувшись с очередного дежурства в больнице. Ее разбудил настойчивый телефонный звонок…
– Ну что, лапочка? – прошипело в трубке. – Квартирка понравилась? Пора уж сказать, когда спортом займешься…
И смешок. Такой гаденький, как бы шепотком. Скорее не смешок, а ласковое покряхтывание какое-то, словно на унитазе газетку читает.
– Вы понимаете, – безнадежно пролепетала Марина, – я соберу деньги. Отдам. Правда. Я же не знала… Ну, пожалуйста…
Голос стал больше напоминать змеиный шип:
– Ты что, не поняла, тварь? Тебе же ясно сказано было: сегодня – «стрелка». Теперь должок вырос на двадцать процентов. Братва время потеряла, волновались зря, мерзли на улице. Что молчишь, падаль, ушки детские ждешь в посылочке?..
– Господи, а ребенок-то тут при чем? – Губы уже устали дергаться, и слезы начали размазывать тушь по лицу. – Ну что же делать, как объяснить этому Змеенышу, что доллары проклятые я ему отдам? Потом сразу же назад, в Луганск, уеду. И занять-то денег не у кого. Только бы комнату эту несчастную продать побыстрее. Ну, неделю хотя бы. А он еще про проценты какие-то. Кто же столько денег за окна во двор-колодец выложит? Все. Скажу «нет» и трубку брошу. А сама – в РУБОП. Сейчас же. Немедленно…
«Змееныш» будто бы угадал мысли Марины:
– К братцу своему ментов приставишь в детский садик, чтоб ножки не повыдергивали? Да пока питерские с Луганском договорятся – НАТО до Китая расширится. Или в РУБОП сама жить побежишь? Кх-кх-кх. Думаешь, поезда в Хохляндию по расписанию ходят? Рискни.
Гадючье шипение снова стало напоминать ласковый шипик змееныша, видимо, он все-таки услышал своей маленькой головкой Маринины всхлипывания и вовремя сообразил, что пора менять пластинку:
– Ты лучше подумай: ну, что от тебя требуется? Все тихо, спокойно. Один раз вспомнишь свои соревнования, и все.
А мы тебе на приданое денежек подкинем и на кроватку мягкую, чтобы спала слаще. Ты же умная, лапочка…
«Так теперь он решил по-хорошему все-таки. Но мне-то от этого не легче. – Марина, сжавшись на стуле, в очередной раз вытерла глаза и нос полой халатика. – Куда деваться? Все равно достанут. И брата, хотя он сейчас далеко, под Луганском, и меня. Что я, дура какая-то, газет не читаю? И бежать некуда: пока я в плацкартном на Украину поеду, меня уже двадцать раз какая-нибудь мразь найдет. Ну за что же?.. А комнату эту паршивую даже с помощью Катьки не продать будет, все равно еще какой-нибудь «счетчик» придумают. Ну хоть бы еще немного времени дал. Ну, хоть что-нибудь придумать… Им же не баксы те проклятые нужны. Я нужна. Я? Почему я?..»
Шип «Змееныша» прервал размышления:
– Последний раз спрашиваю: согласна? Считаю до трех: раз! Два!..
– Да, да, да! Отстаньте от меня! Завтра я приду. Завтра. Слышите?! Завтра! Куда сказали! Только отстаньте!
Бах! Трубка полетела на многострадальный коммунальный телефон, а Марина, уже не сдерживаясь, разрыдалась прямо на стуле. Хорошо, что Анны Петровны нет дома, а то бы опять со своим сочувствием полезла:
– Что, девонька? Опять злыдень-муж звонит? Да пошли ты его подальше.
Какой уж тут муж? Если бы хоть кому-нибудь можно было все рассказать. Хоть кому-нибудь!..
Марина кое-как добралась до комнаты. Своей, за которую теперь неизвестно как расплачиваться. Добралась. И без сил ничком упала на продавленный диван…
В конце прошлого года ей наконец-то улыбнулась удача: В булочной, у подоконника, на котором она запихивала половинку буханки хлеба в полиэтиленовый пакет, Марина заметила на полу одинокую бумажку. Десять тысяч! Еще не веря в свою счастливую звезду, Марина сначала попыталась отодвинуть червонец ногой поближе к стене, подальше от чужих глаз. Потом как бы задумчиво посмотрела по сторонам и, убедившись, что никто не бегает по булочной, как охотничья собака, рассматривая пятнышки на полу, нагнулась и быстро спрятала в карман заветную купюру.
«Уф! Теперь хоть молока куплю, а то хоть на панель иди – никак до получки не дотянуть».
Декабрьское утро, когда по еще не растоптанному снегу Кузнечного переулка Марина возвращалась домой с ночного дежурства в больнице, перестало казаться столь холодным и хмурым. В большинстве окон уже горел свет, обнажая унылую нищету коммуналок – стеклянные банки и грязные коробки на подоконниках, чахлые столетники, допотопную посуду, коврики с оленями…
Марина прибавила шаг. Поскорее бы проскочить место, где в этот час кто только ни болтается. Грязные, растрепанные старухи, небритые продавцы с Кузнечного рынка, как раз вываливающиеся на тротуар, дабы перекладывать и пересчитывать свои ящики и мешки. Неожиданно Марина споткнулась и едва не растянулась, оступившись с поребрика, но какой-то подвыпивший парень в ушанке, блеснув золотой фиксой, подхватил ее под руку.
– Гы… – довольно хмыкнул парень, сочтя подножку верхом остроумия.
– Идиот! – Марина выдернула руку.
Разозлившись, парень вцепился в рукав пальто и рванул на себя.
– Ну, ты, овца! Поговори мне!..
Марина взглянула на копошащихся у стены в своей поклаже людей. Они даже и не обернулись в их сторону, им и дела не было ни до нее самой, ни до этого расшалившегося земляка. Только бесформенная женщина в толстом платке и коротком пальто что-то прошамкала парню, тряся ладонью в ее сторону. Тот, однако, не отцеплялся.
– Ну-ну. Овца, говоришь?
Положив руки на плечи парня, девушка вдруг резко толкнула его к обшарпанному ларьку. Не ожидая такого развития событий, завсегдатай рынка запнулся о валявшийся пустой ящик и с шумом плюхнулся на него сверху. Женщина сипло рассмеялась.
Марина не стала задерживаться и побежала, увязая в снегу. Мимо рынка, мимо дома Достоевского… Обернувшись, убедилась, что за ней никто не гонится. «Вообще-то рискованно выделывать такие штучки, – подумала она, переводя дыхание. – Что гласит первое правило безопасного поведения? Не провоцируй нападение и не зли преступника, смирись и исполни роль жертвы – без тех эксцессов, что способны повлечь за собою непредсказуемое…»
«Блистательный Петербург, сударыня», – пробормотала Марина, минуя угловой дом Федора Михайловича. Бедные соблазненные сиротки, убийцы в подворотнях, фиглярствующие актеры, развратные старички – долгоиграющий сериал, вид на который почтенный писатель и имел из своих окон. Вечный сериал с эпизодической ролью, отведенной Марине.
Ей надо было на Свечной. Днем путь до этого нового пристанища, которое она нашла у подружки в коммуналке, был короток, дворами. В темноте на такой маршрут решаться не стоило. Все эти ближние к Лиговке кварталы имели давнюю и прочную репутацию одного из самых опасных мест в городе.
Подружка Катька сказала, что недавно выгнала очередного бой-френда, и, опасаясь оставаться дома одна, согласилась, чтобы Марина пожила у нее, тем более что у и самой Марины возникли серьезные проблемы с жильем.
– Ты представляешь, – жаловалась Катька, когда подружка перевезла к ней нехитрый скарб, – ну, не могла я больше так жить. Гришка, гад, ни копейки не давал, все говорил, что с долгами рассчитывается, да на работе денег не платят. Как же, не платят! Я тут, как бы между прочим, спросила Гришаниного сослуживца: «Говорят, вас поздравить можно с прибавкой жалованья?» А он в ответ: «Ну, не то чтобы очень, другим вообще не платят, а нам с Гришей по пол-оклада довесили»… Я не стала даже уточнять, сколько же и когда им довесили – все равно соврет что-нибудь, а потом еще орать начнет вроде: «Где мое покушать»? А ты денег на покушать дал? Ах, на дне рождения был? А там что, не кормят?..
Марина честно выслушивала Катькины жалобы на жизнь и с сожалением понимала, что теперь ей придется это делать, судя по всему, ежедневно. Впрочем, другого выхода пока не было. Еще хорошо, что вчера Катька заступила на суточное дежурство и можно будет спокойно отоспаться…
Марина грустно вздохнула, входя в парадную: ну вот, еще и лампочку кто-то разбил.
Нет, парадная, конечно, могла быть и хуже. Например, у ближайшей трамвайной остановки. Так, что в подъезд зайдешь, что в общественный туалет – та же картина: вонь и какой-нибудь ханыга облеванный дрыхнет. А у Марины, хоть и в глубине двора, и лестница крутая, зато посторонних не так много, одни черные ходы на лестнице. И только из Катькиной коммуналки единственный выход, которым постоянно пользуются.
Марина, подойдя к двери, поковыряла в ней ключом и попыталась войти в квартиру. Двери что-то мешало внизу. Узкая полоска света, пробившаяся из прихожей, высветила чужие ноги.
– Ну вот, все-таки сглазила, и под моими дверьми спальню устроили. Неужто кто из соседей пытался вернуться домой, да так нажрался, что до комнаты не дополз? Нет, жилье надо искать все-таки другое. Марина открыла дверь пошире, с усилием отодвинув ею ноги лежащего, забросила в прихожую авоську с хлебом и молоком и выглянула на площадку.
– Ну, посмотрим, кого принесла нелегкая.
Пьяных Марина не боялась. Знала: эти безобидны, пока спят. Другое дело, когда еще не наклюкался до чертиков, но уже ничего не соображает, считает себя самым умным, сильным и неотразимым.
…Еще, когда она только устроилась на работу в больницу, туда однажды прибежал один такой в окровавленных штанах. Обливаясь слезами и вмиг заполнив луково-водочным перегаром весь приемный покой, он что-то невразумительно орал, тыча в лицо дежурному травматологу некий комочек, напоминавший фаланги ампутированного пальца. А потом вдруг потерял сознание.
Травматолог понял все раньше остальных, Марину оставили в приемном покое, а хлопца на носилках укатили в операционную.
Выяснилось, что в этот и два предыдущих дня он обмывал с друзьями очередную зарплату. Потом друзья, подустав, захрапели вокруг стола. Бедолага же оказался более стойким и пошел объяснять свои достоинства соседке. Та не оценила их прелестей и довольно резко объяснила непрошеному гостю, куда ему следует идти. Разгоряченный паленой водкой герой одной рукой схватил соседку за волосы, другой – кухонный нож, лежавший рядом на столе, и, приставив острие клинка к горлу непонятливой соседки, потребовал, чтобы она немедленно занялась оральным сексом.
Что думала в эти минуты соседка, Марина так и не узнала. Точно было известно лишь одно: остатки откушенного мужского достоинства были предъявлены дежурному травматологу, который, к сожалению, не был специалистом в области микрохирургии и поставил другие цели: вывести больного из шока, остановить кровотечение и хоть немного успеть выспаться перед завтрашним обходом…
Марина, дернув за плечо, попыталась перевернуть алкаша с бока на спину, чтобы посмотреть на его физиономию (какой-никакой, а если сосед, то нечего ему валяться на холодной лестнице, пусть лучше в прихожей в себя приходит). Но мужик показался каким-то странным: не бормотал недовольно и невразумительно, не храпел. Этого человека, похожего на бомжа, она видела впервые.
«Слава богу, не наш». Марина хлопнула мужика по щеке. Ноль эффекта, только голова безвольно откинулась в сторону. Звякнула, покатившись, валявшаяся поблизости склянка от бормотухи.
«Совсем обнаглели, пьют прямо под дверями». Марина отпихнула ногой флакон, вроде как от «Красной шапочки» и кусок газеты с хлебной горбушкой, а затем наклонилась пониже, чтобы все-таки выяснить, в какой степени перепития находится бомж. Она приподняла верхнее веко лежащего. И вдруг поняла, что бомж никогда больше не доберется до своего прибежища, не протрезвеет. Потому что он уже как минимум час мертв.
Хотя во время работы в травматологии Марина насмотрелась всякого и даже будто бы привыкла к чужой смерти, но все равно видеть ее всегда неприятно.
Надо хоть милицию вызвать, чтобы не валялся покойник весь день. Марина огляделась, будто хотела спросить совета у кого-то, стоящего рядом. И тут снова обратила внимание на пакет. Наверное, он был наполнен снедью: сверху рядом с пластиковым стаканчиком из-под колы выглядывали пара морковин и, похоже, помидоры.
«Вот жил человек, бомжевал, дрянь всякую хлестал, а продуктами запасся. Ему они все равно ни к чему, а я, может, хоть салат какой-нибудь сделаю». Марина выбросила стаканчик в лестничный пролет, решительно взяла пакет, вошла в квартиру, заперла дверь и позвонила в милицию, придав голосу недовольную интонацию: «Там какой-то человек на лестнице валяется. Нет, больше мне делать нечего… не знаю, что с ним, не подходила. Похоже, что пьяный»…
…Катьки, как и следовало ожидать, дома не оказалось. Соседи еще спали. Пока никто не мешал, Марина решила заняться хозяйством, чтобы вечером не мучиться с ужином. Она пошла на кухню готовить с учетом того, что бог послал в виде бомжатских продуктов. На какой-то миг подумала, что, наверное, поступила не очень хорошо, позарившись на чужой пакет, но затем махнула рукой: алкашу теперь все равно, мне готовить не из чего, а овощи иначе пропали бы.
Она выглянула в давно не мытое окно кухни. На улице кружились большие белые хлопья, тихо укутывая засиженный голубями подоконник, и весь серый двор-колодец с его обшарпанными стенами.
Марине вдруг стало очень жалко себя, и на глаза навернулись слезы. А воспоминания последних лет уже мелькали, словно кадры забытого кино…
Тогда по телевизору передавали грустный фильм. Но сеанс был прерван появлением матери.
– Мариша, я должна познакомить тебя со Станиславом Трофимовичем. Это очень порядочный человек, – продекламировала мама так выразительно, что дочка все поняла. Комментариев не требовалось.
Прежде мать ее ни с кем не знакомила. Время от времени у нее появлялись-таки друзья-мужчины, но в дом к Войцеховским – маленькой семье, состоящей из Анны Леопольдовны, учительницы русского языка и литературы, давным-давно разведенной женщины, и ее дочери-школьницы Маришки, – они не заглядывали. Анна Леопольдовна всегда боялась причинить психологическую травму ребенку, как сама говорила подругам. Она искренне желала быть идеальной и безупречной матерью, не дающей дочери повода для сомнений в своей нравственности.
Отношения в семье трудно было назвать искренними и открытыми. Точнее, они были просто фальшивыми: Анна Леопольдовна скрывала от дочери абсолютно все, вплоть до ее происхождения. Когда в положенный период любознательного детского возраста Мариша задала вопрос о своем отце, мать поджала губы и заявила, что имя этого человека недостойно даже произнесения.
– Мам, а как же тогда быть с моим отчеством Андреевна? Его что, тоже нельзя называть вслух, а?
– Я повторяю. – Анна Леопольдовна, не отреагировала на сарказм. – Твой отец был недостойный человек. Надеюсь, что ты не пойдешь в него.
– Слушай, а если он был таким недостойным, нафига ты меня от него родила?
– Перестань говорить такие вещи своей матери! – Анна Леопольдовна перешла ни визгливый учительский крик. – Я и так пожертвовала собою ради тебя, ночей не спала, когда ты родилась, сколько я с тобою натерпелась!
– Отстань ты со своею жертвенностью! – принялась кричать уже и Марина. – Да ты невыносима со своими упреками: родила, не спала, пеленки стирала. Никто не заставлял!
После нескольких таких стычек они обе окончательно поставили крест на задушевных разговорах.
Назойливая жертвенность матери была ужасной чертой ее характера. Поэтому, когда после летних каникул перед седьмым классом Анна Леопольдовна со значением сообщила о каком-то очень порядочном человеке, особо отчетливо выговаривая слово «очень», Марина испытала небывалое облегчение: наконец-то мать перестанет врать и изображать из себя нечто исключительное. Наконец она нашла кого-то, достойного своей высокой нравственности.
Мать, смущаясь (это было просто невероятно!), добавила, что Станислав Трофимович работает военруком в их школе (Маришу она из педагогических соображений в свою школу не отдала), но вообще-то у него, только что вышедшего в отставку из неких органов, есть шансы на другие перспективы и он их непременно реализует.
В назначенный день Станислав Трофимович заявился знакомиться с дочерью невесты. В квартиру вошел полноватый сорокалетний дядька с висячими усами не совсем симметричной длины и маленькой, какой-то плюшевой головой, складчатой на затылке. Примечательной особенностью этой головы было то, что она вращалась едва ли не вокруг своей оси, оставляя при этом неподвижной шею. К разочарованию Марины, весь вид жениха свидетельствовал не столько о его гениальности, сколько о железном медицинском алиби, так определила она для себя. Выпятив грудь и втянув живот, жених с заблестевшими глазами стал озирать свой будущий дом.
Марина невольно фыркнула, представив, как стоит такое чучело посреди класса. Можно догадаться, что говорят по поводу матери и военрука в той школе… Жених недовольно посмотрел на смешливую девчонку.
Они сели за стол. За праздничным обедом гость наводил тоску. Он ел, склонясь над тарелкой и озираясь по сторонам, почему-то очень торопливо, роняя крошки изо рта…
Распаренный едой, Станислав Трофимович откинулся на стуле. Закатал рукава рубашки вместе с желтоватым, плохо простиранным нижним бельем. Марина едва не прыснула: гость был безупречен в своем казарменном стиле. Фуражка, положенная рядом на пустой стул, портфель в ногах, белье с начесом в теплый день бабьего лета – блеск! Прямо-таки человек в армейском футляре, констатировала она про себя.
…Расположение падчерицы Станислав Трофимович пытался завоевывать веселыми историями из курсантской юности во Львовском военно-политическом училище. Истории получались долгими, с обильным перечислением имен и званий сокурсников. Порой Станислав Трофимович переходил на рассказы о своем детстве, и все они были связаны с набегами на колхозные бахчи или на сады соседей. Детские воспоминания мужа заставляли страдать Анну Леопольдовну и вскоре попали под суровый запрет. Выпив, отчим впадал в рассуждения о славном казацком прошлом своей семьи. Но и этот аспект также не находил отклика в душе Анны Леопольдовны – польки, гордой происхождением из якобы знатной семьи города Лемберга, то есть Львова. Марине, конечно, тоже были милы те воспоминания о старом Лемберге, но он был слишком далек от ее родного Луганска…
У Станислава Трофимовича были свои представления о семейной жизни. Поэтому вскоре в их доме установился неистребимый тяжелый запах борща с пережаренным салом. Впрочем, это можно было пережить, как и казарменные экскурсы в прошлое. Невыносимыми были три вещи: скрип кровати в спальне молодоженов, линялые кальсонные рубахи, в которых военрук по вечерам усаживался хлебать свой борщ с рюмкой водки, и тот тяжелый взгляд, которым отчим разглядывал Марину. К двенадцати годам Марина выглядела далеко уже не хрупкой девчушкой…
Выпив, Станислав Трофимович, обычно нудный и пресный, резко оживлялся, начинал что-то быстро рассказывать, но, не докончив фразу, тут же перескакивал на другую тему. Веселье сменялось раздражительностью, и они вместе с Анной Леопольдовной принимались перебирать какие-то конфликты с завучем и директором. Марина, кажется, начинала понимать, что же объединило простецкого военрука и ее высокодуховную мать. Повышенная требовательность и критичность Анны Леопольдовны нашли наконец благодарный отклик.
Чтобы сделать приятное матери и поднять авторитет тусклого Станислава Трофимовича, Марина согласилась ходить на его занятия по стрельбе, которые он вел в одном из спортклубов…
…Марина подумала, что, наверное, поступила не очень хорошо, позарившись на чужой пакет, но затем махнула рукой: алкашу теперь все равно, мне готовить не из чего, а овощи иначе пропали бы.
В пакете оказалась морковь, несколько слегка помятых помидоров, под ними – полкочана капусты и довольно приличный картофель.
«Неужели где-нибудь на рынке навыпрашивал? А впрочем, все равно». Марина раскладывала содержимое пакета по кучкам. В самом низу пакета она заметила сверток из газеты, машинально развернула его и застыла на месте: в свертке лежала пачка денег, а с каждой из купюр мудро взирал протрет Франклина…
Она еще раз пересчитала деньги: пятьдесят хрустящих стодолларовых купюр. Еще никогда она не была так богата. Можно решить все проблемы: вырваться из опостылевшей квартиры, купить маленькую, но зато свою комнатку, потом перевезти туда брата Петеньку и забыть, как кошмар, прошлую жизнь. Все забыть…
Марина не пыталась рразобраться, откуда у бомжа такие деньги, почему сверток был засыпан овощами – какая разница? Все равно никто не узнает, где она сумела раздобыть доллары. А любое риелторское агентство сумеет подобрать комнатку попроще.
Со временем можно будет прикупить недорогую мебель, но главное, чтобы была своя крыша над головой, свой дом, чтобы не слушать постоянные дрязги соседей и стенания Катьки. Вообще-то Катька добрая. Она – единственная подружка Марины в городе, который так и не стал за эти годы родным никому из них. Но только жить с ней вместе все равно тяжело…
Полдня Марина потратила на беготню по риелторским агентствам и в конце концов ей улыбнулась удача: какой-то клиент срочно продавал комнату. Судя по описаниям, именно такую, которая была нужна.
Марина думала, как бы сказать Катьке, что переедет от нее, и как бы объяснить, где достала деньги. Но ничего путного в голову не приходило. В результате она что-то наплела про подвернувшегося спонсора. Катька, кажется, не очень-то поверила, но промолчала о своих сомнениях, лишь заметив: «Ты уже взрослая девочка, поступай как знаешь»…
Тоненькая, как утренняя корочка льда на осенней луже, ложь, родившись однажды, далеко не всегда тает к вечеру. И Катькина настоящая жизнь была для Марины лишь иллюзией правды. Хотя именно после сегодняшнего дня эта жизнь могла измениться…
Для всех старых знакомых Катерина работала в системе медицинского обслуживания. Но никто не знал, чем она занимается на самом деле. Сначала она действительно трудилась в той же клинике, что Марина. Потом, сославшись на якобы выгодное предложение, уволилась и говорила всем, что устроилась в какой-то санаторий под Питером. Только никакого санатория не было…
Катя уже привыкла к своей ежевечерней работе и научилась находить клиентов почти сразу. Вчера вечером ее после пятиминутного ожидания подцепил симпатичный парнишка с физиономией, напоминающей рекламу модного средства от прыщей.
– Привет, топ-модель. – Он как бы приценивался. – Вечер свободен?
– И вечер, и ночер, – улыбнулась Катя. – Хочешь чего-нибудь предложить?
Стильный парнишка достал бумажку в сто баксов, хрустнул ею, будто раздавил насекомое, и сунул обратно в карман.
Катя любила, когда клиенты не рассусоливали, а сразу переходили к главному. Если человеку нужно просто поболтать с бабой, то в кафе можно затащить и десятиклассницу. Тот же, кто решил заснуть не один, должен найти ту, знающую, как сделать ночь памятной надолго.
Пару минут спустя Виталик (так представился новый знакомый) уже вел машину, болтая о том, как он сегодня устал и очень хочет отдохнуть.
Отъехали они недалеко. Остановившись на Моховой, Виталик небрежно захлопнул машину, и они вошли в подъезд.
– Может, шампанского купим? – предложила Катя.
– Все там есть. И вино, и кино. А еще киндер-сюрприз.
Квартира была на первом этаже, поэтому у Кати не было времени спросить Виталика или погадать самой: что за «киндер-сюрприз» он ей приготовил.
Дверь в квартиру оказалась не заперта, что удивило Катю. Они вошли в темный коридор. Девушка хотела зажечь свет, но Виталик сам снял с нее куртку, повесил, потом взял ее за руку и они, сделав несколько шагов, оказались в большой комнате.
– Крекс, фекс, пекс! – крикнул Виталий и включил свет.
Комната была огромной, с примитивной меблировкой: несколько стульев, тумбочка для телевизора, журнальный столик, уставленный полупустыми бутылками, и диван. На диване сидели четверо парней. Такие рожи отверг бы самый невзыскательный рекламный агент.
– У нас, Катя, сегодня мальчишник, – заявил Виталий, – я с пацанами решил вспомнить, как по подъездам развлекался. Так что выбирай, с кем будешь после меня.
Катерина отлично понимала, как поступают дуры, попавшие в такую ситуацию: захлебнуться истерикой и слюной: «Мы так не договаривались, пустите!» Если пьяные мальчики хотят поиграть в групповуху, то их не отговорить. Но сдаваться нельзя: из-под таких парнокопытных можно живой и не вылезти.
– Конечно, выберу. Только сначала выпить надо.
– Садись, деваха. На трамвае кататься надо с заправкой, – хохотнул один.
Катя спокойно села на диван, будто своя квартира. Ей налили полстакана «клубники на коньяке». Глотнув залпом почти всю гадость, она, закашлявшись, вылила себе на чулки рассол из-под импортной сельди.
– Ребята, я умыться должна. Где здесь ванная?
– Так оботрешься, – гоготнул один из парней, но второй, икая, шепнул ему на ухо: – Ты ее такой, что ли, лапать будешь?
Катя выбралась в коридор. Сзади брел Виталик. Он показал ей, куда войти, как зажечь свет и остался в коридоре.
«Три минуты я выиграла. В комнату возвращаться нельзя. Значит, сейчас».
Катя быстро замыла чулки, но от них разило по-прежнему. Она сняла с полки дезодорант и несколько секунд пфыкала им на жирное пятно. Потом, не поставив баллон на полку, вышла в коридор.
Там было уже светло – Виталику надоело стоять в темноте. Входная дверь – рядом. На двери всего один замок, вроде того, что у нее в квартире.
– Подмылась? – поинтересовался Виталик.
Вместо ответа Катя подняла дезодорант и всадила ему в глаза длинную струю. Парень вскинул руки. Катя бросила баллончик, схватила большой зонт, двинула им Виталию в живот и бросилась к двери.
Сзади послышался топот: по нечленораздельным воплям остальные мальчики поняли, что происходит. Рука Кати скользнула к замку, он открылся, и гостья выскочила из квартиры.
Скатившись по лестнице (как только на ногах устояла!), Катя оказалась на улице, затем промчалась два дома под раздающийся сзади дружный топот и вдруг она услышала визг тормозов, а чуть позже заметила «мерседес», выезжавший из-под арки.
Все, что смогла сделать Катя – упасть на бампер, не очень сильно ударившись.
– Идиотка, ты же меня чуть не задавила, – неторопливо и беззлобно констатировал происшествие водитель, высунувшись в окно. – Собаки за тобой гонятся?
Однако он тотчас же увидел, что гонятся вовсе не собаки. Парни подскочили к Кате и вцепились в нее. Она же была почти без сознания не столько от удара, сколько от страха, которого не было еще в квартире, но который нагнал ее здесь, вместе с парнями.
– Понесли, пацаны, – скомандовал спутникам парень, видно, придумавший всю историю с «киндер-сюрпризом». – А ты, мужик, – кивнул он водителю, – проезжай.
– Это у тебя в штанах мужик, – процедил сквозь зубы водитель, лениво вылезая из машины. – Пацаны, выкладывайте, чего вы на нее наехали. И скорей, я спешу.
– Ты, пля, фильтруй базар. – Ближайший из парней, тяжело дыша, шагнул к водителю. Больше он ничего говорить не стал, ибо в нос ему уперся ствол «стечкина».
– Сядь на хвостик, – нахмурился водитель, – и остальные. Ну, быстро!
Все плюхнулись прямо на грязный снег, лишь один Виталик, теревший глаза, замешкался, но друзья дернули его за ноги: поторопись, жить, дурак, не хочешь?
– Я тороплюсь, – повторил водитель, продолжая поигрывать пистолетом, – в чем дело?
– Мы ее выпить пригласили, а она психанула, – запинаясь, промямлил один из парней.
– С тобой ясно. А ты что скажешь? – Это уже вопрос к Кате.
Та, уже пришедшая в себя, рассказала все до того момента, когда ей объявили про сюрприз. Водитель прервал ее:
– А куртку им в залог оставила? Мальчик, – пистолет, как указательный палец, ткнулся в одного из парней, – сбегай-ка на квартиру, принеси ее куртку, а то человек простудится.
– Ну, знаешь… – попытался возразить один из парней, но водитель не дал ему договорить:
– Ты с какой грядки? Или партизанишь?
Парень пару минут лепетал о каких-то тамбовцах, пока Катин спаситель не перебил его:
– За такой базар, малыш, можно всю жизнь с ответа не слезать. Если она будет долгой. Ты – шпана.
«Тамбовец» что-то пробурчал в ответ, а водитель взял другой рукой мобильник.
– Саня. Я еще внизу. Тут гопа быкует. Пошли людей, разобраться надо.
– Прости, начальник, – заюлил парень, – сейчас куртку принесем. – После чего вскочил и помчался в обратном направлении. Через пару минут он вернулся с одеждой.
– Сколько ты ей обещал? – поинтересовался незнакомец у Виталика.
– Сто баксов.
– Вот и отдай.
Виталик вынул из кармана бумажку и протянул Кате.
– Значит, так, – водитель чуть повел стволом пистолета, – если я еще…
Участники несостоявшегося мальчишника все поняли и, набормотав кучу извинений, спешно ретировались.
– Садись, – велел Кате ее спаситель. – Если хочешь, на рабочее место отвезу. Мне через Невский.
Катя села. Незнакомец попросил рассказать подробнее, как ей удалось избавиться от гопников. Катя исполнила просьбу.
– Молодец, – удовлетворенно хмыкнул он. – Как звать?
Катя представилась и в ответ узнала, что ее спасителя зовут Боря.
В этот день до «Невского паласа» она так и не доехала, а оказалась у Бориса на квартире. Находчивая девица ему приглянулась. Он велел ей не выходить завтра на работу, а приехать снова к нему. Появился шанс, что она нашла своего «папика»…
Все-таки Марине пришлось отвечать на Катькины вопросы о мнимом спонсоре.
Он мужик вроде нормальный. Обещает не надоедать. У него, сама понимаешь, семья, только по выходным будет приезжать. А я (Марина, кажется, уже сама поверила в эту сказку) хоть к черту на рога. Понимаешь?..
Опять не выдержала: начала плакать.
– Ну, ну, не надо. Он как, ничего, не очень старый?
– Да нет, лет на пять старше всего. Фирму свою имеет. Говорит, что в любом случае деньги назад не попросит. А я как смогу все равно отдам. Только бы сейчас уехать…
В конце концов, вдоволь наговорившись, подруги легли спать. Вскоре Марина переехала в новую комнату.
Как-то после этого Катька, забежав к ней в гости, прошептала на ушко, что уже нигде не работает, а, бросив комнатенку на Свечном, перебралась к нормальному парню.
– Посмотри в окно, видишь? Это он около мерса курит. Я приглашала Борю зайти, но он торопится. А на Рождество мы обязательно отпразднуем новоселье. Обещаю.
Обещаю…
Только Катькиным словам не суждено было сбыться, так как на Рождество она укатила со своим Борисом куда-то в Арабские Эмираты. Марина же сидела дома одна.
Зазвонил телефон. Марина не хотела просыпаться, но звонки не прекращались, будто кто твердо знал, что она дома и решает идти или не идти разговаривать с настырным абонентом.
Наконец она взяла трубку.
– Алло.
– Марина? Здравствуй, лапочка, – раздалось змеиное пошипливание. – Ты только, пожалуйста, трубку не бросай. Послушай меня внимательно.
– Кто это? Вам кого надо?
– Тебя, лапочка. Тебя, Марина Андреевна. Как квартирка, понравилась? А денежки-то отдавать надо.
– Какие денежки? Я ничего не знаю!
– Ты не волнуйся, лапочка, не шуми, а то соседка, не ровен час, услышит, заволнуется. Денежки, на которые ты комнатку прикупила, у человечка нашего из пакетика украла. Нехорошо.
– Я ничего н-не крала, – заикаясь и начиная понимать, что влипла, залепетала Марина.
– Ну, хорошо, не крала: просто отравила человечка, а пакетик уже у мертвого взяла. Чьи пальчики на стакане менты найдут, не знаешь? И они не знают. Пока. Или ты уже в их картотеке числишься? Нет, лапочка. Будем дружить – спишь спокойно, а нет – без головенки останешься. Да еще ушки братца из Луганска в посылке получишь. Кхе-кхе…
«Это смех, что ли, у него такой?»
– Какой братец, какие ушки? – Марина просто не успевала обдумывать то, что шипел телефон. – Я сейчас милицию…
– Да-да, вызывай, лапочка. И расскажи, как по прежнему адресу человека убила, как доллары заработала. Тебе обязательно поверят. Лет так через семь-восемь, когда бороться с мафией надоест. А ты – организованная преступность. Человека убила, на его деньги квартиру получила…
– Да я только комнату…
– Вот и я говорю: убила и получила только комнату. И прокурор скажет. В общем, так: разговор есть. По телефону не будем общаться. Завтра, в два часа, приедешь одна на «Василеостровскую». Пойдешь по Среднему проспекту до Третьей линии…
– Не перебивай. Пойдешь. Если хочешь сама жить и чтоб братец твой живым остался… Пойдешь направо. До Большого проспекта. На углу встанешь. Там тебя встречу. Поговорим о долге. Вспомнишь свои занятия спортивные разок, отработаешь. Понятно? Жду.
– П-пожалуйста…
А в трубке уже короткие гудки. Завтра, в два… Спортивные занятия… О чем это шипел змееныш?.. Но память уже услужливо высвечивала родной Луганск…
…Чтобы сделать приятное матери и поднять авторитет тусклого Станислава Трофимовича, Марина согласилась ходить на его занятия по стрельбе, которые он вел в одном из спортклубов. Все удивлялись тому, каких быстрых результатов удалось ей достичь. Уже через пару лет она вышла в мастера спорта.
Через год молодожены обзавелись крепышом Петенькой, славным мальчуганом, которого Марина любила больше его собственной матери. Слишком ответственная и серьезная Анна Леопольдовна не сумела, как с некоторым изумлением убедилась Марина, насладиться радостью этого позднего материнства. На первом месте для нее были порядок и режим. Мать и отец были для Петруши суровыми педагогами, а сестра стала доброй и ласковой нянюшкой. Похоже, только одна Мариша в этом доме и наслаждалась его агуканьем, его смехом. Марина гуляла с Петенькой, рассказывала ему по вечерам сказки, без которых он не хотел засыпать. Постепенно эта любовь малыша к Марине стала даже раздражать отчима, он ревновал сына к падчерице, так что обстановочка в доме была еще какой напряженной!
Но все-таки у нее была семья. До поры до времени. До летних спортивных сборов после десятого класса. Через неделю после того, как они уехали на сборы, Станислава Трофимовича вдруг вызвали в город: мать попала в больницу, но звонила почему-то не она сама, а врач. В лагерь он вернулся только к вечеру следующего дня – осунувшийся, с черными кругами под глазами.
– Понимаешь, Мариша, нам надо приготовиться к самому страшному. Сказали, что дольше чем до весны, Аннушка не проживет. Рак… Такая молодая – и вот тебе… За что?
До последних дней Анна Леопольдовна верила в то, что выздоровеет. Правду ей не говорили. А в феврале врач позвал на беседу Маришу.
– Боюсь, что Станислав Трофимович всего не поймет. Последите за ним. Он очень неустойчивый человек. Может не справиться.
– Что? – зачем-то переспросила Марина.
– Терминальная стадия…
Маму выписали из больницы, сказав ей, что у нее грипп. В клинике была такая традиция: отпускать больного умирать дома, в кругу родных.
В день похорон Марина уже была безучастна ко всему. Она не понимала, зачем говорят свои длинные речи учителя из маминой школы. Зачем голосят над гробом вдруг взявшиеся откуда-то многочисленные родственницы Станислава Трофимовича. Почему после кладбища все эти незнакомые ей люди пришли в их дом и принялись с аппетитом поедать сало и огурчики, привезенные тетками отчима из деревни. Она еле удерживала себя, чтобы не прогнать всех этих людей из дома. Но и остаться здесь, наедине с портретом мамы… Почти что наедине со Станиславом Трофимовичем… В этом было что-то странное, тревожное, что-то противоестественное.
Со Станиславом Трофимовичем и в самом деле стало твориться неладное. Первые недели он молчал. Если и заговаривал, то это были какие-то обрывки фраз без начала и конца. Каждую ночь ему снилась Анна Леопольдовна.
Потом отчим запил. Правда, не дома. Уходил куда-то с утра, а ближе к ночи раздавался звонок в дверь: «Мариша, рыженькая, пусти папулю. Не обижай папулю». Бывало, что в затуманенном сознании он смотрел на нее мутными, невидящими глазами и называл Аннушкой…
Как-то Марина проснулась от кошмара. Снилось, что ей на плечи, на шею набрасывается отвратительная собака – то ли колли, то ли сеттер, вся грязная, со сбитой в клочья шерстью, с гнилым запахом из пасти. Собака валила ее на землю, впиваясь клыками в затылок. Перекинув ее через себя и выхватив карабин, Марина начала стрелять по вмиг заскулившей, распластывающейся в окровавленной грязи туше. Пули входили в шкуру, взрывая ее красными ошметками. Но тут же еще одна собака набросилась на нее, повалив на изрешеченный труп псины.
Марина с трудом очнулась. Дышать было тяжело – на нее кто-то навалился. К своему непередаваемому ужасу, она увидела, что это был отчим. Уткнувшись мокрым от слез лицом и усами в ее шею, он бормотал что-то пьяное, бессвязное.
С колотящимся сердцем Марина выбралась из его объятий – отчим спал, продолжая стонать и всхлипывать. Она дрожащими руками оделась, собрала кой-какие вещи, растолкала сонного братика Петеньку и, ничего не понимающего, вывела из квартиры на ночную улицу. Оставаться со Станиславом Трофимовичем было уже не только страшно, но и опасно. Но куда идти в такой час?
До пяти утра они, обнявшись, проспали на жесткой скамье на автовокзале, а уже в полдень были в деревне у той доброй тетки. Бегство из дома Марина объяснила коротко: отчим запил. Деревне это было понятно, так что больше Марине никаких вопросов не задавали. Петенька стал любимцем всей родни, он быстро освоился на вольном воздухе, среди чадолюбивых теток и бабушек. Деревня привела его в восторг, и Марина нисколько не переживала о том, что вырвала брата из городской жизни. В деревне она окончила среднюю школу, благо до экзаменов на аттестат оставалась лишь пара месяцев.
Марина никогда и ни за что не хотела больше вспоминать о Луганске. Все светлое из детства, связанное с этим городом, в один момент было перечеркнуто тем страшным ночным кошмаром.
После выпускных экзаменов Марина решила уехать в Петербург, поступать на филологический факультет университета. Тетка успокоила ее, уверив, что будет следить за Петенькой не хуже родной матери, да Марина в этом и не сомневалась. Новая родня собрала сироте деньги. В Луганске Марина даже не стала заглядывать в свою квартиру. Старого уже не существовало. Начиналась новая, другая жизнь…
…Марина кое-как добралась до комнаты. Своей, за которую теперь неизвестно как расплачиваться. Добралась. И без сил ничком упала на продавленный диван.
«Что делать? Эти бандиты не отвяжутся. В милицию идти бесполезно – они вряд ли смогут защитить. Деньги взять негде. Катька со своим «папиком» в Эмиратах. Да и зачем втягивать подругу в эту историю? Зачем ей лишняя головная боль? А встреча со Змеенышем назначена на завтра».
А если не идти на эту встречу и ждать? Это не выход: все равно найдут, а то, еще хуже, позвонят в отделение и шепнут по-змеиному, мол, вы убийцу ищите, а она живет припеваючи в новой комнатке.
Почему Змееныш говорил про убийство? Ах да, отравила, мол. Сам, гад, напоил бомжа, а теперь на меня все свалить хочет. Но кто же поверит в такие сказки? – Никто не поверит. И никто в этом многомиллионном городе не сможет ей помочь. Никому она не нужна со своими проблемами. Но откуда же было ей знать, что все так обернется.
«Господи, что делать? – мучительно думала Марина. – Кто сможет поверить мне, а не этому выкинутому из бомжатского пакета стаканчику с отпечатками пальцев?»
И чем дольше она задавала себе один и тот же вопрос, тем яснее понимала, что во всем Петербурге рассчитывать ей не на кого и надо немедленно бежать из города, в который она приехала несколько лет назад с такими надеждами…