…Мелкие бисеринки пота поблескивали на лице. Было душно и муторно. То ли от сигаретного дыма, который плавал по всей комнате, то ли оттого, что в открытую форточку врывался не свежий ветерок, а полуденный жар раскаленного асфальта. А может, во всем был виноват вчерашний теплый джин, которым хозяин квартиры на досуге неосмотрительно попытался разогнать мрачные мысли?..
Уже который день Алексей Нертов пытался точно восстановить события прошедших дней и найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы ответить на вопрос: кто же все-таки убил его бывшего работодателя? Кому удалось организовать взрыв в парадной, на клочки разнесший преуспевающего банкира Андрея Артуровича Чеглокова?
Казалось, что все точки были расставлены: удалось вычислить и исполнителя, и заказчика покушений на компаньонов Чеглокова, в том числе и на отца Алексея. Заказчик – Сергуня Писарев – прочно обосновался в «Крестах», а исполнитель – Шварц, руками которого Сергуня собирался расправиться с компаньонами, – на кладбище, причем с легкой руки своего бывшего куратора.
Но Алексею казалось, что он встречался лишь с игрушками-марионетками, а не с организаторами преступлений. Он не мог понять, почему Писарев, расколовшийся еще на первом допросе, как говорится, «по самые уши», упорно отрицал причастность к убийству Чеглокова? Боялся, что светит «вышка»? Вряд ли. Во-первых, на смертную казнь мораторий. Во-вторых, тогда бы Писарев не признал и покушение на убийство отца Нертова. А может, Сергуня кого-то прикрывал за обещание вытянуть из «Крестов»? Это, конечно, было не исключено, но тоже маловероятно. Дело о покушении на Нертова и так шито белыми нитками, доказательств практически нет, свидетелей, кроме несостоявшейся киллерши Марины, тоже. Да и не могли Шварц с Писаревым лично взорвать банкира хотя бы потому, что в это время оба находились в других местах.
В общем, как ни крути, а выходило, что или истинный заказчик убийств до сих пор спокойно гуляет, или еще некто третий, неизвестный, ведет самостоятельную игру. А это значит, что угроза, нависшая над отцом Нертова, до сих пор может существовать…
Алексей вздохнул и скинул влажную футболку. Вроде полегчало. Какой-то заблудившийся сквознячок ласково пощекотал спину, но затем вновь навалилась духота, и Нертов, проклиная жару, нехотя поплелся в ванну. «Кто ж знает, где же он ползает, этот “кукловод”-заказчик? А может, я просто себя накручиваю и начинается профессиональная шиза?..»
Бывшую жену Нертова, Светлану, не слишком тяготили воспоминания об ее безвременно ушедшем втором супруге. Как юрист, немало покрутившийся во властных структурах и среди разных бизнесменов, она прекрасно понимала опасность, которой подвергла себя, сгоряча утащив мужнины бумаги – компромат не только на него, но и на других, спокойно здравствующих ныне особ. Она не знала всех правил, да и самих игр, в которых поднаторел Лишков, но, утащив документы, сделала ход, что было смертельно опасно. Хорошо, что Алексей заставил-таки ее после всех перипетий с милицией разобрать эти бумаги, а собственно, компромат засунуть в отдельный конверт, который лично запечатал.
Непонятно как, но Нертов почувствовал, что за документами могут прийти. Причем не рубоповцы – с ними проще: прикинулась безутешной бестолковой вдовушкой – и взятки гладки. Но люди, с которыми имел дело Лишков, вполне могли решить, что лишний свидетель, начитавшийся чужих документов, им ни к чему, и убрать ее куда подальше, как ненужную игрушку. Поэтому Светлана всунула злополучный конверт между книг, с трепетом ожидала, кому же он понадобится, и наконец дождалась.
…Знакомый голос по телефону был сегодня особенно участлив:
– Светлана Игоревна, я понимаю, вам тяжело и тоже скорблю о смерти Володи. Мы же с ним ни один пуд соли съели, когда раньше вместе работали… Вас можно навестить?.. Да хоть сегодня вечером… Вы не волнуйтесь насчет угощения. Нина моя с шофером по дороге заедет в магазин, а по дороге оттуда меня подберет и мы сразу к вам. Ненадолго. Спасибо, до встречи…
Марина Войцеховская, наверное, так и не узнала бы о том, что погибший банкир Андрей Артурович Чеглоков – ее родной отец, если б не старания частного сыщика Николая Орлова, умудрившегося раздобыть копию заявления матери Марины о выдаче свидетельства о рождении. После смерти банкира девушка, несмотря на просьбы своей внучатой бабушки – престарелой тетки Андрея Артуровича, уехала во Луганскую область к младшему брату Петеньке и старалась, как кошмарный сон, забыть все происшедшее в городе на Неве.
Но чуть ли не каждую ночь ей снился мертвый артист Македонский, протягивающий к ней перетянутые проволокой синие руки… Еще большим кошмаром во сне, как ни странно, казались встречи с Алексеем Нертовым. Он молча приходил, долго укоризненно смотрел на Марину и, бросив презрительное «дрянь», растворялся в небытии. Марина пыталась закричать, остановить Алексея, объяснить, что ни в чем не виновата, но не могла даже приподняться с подушки, потому что неизвестно откуда появившийся Шварц хватал ее за горло грязными руками. Щерясь гнилыми зубами, этот оборотень требовал, чтобы она немедленно взяла винтовку и убила Нертова…
А Машу – Мэй Квин Лаки Стар о’ Кэнел, собаку директора сыскного агентства, – никакие кошмары не мучили. Накануне ей удалось благополучно утащить и сожрать неосмотрительно забытую в прихожей туфлю очередной приятельницы сыщика. Еще более удачным оказался финал этой истории: когда хозяин выскочил из комнаты, где до того скрывался с подругой, в ванную, то не закрыл плотно дверь. Поэтому хитрющая Мэй успела вбежать в комнату и втиснуться кое-как под кровать до того, как оставшаяся туфля полетела в направлении беглянки под стенания хозяина. Но еще более приятной оказалась гостья. Она, вместо того чтобы закатить сцену по поводу безвременной кончины своей обуви, подхалимски сунула под кровать оставшуюся туфлю и повисла на шее сыщика, заявив, мол, во всем виноват хозяин, если его собаке ничего не остается, как жрать гостей.
Вообще-то никого жрать Маша не собиралась, а туфли просто были ее маленькой местью за проявленное невнимание, пусть даже под страхом наказания. Тем не менее выволочки не последовало, и последующую ночь собака благополучно проспала в прихожей, обхватив лапами новую игрушку. Лишь иногда, когда слишком громко скрипела кровать в хозяйской комнате, она недовольно ворчала, не открывая глаз.