Утром дворец встретил меня так, будто ночью под его каменными костями не лежал мёртвый маг, а я сама не бродила по запретным уровням рядом с человеком, чьё имя прислуга произносила либо шёпотом, либо вовсе не произносила. В этом, кажется, и заключалась главная сила Серебряного дворца: он умел делать вид, что ничего не произошло, даже когда под его полами уже пахло кровью, ритуалами и страхом. Свет в коридорах был мягким, полы — чистыми, служанки спешили с корзинами, лакеи скользили вдоль стен, и только я чувствовала, как за этой обычностью проступает что-то вязкое, опасное, не дающее вдохнуть полной грудью.

Я не выспалась. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала купальня: белый камень, тонкая дуга смытой крови, неподвижная рука мёртвого мага, а потом — женский голос, спокойный, почти безучастный: «Тогда надо было убирать его раньше». Утром всё это не побледнело, не стало менее реальным. Наоборот. При свете дня страшное всегда кажется ещё страшнее, потому что понимаешь: оно не привиделось. Оно пережило ночь вместе с тобой.

— Мара, шевелись, — рявкнула Тора так близко, что я вздрогнула. — Ты мне сегодня уже второй раз на одном месте замираешь. Или опять голова?

— Не выспалась, — ответила я, опуская глаза.

— Все не выспались. Но только некоторые при этом умудряются не выглядеть как привидение из старого колодца.

Она сунула мне в руки ведро и список работ на утро — устно, быстро, без права что-то переспросить. Западная галерея, малая лестница, пустующий салон у северной стороны, потом помощь в прачечной. Всё как обычно. Настолько обычно, что от этой обычности хотелось смеяться. Или ломать что-нибудь тяжёлое об мрамор.

Я молча пошла наверх, чувствуя, как каждый шаг отзывается в спине усталостью. Тело Мары, казалось, жило на одном упрямстве, и теперь к этому упрямству добавилось моё собственное. Если раньше меня держала на ногах только необходимость не умереть, то теперь к ней примешалась злость. На дворец. На его гладкие стены. На тех, кто считал, что прислугу можно стирать, как грязь с камня. На саму себя — за то, что я всё ещё вынуждена опускать глаза и делать вид, будто не вижу ничего.

Западная галерея встретила меня утренним холодом и зеркалами, которые в это время суток всегда казались особенно чужими. Я поставила ведро, намочила тряпку и принялась за привычную работу. Руки двигались почти сами. Подоконник, плинтус, мрамор вдоль стены, серебряная ножка столика. И всё это время я кожей чувствовала, что сегодня галерея смотрит на меня иначе. Не потому, что в ней действительно было что-то живое. А потому, что вчера я спустилась слишком глубоко, увидела слишком много, и теперь уже не могла быть прежней серой мышью, даже если очень захотела бы.

— Ты сегодня опять здесь.

Голос был женский, сухой и не слишком доброжелательный. Я обернулась и увидела Неру — ту самую, о которой говорила Лисса. Молодая горничная с острым лицом, тонкими губами и таким взглядом, будто ей доставляло удовольствие замечать чужую слабость. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и разглядывала меня так, будто надеялась прямо сейчас увидеть, как из моего лба полезут рога.

— Здесь моя работа, — ответила я спокойно.

— Раньше ты так не разговаривала.

Вот оно. Опять. Люди всё чаще ловили не то что-то неуловимое, что изменилось во мне после падения Мары. Не прямо. Не до конца. Но достаточно, чтобы на языке уже вертелось тревожное «не такая».

Я продолжила вытирать подоконник.

— Раньше я не падала с лестницы.

Нера усмехнулась.

— Ага. И глаза у тебя раньше были не такие.

— Какие?

— Живые, — сказала она с неожиданной злостью. — Как будто ты всё время чего-то ждёшь.

Я медленно повернулась к ней.

— А сейчас?

Она пожала плечом.

— Сейчас будто смотришь и считаешь. Людей. Двери. Кто куда пошёл. Ты мне не нравишься, Мара.

Сказать на это хотелось многое. Например, что чувства у нас взаимны. Но вместо этого я только опустила взгляд, как и положено уборщице в разговоре с горничной повыше.

— Тогда не смотри на меня.

Нера шагнула ближе. От неё пахло мылом, лавандой и мелочной злобой.

— Думаешь, если с тобой один раз заговорил господин Кайрен, ты теперь особенная? Таких, как ты, здесь слишком много. Незаметные, тихие, удобные. А потом однажды их просто нет, и никто даже не вспоминает.

Слова ударили сильнее, чем она, возможно, рассчитывала. Может быть, Нера просто хотела уколоть. Может быть, понятия не имела, насколько близко сказала к правде. Но я вдруг так ясно увидела со стороны, как выглядит вся моя новая жизнь: серая фигура с ведром, которую можно переставить, наказать, перевести, убрать, а потом заменить другой такой же. В этом дворце незаметность действительно была не защитой. Только отсрочкой.

— У тебя что, язык отняло? — Нера прищурилась.

Я медленно выпрямилась.

— Нет. Просто думаю, насколько много ты позволяешь себе для человека, который любит слушать чужие разговоры под дверями.

Она побледнела. Чуть-чуть. Но мне хватило. Значит, попала.

— Следи за собой, — прошипела Нера.

— Стараюсь.

Она резко развернулась и ушла, почти не скрывая раздражения. А я осталась у подоконника с мокрой тряпкой в руках и неприятным ощущением, что только что совершила ошибку. Маленькую. Почти незначительную. Но именно из таких ошибок и растут слухи, подозрения и внезапные вопросы от людей, которым лучше не давать поводов.

Я опустилась на корточки и с силой провела тряпкой по мрамору. Потом ещё раз. И ещё. Словно могла так вытереть собственную злость.

— Осторожнее, а то камень обидится.

Лисса появилась из бокового коридора так неожиданно, что я едва не швырнула в неё тряпкой. Она быстро оценила выражение моего лица, пустой проход за собой и тут же посерьёзнела.

— Что случилось?

— Ничего, — сказала я слишком резко.

— Врёшь хуже, чем обычно.

Я выдохнула и всё-таки призналась:

— Нера полезла с разговорами.

— О, это она умеет. И?

— И я ответила.

Лисса прикрыла глаза.

— Ну конечно. Вот именно сегодня. Когда вокруг тебя и так кружат, как мухи вокруг сладкого.

— Она начала первой.

— А это когда-нибудь кого-нибудь спасало?

Нет, конечно. И мы обе это знали.

Лисса присела рядом на край низкой скамьи у стены и понизила голос:

— Слушай меня внимательно. Здесь нельзя отвечать всем, кто этого заслуживает. Особенно если ты снизу. Наверху тебе за дерзость иногда даже поаплодируют, если ты красивая, знатная и полезная. А нам за то же самое просто отрежут дорогу к еде и тёплому углу.

Я мрачно усмехнулась.

— Очень вдохновляюще.

— Зато правдиво. — Она ткнула пальцем в ведро. — Ты всё ещё думаешь, что незаметность — это унижение. А здесь это валюта. Щит. Иногда — единственный.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. Потому что в её словах было слишком много правды. И всё же во мне уже поднималось другое, упрямое и злое.

— Нет, — тихо сказала я. — Незаметность здесь — это повод делать с тобой всё, что угодно. Пока ты тень, о тебя вытирают ноги. А если исчезнешь, никто даже не поднимет шума, потому что тени не считают.

Лисса смотрела на меня молча. Дольше, чем обычно. Потом тихо произнесла:

— Вот поэтому ты и опасная.

— Я?

— Ага. Не для них пока. Для себя. Потому что начала это понимать и тебе это не нравится.

Она встала, поправила передник и уже собиралась уйти, когда добавила, не глядя на меня:

— Не ломайся раньше времени, Мара. Здесь многие выживают только потому, что вовремя соглашаются быть мебелью.

Я посмотрела ей вслед и вдруг очень ясно поняла: вот в этом и моя главная проблема. Я не умею быть мебелью. Ни в старой жизни не умела, хотя слишком часто делала вид. Ни в этой, где за такое умение, возможно, платят лишними годами жизни.

До полудня я работала как в тумане. Руки делали своё, а мысли возвращались к одному и тому же. К тому, что сказал Кайрен. К исчезнувшим девушкам. К купальне. К словам Неры. Незаметность — валюта, щит, отсрочка. Да. Но ещё и клетка. Потому что если ты слишком хорошо прячешься, однажды можешь обнаружить, что жить тебе разрешено только до тех пор, пока ты не вздумаешь поднять голову.

В прачечной стало ещё хуже. Жар, пар, мыльная вода, тяжёлые корзины — всё это обычно должно было отуплять и выматывать до пустоты, но сегодня не помогало. Наоборот. Каждый окрик, каждый косой взгляд, каждое чужое «эй, подай» будто напоминали мне, кем меня здесь считают. Не женщиной. Не человеком с волей. Не тем более игроком в чьей-то большой игре. Просто руками. Удобными. Заменимыми. И я с каждой минутой всё острее чувствовала, что меня это больше не устраивает.

Хуже всего стало, когда одна из старших прачек, круглолицая и вечно недовольная Эрта, швырнула мне на стол стопку полотенец так, будто я была не живой, а частью мебели.

— Поживее, Мара. Или у тебя пальцы отсохли? Что ты сегодня как барыня оплывшая?

Раньше, возможно, Мара бы опустила голову и молча ускорилась. Я тоже почти так сделала. Почти. Но потом увидела собственные руки — красные от горячей воды, с трещинами у костяшек, вечно чужие, вечно занятые чужими приказами, — и внутри что-то лопнуло.

— У меня руки не отсохли, — сказала я ровно. — Но если вам хочется попробовать поработать ими вместо языка, я не возражаю.

Прачечная замерла.

Я поняла это сразу. Слишком поздно.

Эрта уставилась на меня с таким изумлением, словно полотенце в её руках вдруг заговорило и потребовало уважения. Потом её лицо медленно налилось злостью.

— Это что сейчас было?

Я уже жалела о сказанном. Но отступать в лепет и покорность после таких слов было бы ещё хуже.

— Я просто попросила не кидать в меня мокрым бельём.

— Попросила? — переспросила Эрта так, будто слово было неприличным. — Ты? Меня?

Внутри похолодело. Сейчас она заорёт. Позовёт Бренну. Или Тору. Или сразу всех. И тогда объяснить, что у меня просто был плохой день, не получится.

— Что здесь происходит?

Голос Бренны разрезал тишину как нож. Она стояла в проходе, сухая, высокая, с лицом человека, которому не нужно повышать голос, чтобы все мгновенно пожалели о своём существовании.

Эрта тут же повернулась к ней:

— Госпожа Бренна, Мара хамит!

Бренна перевела взгляд на меня. На мгновение мне стало по-настоящему тяжело дышать. Не от страха наказания даже. От внезапного, почти унизительного осознания: вот она, цена незаметности. Пока ты молчишь, тебя давят, но считают удобной. Стоит только огрызнуться — и все мгновенно вспоминают, что ты слишком низко стоишь, чтобы позволять себе голос.

— Все вышли, — сказала Бренна.

Прачки и девчонки разбежались быстро, как вода по наклонному камню. Через несколько секунд в прачечной остались только мы вдвоём.

Бренна подошла ближе.

— Что с тобой происходит, Мара?

Вопрос был задан тихо. Именно поэтому он оказался страшнее крика.

Я молчала.

— Не лги мне, — сказала Бренна. — Я знаю тебя не первый день. Ты можешь болеть, можешь падать, можешь ходить белее простыни, но ты никогда не кусала старших в ответ. А теперь вдруг начала. Почему?

Потому что я не Мара. Потому что под дворцом лежит мёртвый маг. Потому что я устала быть вещью. Потому что я видела, как таких, как мы, стирают и называют это уборкой. Но вслух я не могла сказать ничего из этого.

— Я устала, — произнесла я наконец.

— Все устали.

— Я знаю.

— Тогда что не так?

Я подняла на неё глаза. И, наверное, впервые посмотрела не как запуганная уборщица, а просто как человек, которому больно.

— Потому что мне надоело, что с нами обращаются так, будто нас можно швырять, переставлять и терять без всякого счёта.

Слова повисли между нами. Слишком честные. Слишком живые. Бренна не дрогнула, но что-то в её лице на миг изменилось. Не смягчилось — скорее стало внимательнее.

— И когда ты пришла к этой мысли? — спросила она.

Я заставила себя опустить взгляд.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Возможно.

Она молчала долго. Потом очень спокойно сказала:

— Слушай меня внимательно, девочка. Всё, что ты сейчас чувствуешь, я чувствовала двадцать лет назад. И многие после меня — тоже. Желание выпрямиться. Ответить. Напомнить, что ты человек, а не тряпка. Это правильное чувство. Но дворец ломает не тех, кто ничего не чувствует. Он ломает тех, кто начинает говорить об этом вслух слишком рано.

Я стиснула пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Значит, надо молчать вечно?

— Надо дожить до момента, когда твой голос будет стоить больше, чем удобство тех, кто захочет тебя заткнуть.

— А если не доживёшь?

— Тогда хотя бы не погибнешь по глупости.

Она сказала это без жестокости. Почти устало. Как человек, который видел слишком много одинаковых историй и заранее знает, чем кончается большинство из них.

Бренна подошла ещё ближе и неожиданно поправила на моём плече сбившийся край передника — жест короткий, почти грубый, но в нём было больше участия, чем во всех утешениях, какие я слышала здесь до этого.

— Сегодня ты идёшь обратно в западное крыло, — сказала она. — Закончишь там работу и больше ни с кем не споришь. Ни с Эртой, ни с Нерой, ни хоть с самой вдовствующей императрицей, если ей вздумается спуститься в прачечную. Поняла?

— Да, госпожа.

— И ещё. — Бренна прищурилась. — Если наверху тебя снова начнут дёргать без меня, ты говоришь мне.

Это было неожиданно настолько, что я вскинула глаза.

— Зачем?

— Потому что это моё крыло. И я не люблю, когда в нём слишком часто исчезают люди.

Холодок пробежал по коже.

— Вы знали про Дану и Фелу.

— Конечно, знала. Я не слепая. — В её голосе впервые мелькнуло настоящее, плохо спрятанное раздражение. — Но знать и суметь что-то доказать — разные вещи. А теперь иди. И постарайся хотя бы до вечера не выглядеть так, будто собираешься кусать всех подряд.

Я молча кивнула и вышла из прачечной, чувствуя себя одновременно легче и хуже. Легче — потому что меня не наказали. Хуже — потому что Бренна была права. Во всём. Дворец ломает тех, кто говорит слишком рано. А я уже начала срываться. На Неру. На Эрту. На весь этот каменный мир, где моё достоинство стоило меньше мокрого полотенца.

По дороге обратно в западное крыло я поймала своё отражение в одном из высоких окон. Бледное лицо. Уставшие глаза. Серое платье. Ничего героического. Ничего страшного. Просто одна из многих. Но теперь я уже знала, насколько обманчива эта простота.

Незаметность спасала до тех пор, пока ты сама соглашалась в неё верить.

А я, кажется, уже переставала.