Остаток вечера влюблённые провели в овражке у леса, предаваясь страсти.

Терять Марье было нечего. Судьба, так немилосердно обошедшаяся с нею, вдруг неожиданно подала полную чашу счастья, и девушка собиралась испить её до дна.

Никогда ещё ласки её не были так смелы, а поцелуи — пламенны.

Повинуясь каким-то внутренним, животным порывам, Макар с жаром отвечал, охотно исследуя каждый изгиб девичьего тела.

Сгущающийся мрак подпитывал взаимные желания. Однако, когда Марья сама подняла подол платья, обнажив белые колени и нежную линию бедра, Макар будто сдулся. Отодвинулся, сел, запустив пальцы в густые волосы.

Стыд и страх обуяли девушку. — Неужто товар не по купцам? — Марья свела дрожащие колени. Съёжилась. Тонкий ночной ветерок щипал разгорячённое тело.

Протянув руку, юноша погладил кончиками пальцев девичье плечо, спустился к бедру, очертил замысловатую линию, уходившую к самому животу. Зажмурился, делая явное над собой усилие, и сипло произнёс:

— Кто же посмеет не желать осиную талию, кожу белее снега, груди — наливные яблоки, губы — малиновые.

Нахваливая красоту возлюбленной, Макар оглаживал ладонью каждую отмеченную линию и форму. — Только не хочу я, Марьюшка, чтобы у нас всё так вышло. В пыльном овраге.

Мужские руки поколебались ещё секунду и одёрнули подол платья, скрывая тайные прелести. — Вот разживёмся собственным домишком, обвенчаемся — тогда уж я тебя не отпущу.

Вроде слова звучали верно и даже приятно, только у Марьи на душе почему-то заскребли кошки. Будто единственное возможное счастье единения с любимым безвозвратно таяло прямо на глазах.

Так они и просидели, тесно прижавшись друг к другу, более не говоря ни слова.

Когда над маковками сосен загорелась единственная яркая звезда, Макар поднялся, потряс за плечо задремавшую девушку.

Сырой ночной воздух колючей шалью лёг на плечи. Но любовь невосприимчива к холоду, и Марья, цепляясь за руку милого, чувствовала себя вполне уютно.

— Куда пора, Макарушка? Давай здесь до утра схоронимся?

— Не можно, душенька, нам здесь оставаться. Счастье — оно ведь ждать не будет. Утечёт как водица сквозь пальцы.

Переплетя ладони, влюблённые неспешно двигались в самую глубь леса. Попутно Марья шумно восхищалась красотой ночной природы: мириадами светляков, горевших на тонких листочках и траве не хуже небесных звёзд; крупными каплями росы на папоротниковых лапах; запахами немыслимых трав и цветов, к ночи ощущавшихся особенно терпко.

— Век бы за тобою шла, Макарушка, — Марья счастливо развела руки в стороны, обращаясь к сонным древесным верхушкам, молча подпиравшим небесный свод.

— Ну, век-то не придётся. Скоро, скоро будет у нас с тобою, Марьюшка, всё, чего душа пожелает.

Макар достал из кармана огарок, чиркнул огнивом, запалил фитилёк. Он внимательно вглядывался в рябящую тьму, стараясь различить в изломанных тенях и причудливых силуэтах что-то ведомое лишь ему одному.

— Так, вот, кажись, оно. А нет, здесь не сучок сломлен был, а цельная ветвь, — попутно бормотал он, выпуская изо рта густые облачка пара.

Через четверть часа непрерывного путешествия сквозь паутину и бурелом первое очарование потихоньку начало спадать. Ноги Марьи, одетые в тонкие кожаные башмаки, порядочно озябли. На самом кончике носа повисла не изящная капля.

— Ты скажи хоть, куда путь держим? Может, я пособлю чем? — Девушка гнала от себя навязчивую мысль, что они просто-напросто заблудились.

— Так ужо пришли, душенька! — радостно отозвался Макар.

Пологая земля резко пошла под уклон. За редким частоколом сосен маячил овраг, из которого белыми клубами поднимался туман.

Не долго думая, Макар скрылся в белёсой дымке.

Испугавшись остаться одной, Марья поспешила следом. На свежую добычу налетели комары. Отмахиваясь и ругаясь на чём свет стоит, Марья нагнала суженого уже внизу. Хотела преградить путь, но поскользнулась на влажной траве, зачерпнула полные башмаки ледяной, кисельной жижи.

— Ой! Макарушка, мы, кажись, с тобой в болото пришли! Помоги!

— Всё нормально, душенька, не боись.

Казалось, шипящие голоса разбудили лес вокруг. Тревожно вскрикнула ночная птица.

— Макар! — Ноги Марьи по колено ушли в трясину, испачкав нарядный подол.

— Скоро, скоро, душенька... — как заведённый, бормотал парень из туманной дали.

Громко заквакали лягушки, недовольные внезапным вторжением.

— Эй, где ты?! — Юноша слепо водил руками по молочным облакам. — Я своё забрать пришёл.

Из сизой дымки постепенно проступили очертания берёзы. Давно подгнившие корни отказывались держать дерево в естественном вертикальном положении, и оно, будто мокрый рваный парус, повисло над топью.

Вдоль ствола пробежала мелкая рябь, и деревце открыло гирлянды мелких паучьих глазок, заалевших в ночной тьме.

— Заберёшь, коль отыграть сумеешь, — мерзко захихикал тоненький голосок.

Марья завозилась на месте, словно муха, попавшая в паутину. Девушка отчаянно звала своего возлюбленного. Горло сдавило от ужаса.

— Я не с пустыми руками! — крикнул берёзе Макар, нервно сминая полы рубахи. — Ты обещала, что не обманешь!

На отчаянный зов Марьи юноша не обращал никакого внимания.

Густой туман заворочался, расступаясь перед влюблёнными. Вокруг проступили тёмные макушки болотных кочек, бусинами рассыпанные вокруг берёзы. Дерево оказалось не просто старым, а ещё и кривым. В самой глубокой впадине ствола, свесив одну ногу, сидела старая цыганка.

Таких уродливых старух Марье ещё видывать не приходилось. Сухая, пергаментная кожа обтянула череп. Длинный крючковатый нос доставал почти до самого острого подбородка, поросшего толстой, грубой щетиной.

В зубах цыганка держала деревянную трубку, которая, как поняла Марья, чадила и пыхтела, создавая те самые дымные облака, делавшие туман таким осязаемым.

Она шумно принюхалась в направлении девушки и удовлетворённо закудахтала: — Дева чистая, нетронутая. Любо, любо...

Предчувствуя беду, Марья что есть сил попыталась дёрнуться в сторону, но трясина держала крепко, не позволяя вырваться.

Страшная баба меж тем подняла когтистый палец, указуя на ближайшую широкую кочку. — Иди поближе, добрый молодец, начинать пора.

Под испуганным взглядом Марьи Макар уселся на кочку.

Старуха тряхнула косматой головой, покрытой платком, и в её руках веерной дугой промелькнули карты. Одним щелчком она сдала засаленную колоду.

Получив на руки карты, Макар не сдержал восторженного возгласа — все козыри! — Ну, держись, хрычовка! — выпалил он и шлёпнул первую карту на грязный мох.

Старуха усмехнулась и, не долго думая, отбила карту. Макар выдал ещё. Опять бито. Цыганка сходу выложила три карты, и Макар с удовольствием покрыл их более старшей мастью. Возрадовался, заликовал.

— Три кона. Кто третий возьмёт, тот и победил! — прокаркала старуха.

— Сдавай, старая сволочь, все три у тебя заберу! — Макар истово перекрестился.

И снова годные карты легли юноше в руку, обещая победу. Туз, король, козырной валет! Макар бился не хуже ратников на поле и оставил второй кон за собой. Ледяной озноб пробежал по телу Марьи, снимая тяжёлое напряжение. Девушка едва заметно выдохнула.

— Ещё разок, соколик. — Цыганка перетасовала карты.

— Ай, чтоб тебя, сдавай, чертова баба! — Макар в предвкушении потёр руки.

И в третий раз удачные карты пришли юноше. Пошла старуха с простой шестёрки треф. Макар отбил. Накинула ведьма пару обычных десяток — и те биты. Начал старую старшей мастью душить. Сердце у Марьи забилось чаще, разжигая надежду в груди.

Девушка от волнения закусила губу.

Насилу отбившись, цыганка шлёпнула на кочку последнюю даму пик. Сверху тут же впечатался козырной туз. — Получи, хрычовка! — Макар даже на ноги вскочил.

— Э нет, соколик. Погляди-ка хорошенько, чем ты мою карту кроешь? — залаяла старуха.

Глянула Марья — и дух в пятки ушёл. Руки девушки задрожали. Даже в болотной мгле отчётливо было видно, как побледнел Макар, глядя на семёрку червей. Пиковая дама с карты повернула смуглую голову, громко хохоча над юношей.

— Обманула ты, старая! — Макар ринулся на противницу, но пальцы скребнули по воздуху, не достав цели.

— Эй, шишиги и анчутки, трясинники да оржавенники! Все сюда! Дурня праздновать будем!

Болото ожило, вокруг заскакали мелкие корявые тени, хихикая и кривляясь: ну, дурень есть дурень! Натуральный!

Макар затравленно озирался по сторонам.

Цыганка смерила его хитрым взглядом. — Есть ещё способ богатство получить, да только сложный он. Коли не побоишься — всё у тебя будет!

— Какой способ? — чуть не плача отозвался Макар.

— Прольёшь добровольно кровь невинную — узришь, где клад. А нет — так нет.

Старуха свистнула, и скрюченная, грязная нежить о четырёх руках приковыляла из темноты, светя мутными жёлтыми глазами, так похожими на обычные болотные огни. С собой она несла серебряный кинжал с искусно загнутой рукоятью.

— Кровь невинную? — Безумным взглядом Макар смотрел на оружие, затем медленно повернулся к Марье.

Девушка застыла, ни жива ни мертва.

— Макарушка, пойдём домой, — тихо взмолилась она. — Накой тебе эти богатства? Вернёмся, в ноги к Степану, к отцу упадём. Уверена, они гневаться не станут.

Макар алчно облизнул губы. Дрожащая рука медленно приблизилась к кинжалу. Цыганка аж хрюкнула от удовольствия.

— Макарушка... Ты что же? У нас ведь любовь, мы же вместе в городе жить хотели... Пойдём, а? — Голос Марьи сорвался на истерические нотки.

Юноша медленно приближался к ней, а на лихорадочном лице дёргался нерв. В ясных глазах плескалась непроглядная тьма.

Нечисть вокруг притихла, внимательно следя за разворачивающимся действом.

— Так что же, сокол? — ласково скрежетнула цыганка.

Рядом с Марьей, в зеленоватом ореоле света возник кованый сундук. Его тяжелая крышка откинулась, обнажив груды золота и самоцветов. Болото озарилось ослепительным сиянием.

— Не верь ей Макарушка, запричитала Марья. Всё это от лукавого! Вернемся лучше в деревню!

Макар сглотнул, не отводя алчно блестящего взгляда от драгоценных монет покрепче перехватил кинжал и что было сил полоснул Марью по горлу.

Нечисть завизжала, заулюлюкала, радостно запрыгала по кочкам. Алые капли крови окропили лицо Макара, кочки, золото и бусы Марьи.

Девушка охнула, пошатнулась. Из глаз тихо потекли злые, горькие слёзы.

Поняв, что натворил, юноша отбросил оружие и кинулся к Марье, но цыганка оттолкнула его, припав губами к длинной ране, она с наслаждением пила юную кровь.

Боли Марья не чувствовала, лишь свинцовое оцепенение и холод. Силы стремительно покидали её.

Сундук в монетами подернулся рябью и исчез.

Заголосив не хуже плакальщиц на поминках, юноша упал на колени, вцепился пальцами в волосы.

Нечисть прыгала и куражилась вокруг. А цыганка оторвалась от опустошенного тела Марьи, руками огораживая своё новое молодое лицо, в обрамлении смоляных кудрей.

— По заслугам и награда! — Заявила она томным женский голосом.

И вновь подняла она указательный палец, наставив на юношу, в безумии раскачивавшегося у её ног:

— Кровь девичья, пролитая безвинно — тяжкий грех. За него все поимеешь и монеты, и славу. Да только нет тебе отныне нигде места. Жить будешь сколь душе угодно, помереть захочешь — да не сможешь. Ни время, ни пуля, ни клинок не возьмут. Станешь бродить меж мирами, тенью скользить по земле. Ни солнце тебя не согреет, ни луна не утешит. Род твой не продолжится и продлится мука твоя до той поры, пока не увидишь ты свет иного солнца. Не тот, что на небе встаёт.

Мерзко захохотав, цыганка наблюдала как каштановые волосы Макара на глазах теряют цвет, становясь белыми, а ясные глаза навсегда окрашиваются цветом невинно пролитой крови.

Закричав раненым зверем, юноша бросился бежать, не разбирая дороги, в самую чащу и вскоре крики его затерялись меж деревьев.