Когда снег растаял, лужи остались повсюду на земле. За ночь они замерзли, покрылись ледяной коркой. Утренний свет согрел ее, чтобы вскоре растопить.

От лучей восходящего божества проснулись трое мальчиков, ночевавших в гроте, именуемом пещерой. Выйдя на открытое место, Амвросий, Деян и Идарий разожгли огонь. Запасенные с лета сухие ветки оживили угли вчерашнего костра, дали пламени набраться сил. Ночь прошла в холоде, и ребята были рады огню.

Лес вокруг дремал в тишине уходящей осени.

– Вот и лето позади, – печально сказал юный римлянин. – Оно в моей жизни самым лучшим было, самым-самым…

– Лето? – усмехнулся Деян. – Уж осени конец. Скоро реку мороз скует, да все снегом завалит. Тихое время настанет, спокойное.

Идарий вынес из укрытия глиняную чашу с мукой. Долил воды и принялся разминать в тесто. Помол был грубым, а руки мальчика – темны от грязи и красны от холода. Товарищи уселись рядом на сырое бревно. Принялись катать из сероватого месива колобки. Насаживали их на оголенные веточки.

– Морозец, чую сегодня будет. Настоящий! – сказал Идарий. Поглядел на Амвросия с легким недоверием. – Лучшее лето, говоришь? Хм. Старше мы стали, брат. Отец мой шепнул, что таких, как прежде, забав уж и не станет у нас. Верю слову его как велесову обещанию.

– Рыба же припасена! – воскликнул Деян. Побежал к гроту. – Вон она, родимая, – он появился, держа в руках серебристую рыбину. – Ведь я ее под вечер поймал. Хорсом клянусь, дышала еще. Вот сейчас!

Глаза Амвросия стали большими от удивления. «Вот выдумщик! Вот фантазер неугомонный! Ох, болтун! Дышала?» Мальчик захохотал. Толкнул Идария в плечо. Улыбнулся в ответ на его косой взгляд.

Идарий тоже залился смехом.

– Рыба, зажаренная на вертеле, вкуснее всего будет, – сказал Деян обиженно. Он чувствовал, что вранье его не стало убедительней от заверений. – Вот я ее и почистил вчера…

– Что? – Идарий загоготал еще громче. – И дышала она, да?

– Может, показалось… Показалось мне! Леший пошалил…

– Добро! – Амвросий убрал рукавом влагу под носом.

Ребята успокоились. Притащили из укрытия припасенных диких яблок. Насадили рыбу на толстую палку. Хлебные шарики жарили на прутиках. Грызли их не дожидаясь, когда поспеет рыба. Не чищенная от чешуи шкура ее шипела. Брызгала каплями жира. Кругом шел сильный аромат пищи.

Белка соскочила с дерева. Принялась разыскивать объедки.

«Ничего то ей сегодняшнего не перепадет, – подумал Амвросий, закусывая кислым яблоком, – все вчерашние остатки подбирает». Он бросил зверьку огрызок и обугленную веточку с недоеденными кусочками печеного теста. «Пускай полакомится за нашим столом».

– Добрая ты, брат, душа, – похвалил друга Идарий. Бросил белке свой тонкий огрызок. – На рыбий дух пришла, попрыгунья хвостатая. Гляди? И не боится, дурочка. А может, знает, что не охотимся мы?

– Может, и знает, – пожал плечами юный римлянин.

– Готово, – торжественно сообщил Деян. Снял с деревянных стоек вертел с рыбиной. Вынул нож. – Это нам повезло как! – выдохнул мальчик, кладя пищу на камень. – Хвост потом разделим, а так на три части режу, как положено. А голову… Голову богам.

– Мне оставь, – предложил Амвросий.

– Неправильно это, – возразил юный общинник, – положено так, чтобы богам частица досталась ради их милости. Лешему первому дам.

– Только давай мясо вынем. Оно небожителям ни к чему.

– А молиться станешь, не помогут, – вмешался Идарий. – Закон. И потом не в огонь Лешему кладут, под деревьями оставляют. Никто не помнит, чтобы он чего взять позабыл. Нам Леший защита. Попросишь, поможет. Добычу добрую пошлет.

– Правильно говоришь, – поддержал Деян, пробуя с пальца рыбу.

Амвросий вспомнил строчку из сочинений Марка Аврелия о том, что люди неверно просят богов, сетуя потом на их бессилие. «Хитро этот император-философ написал, – задумался юный римлянин. – Богам не все угодно, чего мы желаем. И редко мы просим их о том, чего они хотят от нас. Мы просим новую рубаху, а надобно просить не желать ее». Мальчик вздохнул. Принял от Идария кусок рыбины, не теряя мысли. «Только зачем тогда вообще просить богов, если их воля едина, а наше желание безразлично?» – вдруг спросил себя он. Ему захотелось задать этот вопрос друзьям. Взор его застыл на лице Идария.

– Ешь уже, брат! Остыло, – удивленно сказал тот. – Головы мы пока отложили. Подумаем еще. Но Лешему свое дадим. Он нам хорошее лето подарил. Вон, Деян ему хвостик под осину понес.

– Что? Добро! – вдруг пришел в себя Амвросий.

Светловолосый общинник вернулся на место.

Рыба была хороша. Сладкое нежное мясо таяло во рту. Теплый жир тек по устам, подбородкам и пальцам. Приятно было пожевывать твердые комочки слегка обугленного хлеба, вгрызаться с хрустом в яблоки, глотать студеную родниковую воду. От нее рыбий жир на миг застывал во рту, затем снова растворяясь от живого тепла.

Идарий бросил в огонь шкуру от съеденного куска рыбы. Сказал с ленивой тягучестью Амвросию:

– Что ты вчера обещал про число воинов императора поведать?

– Вот-вот, все уснуть не мог, – вставил слово Деян. – Чего там?

– Валент рассказывал… – растерянно прошептал Амвросий. Потер под нижней губой. Отправил в огонь объедки. – Отец говорил, сколько точно солдат у цезаря во всех землях. Запомнил я. Хотите расскажу?

– Рассказывай! – произнес Идарий с сытой неповоротливостью.

Юный римлянин дернул пару травинок из земли.

– Вот мы думаем, будто Даврит всех солдат императора разбил, а это не так, – начал он немного неуверенно. – Пока римское государство золото имеет, может оно сколько угодно воинов в Италии или еще где набрать. И хотя денег цезарям всегда не хватает, имеют они, я запомнил, в Италии, Африке и Испании 20 тысяч воинов, на Востоке – в Азии и Египте еще 55 тысяч воинов. Отец точно знает, еще говорил…

– Эх, слова странные, – пробасил Деян. – Земли такие есть?

– Есть, не перебивай, – остановил его Идарий. – Пусть Амвросий дальше говорит. Занятно! А против князя нашего сколько людей?

– Отец посчитал, что должно быть во Фракии, Иллирике и в самом Константинополе 65 тысяч солдат разных классов, – Амвросий вдруг спохватился, осознав: слово «классы» друзья не поймут, а объяснить он не сумеет. – Того выходит, братцы, – быстро заговорил мальчик, загибая пальцы, – что нынешнему императору служат 130, нет – 140 тысяч воинов из всяких племен и народов.

– Экая силища! – ухнул Деян.

– Голова твоя дубовая, – пихнул его сын кузнеца, – сказано: все они по землям раскиданы, а земли те далеко. За морями они. Вот!

На мгновение повисла пауза.

– Нелегкую войну отцы наши затеяли, – задумчиво прошептал Идарий. – Только война, она вообще легкой не бывает. На то и бог у нее самый грозный – Перун. И сколько бы император сил не имел, сколько бы подлых душ не покупал, все одно ему конец.

– Быстро война эта, видно, не кончится, – произнес Амвросий еще тише. Потер запястье. Шмыгнул носом. – Вспоминал еще отец, как он в Италии раз заманил дружину лангобардов в ловушку, напугав сперва машинами камнеметными, которые и сделать было некому. Без таких машин, да еще стенобитных, главные города римские не взять.

– И зачем нам города? – возмутился Деян. – Землю себе возьмем. Ради этого старейшины в поход молодых собирали, а города сдадутся.

«Может, верно он говорит, – сказал Амвросию внутренний голос, – когда склавины всю землю захватят, заселят и засеют, никакое войско их из римского государства не выгонит. Навек эта война будет? Нет! Даврит всех осилит, у него дружина великая». Мальчик положил руку на грудь, представляя, как покорят склавины все земли южнее Дуная.

Идарий и Деян молча жевали.

– Потерял! – вдруг воскликнул Амвросий. «Где он?» – рука юноши отчаянно искала под рубахой оберег громовержца. – Оберег потерял! – обиженным голосом пояснил он встревоженным друзьям. – Еще вчера утром на мне был. Помню! Куда девался?

– На реке ты его не мог потерять, – посочувствовал Деян.

– Значит, в лесу! – выпалил юный римлянин. Было до боли обидно лишиться амулета. – Наверное, в лесу он слетел, когда мы в зарослях кувыркались. Или… – он почесал затылок. – Нет. Не знаю даже. Может…

Сын кузнеца почесал затылок.

– А крест при тебе был?

– И он пропал! Мне его… – Амвросий спохватился, не зная, как сказать о матери, той женщине, что помнил, не зная ни имени ее, ни того, где и как она исчезла.

– Говорил тебе, не мешай богов! – проворчал Идарий. – Говорил?

Юный римлянин кивнул, в отчаянье глядя на Деяна.

– Перунов знак с христианским амулетом надел, – продолжал сын кузнеца, – умная ли голова? Ох, брат! В наших землях тот бог силы не имеет. Зачем только ему молятся? Он нашим богам не люб.

– Как же это я… Как вышло?

– Не знаю я того, – задумался Идарий.

– Что же это значит?

– Беда, – почти заныл Деян. Наморщил нос. – Такого бога обидел. Нехорошо. Нельзя перуновы обереги терять, недобрый знак. Ой!

– Дурак! Что болтаешь, чего не знаешь? – рассердился Идарий. – Разве не слышал, что средь деревьев все Лешего владения. Он может, что захочет брать. Ведаешь такое? Вот! Тут Перуну обиды нет. Надо только на плаще четыре громовых знаков вышить и три наконечника с ликом громоносного бога. А в лесу тебе, брат, особая защита будет. Потому так, что Леший у друзей зря не берет.

– Так и что теперь? – немного успокоился Амвросий.

– Креста более не носи. Наши боги тебя предупредили.

«Прав он. Несчастья никакого нет, – сообразил юный римлянин. – Перун да Леший мне урок дали, силу свою явили, а меня и пальцем не задели. Значит, обиды на меня не держат. Потерял крест! Должно так. Значит, места ему в этом краю нет. Плащ вышью как Идарий учил».

– Да! Выходит, зря мы погорячились, – бубнил себе под нос юный общинник. – Выходит, что боги, они мудрее ума нашего. Вот ты, брат, верно все растолковал! Мне бы самому не понять такого.

Амвросий вздохнул. С теплом посмотрел на Идария.

– Прими благодарность мою, – прошептал он.

– Добро! – немного смутился сын кузнеца.

– Опять снег пошел, – сказал Деян безо всякого интереса.