Подле огромного облака на еще голубом небе висел полумесяц.

– Значит, философия возникла очень давно? – спросил Амвросий, стараясь не отставать от Валента. – Наверное, очень давно?

– Никто не скажет тебе точно, когда люди полюбили знание, – бывший сенатор остановился так же внезапно, как прежде прибавил шаг. Он с теплом посмотрел на мальчика и добавил: – Эллины всегда утверждали, что именно их города породили влечение к мудрости как образ бытия. Но это пустые слова. Еще египтяне и ассирийцы имели своих мыслителей, пусть те и были всего лишь жрецами.

– И у скифов есть такие мудрецы, – добавил Амвросий.

Валенту усмехнулся без аристократической надменности. Ему нравилось брать мальчика с собой гулять в саду подле дома князя. Редко кто мог помешать их беседе в этом тихом месте. Амвросий становился все разумней. И бывший сенатор с охотой и сам не замечая того отдавал больше времени общению с приемным сыном.

– Взгляни на эти фруктовые деревья, – с иронией сказал Валент. – Если эти языческие философы-скифы, их маги и жрецы так разумны, то что мешает им правильно подрезать ветви, чтобы деревья давали больше плодов? Отчего всюду здесь не приложен к делу ум человека?

– Как это?! – смутился Амвросий. Испуганно повел головой.

– Довольно стесняться. Мы одни. А мысль моя верна. Взгляни на то, как поставлено здесь получение железа. Места эти полны руды. Но наши друзья берут лишь то, что лежит наверху. Никому и в голову не идет мысль рыть шахты, а ведь они могли бы дать и золото.

– Золото!

– Правильно. Его добывали в этих местах еще до того, как сюда явились готы, а затем и склавины. Все это цена мудрости тех, кого ты именуешь здесь таковыми среди жрецов. Хотя какие-то знания они накопили. Но еще больше прошло мимо них. Они не роют землю в поисках ответов на вопросы, а всякий раз отсылают к богам.

Амвросий тихонько сорвал яблоко и принялся грызть. Кислый сок побежал по подбородку мальчика.

– Пойми, истинная любовь к мудрости – это не повторение мифов, а знание многих понятий и законов. Направлено оно на постижение и разрешение проблем. Не правы те, кто полагал философию одним лишь собранием правил жизнедеятельности.

– Это была бы этика, – оторвался от яблока мальчик.

– Не думал, что ты меня слушаешь, – рассмеялся Валент. – Браво. Философия так широка, что соединяет в себе и этику, как я считаю. Сенека, живший за пять веков до нас, утверждал, что внутри нее есть всего три части: нравственная, естественная и посвященная разуму человека[127]. Вообще же мне ближе деление философии на два элемента – познающий природу и познающий человека, но не только как обособленное существо, а как часть людской общности. Христиане же все стараются запутать и увести нас от познания истины.

Амвросий бросил огрызок под дерево.

– Все это я постиг оттого, что был упрям и не внимал своим учителям. А были они почти сплошь люди верующие. Правды ради скажу, что я никогда не порывал с церковью и подобных речей себе не позволял. Зато для размышления в юности мне хватало часов. Кругом бушевала война, конца которой не было видно. Только с книгами можно было забыть о ней и множестве бедствий ею чинимых. О больных, телах, гниющих на дорогах, голодных и оставшихся без крова. Обо всем, если только сам ты был сыт, согрет и имел крышу над головой. Но не думай, будто это спасало меня в юности от волнений. Моя жизнь висела на волоске.

«Пережить войну в Италии – дело нелегкое, – подумал юный римлянин с сочувствием. – Мне и самому немало досталось». Он вдруг припомнил свои волнения в день, когда ноги его вошли в воду Дуная. «Как разумно ты поступил тогда, – шепнул ему внутренний голос, – даже без лодки, без Рывы и его воинов стоило бежать сюда, на волю».

– Книги… Иные сочинения никто не держал в руках целые века. С особым упоением я читал именно их, словно бы вкушаю запретный плод в царившем вокруг аду. Но довольно об этом, – закончил вспоминать Валент. – Поговорим об ином. Мне тяжко возвращаться в ту пору, – он потер левый висок двумя пальцами. – Не стоит делать этого часто. Но если ты, мой мальчик, сейчас слушал, значит, мне неплохо преподали в юности риторику. Учитель у нас был хороший.

– Риторику? – удивился Амвросий.

– Так зовется искусство красиво говорить. В нем много правил и построений, о которых ты узнаешь позднее. Оратором непросто стать, но это необходимо. Образование бывает простым и высшим. Последнее состоит в овладении философией или риторикой. Однако мое мнение таково: одно не может существовать без другого. Во всяком случае, риторика нуждается в философии, как море в воде.

«Красиво он говорит!» – подумал Амвросий с восхищением.

– Для чего она нужна, как ты полагаешь?

– Чтобы было о чем сказать, – робко предположил подросток.

Начинало темнеть.

– Людям всегда есть о чем поговорить, – Валент снисходительно улыбнулся и потрепал ребенка по голове. – Для этого не требуется понимать ни этики или механики выступлений. Военные вожди говорят короткими фразами с длинными паузами, а люди передают услышанное, и речь бежит по рядам подобно волне. Ты видел, как это делал Даврит.

– Верно, – согласился Амвросий. – Иначе мало кто…

Валент движением руки прервал рассуждения мальчика.

– Собирать и связывать факты не только в мыслях, как философ, но и на словах, как ритор, – вот что самое важное для образованного человека. Так было и так останется, если только люди не утратят дар речи, заменив его письмом или звериным воем, что более вероятно.

Юный римлянин засмеялся. Он живо представил себе, как множество человеческих существ встали на четвереньки и принялись выть. Нет, ничего подобного не могло случиться!

Неожиданно из полумрака выскочил Идарий с факелом в руке. За ним следовали два раба, живших в доме Валента и подчиненные ему. Один из них, невысокий робкий парень-иллириец, держал на плече вязанку хвороста. Черные пальцы второго раба, нескладного мужчины лет сорока, переминали неполный мешок.

– Только по голосам вас и отыскал, – звонко крикнул сын кузнеца. – Ты, братец, забыл, о чем уговаривались? Мы коней новых поглядеть хотели. Вон пригнали их с пастбища. Пойдем?

Амвросий вопросительно посмотрел на приемного отца.

– Подожди его немного, Идарий. Нам недолго осталось, – Валент тепло улыбнулся. – А вам что понадобилось? – бросил он невольникам. – Чего спать не идете? Вам я зачем?

– Хозяин… – промычал старший из рабов, прежде состоявший при церкви под Филиппополем, – нам вот пшена да еще этих веток давали. Куда нести – не сказали… И чего…

– Вы работу кончили?

– Так и есть, – кивнул молодой раб. – Бог видит.

– Завтра явиться велено?

Они замотали головами.

– Несите все Ирине. Она разберет.

– Я тебя у конюшен подожду, – сказал Идарий, уводя за собой невольников. – Только скоро приходи. Добро?

– Хорошо! – отозвался Амвросий.

– Мы говорили о риторике, – напомнил бывший сенатор. – Стоит подумать о том, для чего она необходима. Во времена республики все было просто. Гражданину без способности выступать публично было не занять выборную должность. Империя оставила речи для судов, прений на пиру об искусстве поваров, литераторов или женщин. – Он лукаво скривил тонкие уста. – Хорошо говорить нужно послам и стратегам, что сегодня означает также умело договариваться.

– А военным-то вождям чего договариваться?

– Римская армия неоднородна, каковой некогда была. Состоит она из множества разноплеменных частей, даже в структуре старых легионов есть варварские сотни. Управлять без переговоров такими силами невозможно. Да и у скифов разве иначе? Даврит много с кем должен суметь договориться, чтобы вести в бой не одну свою дружину. Вожди гуннов хотят одного, вожаки разбойников желают другого, а племена союза тянут кто куда. Жизнь такова.

«Ведь он прав, – подумал Амвросий. Почесал локоть. – Все так, что и мне надо говорить складно, красиво и разумно».

– Не говорю уже о делах племен. У варваров порядка мало и власть одного ничтожна, оттого они и не могут собрать воедино все силы. Империя устроена иначе. Однако даже в варварской демократии необходима речь. Лишь надо помнить… Склавины пышности не любят, а ценят краткость и простоту. О жрецах не говорю, – он усмехнулся, – они в любой стране способны напускать туман. Согласен ты со мной?

Юный римлянин придал лицу одобрительное выражение. Рассуждения отца завораживали. Давали пищу размышлениям на много дней. Пораженный узнанным за один вечер, мальчик не знал, что сказать. Память его заполняли слова Валента, такие точные, многообразные и понятные.

– Чувствую, ты быстро освоишь основы риторики, – промолвил бывший сенатор. – В этой науке нет ничего сложного для тех, кто боек духом и любит книги. Ведь тебе по вкусу чтение?

– В общем… Да! Не все, конечно…

– Ты освоишься за пару недель, а потом мы устроим пробу.

Они остановились.

Изгнанник указал на освященные костром княжеские конюшни, подле которых шумно болтали мальчишки. Сказал мягко:

– Вот все, что я собирался тебе сегодня поведать. Теперь беги.

– К лошадям! – радостно воскликнул Амвросий.

Сердце его понеслось вперед быстрее ног. Он был счастлив.