Вечером посмотреть на меч пришли Деян и Идарий.

– Да! – тоном знатока произнес сын кузнеца. – Стоящая вещь.

Обычно разговорчивый, Деян ничего не нашелся сказать. Он просто раскрыл рот от удивления и зависти. Амвросий был счастлив. Он дал друзьям подержать подарок и отправился вместе с ними ловить рыбу в реке, неподалеку от городища. Лучшим рыбаком в округе считался Деян. Никто не умел, как он, мастерить сети. Никто из мальчишек не мог похвастать таким уловом.

Феодагат передал Валенту, что тот просил: книги, захваченные в домах византийских богачей. Резной ларец с кодексами и свитками поставили в комнате, где раньше спал и работал римлянин[111]. Это помещение стало теперь называться библиотекой. Валент отгородил в доме спальню и зал, где рядом с очагом спал Амвросий. Остальную часть постройки заняли четверо рабов и кони, за которыми тем полагалось следить. Малыш совсем свыкся с положением сына римлянина. Отныне он должен был лишь учиться и помогать Ирине, уже готовившейся родить. Остальное время занимали обычные забавы.

Один из уроков Валент посвятил римским традициям приема пищи и угощения. Он говорил о приправах и соусах, достоинствах разных блюд, правилах приема гостей и организации развлечений. Многочисленные тонкости потрясли Амвросия. Но он не видел никакой пользы от них. Он даже не пытался ничего запомнить. Жизнь вокруг него была слишком проста и должна была оставаться таковой.

– Колбасы – это варварская еда, мясо должно быть свежим, и повар обязан знать, как его наилучшим образом готовить, – сказал изгнанник, с тоской гладя на горшок с варевом Ирины. – Приправы имеют большую ценность, но иные мастера так их обильно тратят, что кушанье выходит слишком приторным. И уж не всем потом бывает легко в животе. Хороший повар знает меру перцу, кориандру, вину и уксусу, а уж тем более сырому чесноку и луку. Мои пиры всегда хвалили. Но я держался старых правил и строго требовал того от кухни.

– Так, значит… Выходит, что ты никогда сам и не готовил? – Большие глаза мальчика смотрели на собеседника с удивлением.

Валент добродушно засмеялся.

– Готовил. Для забавы, на войне, после охоты, когда добирался сюда и в нашем милом деревянном доме, – выделил он насмешливым тоном последние слова. – Среди сословия сенаторов все имели слуг-поваров, а если кто осмелился бы действовать иначе, его сочли бы чудаком. Но я хотел с тобой поговорить еще кое о чем. Ты, знаю, слышал мой с Сомом разговор. Не спорь! Конечно, мне известно.

– Ирина рассказала? – с досадой спросил ребенок.

– И тем избавила меня от объяснений. – Валент строго посмотрел на мальчика. – Надеюсь, ты не станешь больше оскорблять тех, кто и без нас природою обижен. Вижу, что не станешь. Это хорошо. Старайся не сорить словами: будь сдержан, не создавай зазря себе врагов. Поверь, их хватит. Но не об этом я тебе хотел сказать.

– О чем же? – настороженно спросил Амвросий.

Он был доволен, что дело обошлось без лишних наставлений. Но опасался, как бы не пришлось все рассказать о ссоре с Невзором, о яблоне, о потасовке и даже о своей ничтожной роли в той истории.

Валент поморщился. Потеребил бороду. Посмотрел по сторонам. В доме было пусто. Он снова заговорил:

– Учить людей – тяжелая наука. Умных учат советом наедине, а дураков публичной поркой. Тебя учу с глазу на глаз. Друзья разумного человека всегда должны быть разумны. Не старайся выделиться среди серых людей, а стремись быть на виду среди видных. Это достойно римлянина, и даже варвары уважают таких мужей. Не измывайся ни над кем без цели, для забавы. Никогда. Но раз случится ссора с кем-либо, помни: ты мой сын, так сложилось, а значит, извиняться можешь только перед равным и только если человек достойный.

«Это он еще мне зачем говорит? – подумал маленький римлянин, покачиваясь на лавке. – Странный он бывает… Сенатором был…»

– Люди не равны, заучи это навсегда, – продолжал изгнанник, перейдя на громкий шёпот. – Даже среди варваров есть это, а среди жителей империи – все разделены. И ты запомни, ты никогда не был рабом. Значит, в ссоре не лебези, даже если трижды виноват. Попадешь средь римлян, голову держи достойно, тебя усыновил патриций. Пред равными ты можешь извиниться. Но никогда себя не унижая. А если вдруг увидишь, что тебя желают растоптать со злобой, то говори вот так: «Я сознаю свою вину, но извинений приносить не стану. Достойной стороны не вижу». – Валент стукнул ногтями о стол. – Зачем тебя я это говорю? Ну?

– Не знаю, – растерялся Амвросий.

Ему показалось, что мужчина еще сердит на отца Невзора. «Ведь он меня тогда и защитил! В жертву не принес, не уступил, не наказал никак даже, – вдруг понял мальчик. – Так, значит… Выходит, он мне дал урок не уступать, когда достойных нет, и уважать достойных, а дураков не трогать зря?»

Валент пронизывающе посмотрел на ребенка.

«Глаза холодные, голубые, как у дьявола, – поймал себя на мысли Амвросий. – Наверное, он был страшен, когда властвовал в Италии на своих обширных землях? О, боялись его, видать».

– Достойное поведение сегодня необходимо затем, – сухо сказал Валент, постукивая согнутым пальцем по столу, – чтобы не унижаться потом. Не позволяй себе глупостей – и не придется сожалеть. И еще. Последнее, – он отстучал несколько быстрых ударов. – Только у императора проси прощенья за вину, ни у кого еще, кто тебя выше. Сознание проступка, признание его публично и готовность исправить – это не выклянчивание милости. Нисколько! Так в империи. А среди варваров извиниться можно и перед тем, кто тебя ниже. Перед товарищем в дружине, где ты, скажем, сотник. Но никогда не делай так средь римлян. Ты можешь обещать исправить, но не более. Пусть чернь не забывает свое место. Вот так. Теперь иди.

Взор мальчика застыл на перстне изгнанника. На камне он видел длинноволосую женщину с устремленным вниз копьем. «Ведь он мне ценный дал урок, – думал Амвросий, слыша лишь уличный шум и треск углей в очаге. – Важней, наверно, не было еще. Да, самый главный!»

Жизнь в княжеском городище с притоком добычи стала сытой и веселой. Ждан принес жертвы богам, устроил большой пир, раздал подарки Даврита. Валенту достались два рыжих жеребца и пегая кобыла, все время норовившая укусить Амвросия. Были в конюшне и мерины. На них будущим дружинникам полагалось учиться верховой езде. Предстояло это и Амвросию.

– Мы снова живем, как полагается римской знати, – смеялся Валент по утрам над дикой скромностью своего жилища. – Нам только недостает отопления, бани каменной, а не деревянной.

Ирина лишь вздыхала в ответ. Мотала головой. Никогда она не видела такой роскоши.

Тянулись дни. Перелистывая страницы кодексов, Амвросий все больше находил чтение интересным занятием. Среди добытых Феодагатом книг имелось немало философских произведений, исторических и военных трактатов. Были сочинения по механике, алгебре, геометрии и архитектуре.

Со свитком и сальной лампой встречал Амвросий многие вечера.

В уме повторял маленький римлянин неясные слова Цицерона[112]: «Следует поступать таким образом, чтобы ни в чем не противоречить общечеловеческой природе, а, исполнив её требования, – следовать нашей собственной и измерять нашу деятельность меркой нашей собственной природы; ведь хоть на свете есть и другие виды деятельности, не имеет смысла бороться с природой и стремиться к тому, чего ты не можешь достигнуть». Все написанное было странным. «Как тут что-то вообще можно понять? – думал Амвросий, водя пальцем по строкам. – Вот Эпиктет – это был человек! И мысли ясные».

– Читай, парень, – наставлял его приемный отец. – Полезно.

– Да тут ничего не понять! Можно, я лучше Эпиктета возьму?

– Если на память повторишь хоть одно его изречение. Сможешь?

– Легко! Следует всегда… не забывай, что человек не может управлять событиями, а должны мы прилаживаться к ним.

– Молодец. Дочитай, – палец Валента побежал по строкам свитка, – вот до этого места. Увидел? – Дальше можешь изучать своего любимого философа-раба. У него немало полезных мыслей, но Цицерон – это государственный муж, – бывший сенатор поднял указательный палец. – Хотя, наверное, тебе еще рано его понимать. Но… дочитай!

«Добро, – мысленно согласился мальчик, мечтая о забавах с друзьями. – Домучить бы только еще строк десять этого проклятого Цицерона, потом две легкие страницы, а тогда уж воля!»

Часами Амвросий, Идарией и Деян соревновались в стрельбе из лука. Метали дротики. На полях общинники убирали последнюю рожь. Деян днями пропадал на земле. Он срезал колосья серпом и вязал в снопы. Друзья не раз навещали его, помогали убирать хлеб.

Приближался второй праздник урожая. Первый справляли перед жатвой, второй – по окончании нее. Дождей не было. Хлеб уродился богато. Племена готовились отблагодарить Макошь за щедрость. Богиня земли благословила этот год.

– Видали сколько?! – говорил Деян, показывая поля, покрытые золочеными снопами. – Вот она, сытая зима. Без войны всякой, так, одними трудами.

Амвросий понимающе кивал головой. Даже Идарий не решался спорить. Соглашался. Довольный Деян утирал со лба пот. Улыбался широко и устало.

Вечерами ребята купались в реке.

Хлеб был убран. Наступила пора привычных забав. Только строгий Валент отвлекал своего приемного сына от бесконечных игр и лесных походов. Он неизменно требовал от маленького римлянина постигать все больше и больше. Усаживал за старые свитки.

«Хорошо как!» – думал Амвросий, вновь вырываясь на свободу.

Мальчики варили карпов и выслеживали куропаток. Иногда ребята дразнили своих недругов: Мечислава и его компанию. Вечерами, рассевшись у костра, слушали рассказы бывалых воинов, жадно ловили детали сражений. Очень нравилось Амвросию представлять себе далекие страны, в которых бывали старики, а он лишь мечтал оказаться. Больше всего манили его берега Босфора, где возвышался чарующий и враждебный Константинополь. Пугающе звучали истории о людях степи – аварах, булгарах и гуннах. Странными казались обычаи гепидов, еще не так давно обитавших к западу от земли склавин.

Много раз в летние дни Амвросий видел сестру Деяна. Каждый такой миг дыхание мальчика останавливалось, едва он слышал ее голос или ловил оробевшим взглядом смелые повадки. Другие девочки не интересовали его. Ни одна из маленьких склавинок не имела такой пышной косы и таких живых голубых глаз. Ни одна не щурилась так забавно и мило, сердясь на своего ленивого брата.

«Я так тебя люблю, Дельфина, – шептал малыш, засыпая. – Как ты хороша, прекрасная!» Пробуждаясь утром, он тоже думал о ней. Снимая со стены меч, представлял, как отправится в поход и добудет для нее прекрасные подарки. Удивительные картины рисовала фантазия. В них злые враги разбегались перед его мечом, а Дельфина встречала победителя любовным теплом.

Впервые мысли Амвросия занимала прекрасная особа. Он не думал еще о том, нравится ли ей он. Она – нравилась ему. И сердце мальчика билось все сильней. Не замечая того, он взрослел.