Непогода весь день, холод, ветер, и то едва дребезжит, когда ветер тише, то исступлённо стрижёт воздух винт деревянного самолёта, вытесанного мною после того, как забрался на крышу и увидел, что прежний рассохся и стал крошиться. Тот, первый, я установил в год окончания школы, новому от него достались лишь алюминиевые крылья, и есть в этом что-то символическое, как будто крылья достались мне, теперешнему, от семнадцатилетнего меня. Но не только дерево взялось трещинами и со временем пришло в негодность, не только я постарел! Даже винт из нержавеющей стали перетёрся и валялся на полпути к водостоку, должно быть, смытый туда дождями или оползший с весенним снегом. Пришлось вырезать и выгнуть другой, просверлить в центре и навесить с носовой части. Я выточил её заострённо, сообразно со строением птицы, то есть как и задумывалось авиаконструкторами. И когда наконец мой самолёт был готов, отполирован шлифовальной шкуркой и в завершение опылён серебрянкой из баллончика с весёлой горошинкой внутри, я снова взлез на крышу, как взбираются на неё, чтобы водрузить знамя или флаг, и закрепил своё детище, повернув на запад винтом, хвостом на восток. Винт сразу дёрнулся, как если бы в нём проклюнулась электрическая искра, а через миг раскрутился до прозрачного кружочка и с подвывом загудел. Был вечер, меркло солнце, облака на закате светились, как неоновые. Я сидел на коньке, курил сигарету, слушал натужный рёв самолёта и, может быть, в этот момент возвращался, словно на спине фантастической птицы. Ну а если и не возвращался, всё равно по-своему это было хорошо – ветер, самолёт! Пусть и дальше гудит в тревожные минуты жизни, напоминая о днях её, которые, как известно, скоротечны и вот уж действительно невозвратимы, если не считать этого снова объявившегося в моей судьбе самолёта. А там, глядишь, ещё что-нибудь вернётся ко мне – чистое, юношеское, просящее лишь крыльев и неба.