Русский самобытный поэт Евдоким Евдокимович Русаков родился 26 июля 1926 года в окрестностях деревни Сопки Новгородской области. «В поле под суслоном», – уточнял впоследствии. Девяти лет от роду стал пастушить, приняв под свой надзор многочисленное колхозное стадо. С горем пополам закончил четыре класса, а в начале войны был направлен на строительство оборонительных рубежей Волховского фронта. Но провоевал без году неделю – тяжело контузило при налёте фашистской авиации. Потом был госпиталь, долгая отлёжка на больничной койке. Домой прикандыбал в 1943-м – на костылях. Старший Русаков был на фронте, кому-то надо было браться за гуж на правах главы семейства, тем более что оно было по-крестьянски большим, не один рот. И хромый Евдоким, не умея по состоянию здоровья справлять иную работу, стал сапожничать. Мало-мало поправившись, снова подался в пастухи, а вообще довелось потрудиться и шофёром, и механизатором, и сторожем. В те-то надсадные годы и возникла, по-видимому, непреодолимая тяга к русскому Слову. Это она в разное время уводила на отхожий стихотворческий промысел таких прирождённых людей земли, как Алексей Кольцов, Иван Никитин, Николай Клюев, Сергей Есенин…

Не стал исключением и Евдоким Русаков, мало что отделяли его от именитых предшественников десятилетия, иные из которых – особенно недавние – до основания перетряхнули традиционный уклад русской жизни, а само крестьянство свели на нет, обратив бывших землепашцев и сеятелей в обезличенное понятие «колхозник».

– Со мной всегда были карандаш и бумага, и записывал я свои стихи и сказочки, частушки – не для печати, для души, – делился Русаков.

Наставником способного самоучки стал местный учитель и поэт Юрий Шишелов, а впервые стихи Русакова земляки узрели на страницах районной газеты «Мошенской колхозник» в 1953 году.

Некоторое время спустя Русаков – уже семейный, детный – скочевал в деревню Коровкино соседнего Боровичского района. Однажды летом на дальних выгонах всю семью Русаковых заразил энцефалитный клещ. Придя в себя, Евдоким Евдокимович узнал, что жена скончалась и похоронена, старший сын обезножил и стал инвалидом, а младших развезли по интернатам…

Не сразу, со временем удалось Русакову собрать детей под одной крышей. Этому предшествовало событие, во многом утолившее печали рано овдовевшего поэта, – Господь послал ему хорошую, работящую женщину, в одиночестве мыкавшую свою девью долю. «Брели, брели два горемыки, вот и сбрелились!» – мудро рассудила Анна Яковлевна. Она-то, добрая душа, и поставила первоочередное условие: «Давай возвращать детей!» – и стала для осиротевших ребятишек матерью, а для их отца – надёжной спутницей и помощницей.

В 1958 году Евдоким Русаков с тетрадкой под мышкой объявился на заседании литературного объединения при боровичской районной газете «Красная искра». Руководитель местной писательской братии Л. Р. Фрумкин признавался: «Стихи удивляли обилием поэтических находок…» Нужна была серьёзная школа. Но как об этом помышлять, если ты – обычный пастух (в деревне зубоскалят: «Коровий полковник! Первый зам младшего конюха…»), да ещё и кормилец немаленькой семьи, стеснённой бесконечными заботами? Старшего сына лечили от последствий энцефалита пять лет. Новая супружница зарабатывала копейки, сам Евдоким Евдокимович тоже не мог похвалиться длинным рублём за пазухой…

Тем не менее сочинительства своего – столь, казалось бы, лишнего в его жизни – поэт не оставил. Наоборот, поступил в вечернюю школу, читал классиков и современников, вникал в тайны ремесла. И судьба, неблагосклонная поначалу, наградила за терпение и настойчивость. В 1961 году подборка стихов Русакова коллективно с сочинениями других новгородцев увидела свет в сборнике «У Ильмень-озера». А дальше словно выбило затычину – и публикации пошли гуртом и чередой. Литературно-художественные журналы и альманахи, газета «Литературная Россия», популярная «Сельская молодёжь», знаменитая «Звезда»…

В 1973 году в ленинградском издательстве «Детская литература» издана первая книга поэта – «Мельница-метелица», проиллюстрированная молодой художницей из почтенной династии живописцев Васнецовых. Для оформителя это был первый опыт такого рода, о чём Елизавета Юрьевна вспоминала уже в наши дни: «Книжной графикой я начала заниматься не сразу после окончания института. Только в 1972 году я решила наконец попробовать работать над книгой, и мне повезло. В Ленинграде в „Детгизе“ мне предложили интересные самобытные стихи о природе, о людях новгородского поэта-пастуха Евдокима Русакова. Эта тема мне так близка, я так люблю именно нашу северную природу – поэтическую, скромную, немного грустную, но всегда живописную…»

В известной мере благодаря незаурядному художественному вкусу оформителя «Мельница-метелица» удалась на славу, как вообще всё в этой книге чудесно сошлось: и стихи, и вдохновенное прочтение их в краске. Да и тираж у книги был по нынешним временам приличный – 150 тысяч экземпляров. Красиво и богато устроенная, «Мельница-метелица» выдержала переиздание.

Но это случилось потом, в начале восьмидесятых.

А чуть ранее, в 1979-м, «Лениздат» выпустил вторую книгу Русакова – «Живу я в маленькой деревне». На закате брежневской эпохи, позже огульно поименованной «застоем», деревенский сочинитель с некорыстной грамотёшкой вступил в Союз писателей РСФСР…

Пожалуй, никогда ещё в истории отечественной словесности столь широко не отворялись двери для простолюдина.

Не менее удивительным остаётся и тот факт, что Русакова не проспали. Такое родное, сразу западающее в душу имя то и дело мелькало в центральной прессе, на стихи поэта сочиняли музыку, писали песни. В деревню Коровкино шли и шли письма неравнодушных читателей – они, читатели, ещё читали, ещё обсуждали, ещё делились с авторами своими впечатлениями, ещё не молчали, набравши воды в рот. За сравнительно невеликий срок Евдоким Русаков сделался поистине народным поэтом – и народность его была подлинного, ныне утраченного свойства, обусловленная как природой самого Слова, так и мерой его звучания. А поэтическое слово Русакова звучало по телевидению и радио на всю огромную страну, известность поэта крепла. Не прошло и двух лет со дня выхода первой книги, как о талантливом новгородце – колхозном пастухе союзного масштаба – сняли документальный фильм, десятилетие спустя – второй.

«Слава застигла его, как июльский дождь посреди спелого хлебного поля», – справедливо отмечали современники. Достославные, сказочные времена!

Несомненный успех не вскружил голову, Евдоким Русаков и не думал полезать на печку. С годами нашли своего читателя ещё три книги: «Заозерье» (1982 г.), «Солнце взошло» (1985 г.) и «Июль – мой прародитель» (1987 г.). Суммарный тираж книг Русакова перевалил за несколько сотен тысяч экземпляров. Все они разошлись по Советскому Союзу – и не насытили, стали библиографической редкостью, так что не на всякой букинистической барахолке сыщешь теперь эти изрядно потрёпанные раритеты.

Но не только любовь и признание почитателей русской поэзии – Евдоким Евдокимович снискал себе уважение и в профессиональной среде. Михаил Дудин – поэт, сродник по духу – в предисловии к «Мельнице-метелице» кровно прочувствовал младшего собрата: «…он поэт по самой сути склада своего характера, и его стихи естественны, как лёгкий шелест ветра по истомлённому июньским зноем ольшанику. В них есть запах земляники и болиголова, хруст снега и песня жаворонка, умеющего держать на тоненькой ниточке песни большую планету Земля. Он знает, что жизнь нелегка, что труд, делающий человека Человеком, прекрасен, что в труде и есть радость человеческая. Об этом он и поёт бесхитростно и сердечно».

…Увы и ах, пройдёт совсем немного времени – и петь «бесхитростно и сердечно» станет занятием не только бескормным, но и бессмысленным, а часто и унизительным. Наступит перестроечное лихо, когда «самой читающей» стране уже не до литературы, как бы вовсе не сгинуть.

Но Евдоким Евдокимович продолжит писать – или, говоря по-крестьянски, «работать». Ночью, едва жизнь в деревне замирала, поседевший поэт всё так же, как и в молодые годы, уединялся в закутке за печкой и, надев очки, доверял своё наболевшее заветной тетрадке, а после перепечатывал на машинке, правил, складывал в папку, завязывал истрепавшиеся тесёмки. Как любой поэт, Русаков надеялся, что народ рано или поздно образумится и стихи вновь зазвучат во всех городах и весях…

Однако сам ход жизни не способствовал этому, а вдобавок приносил новые горести.

В январе 2001-го, как раз под Старый Новый год, дочь поэта Зинаида Евдокимовна Зарецкая, рядовая почтальонка с нищенской зарплатой, была зверски убита односельчанином, когда несла пенсии старикам. Пять тысяч рублей, что оказались у неё в сумке, прельстили грабителя – и он зарезал её ножом, скараулив на дороге из Коровкино в Перёдки. Получив эту ужасную весть, Евдоким Евдокимович – изнемогший, постаревший, потраченный годами, болезнями, разрухой в стране, но, похоже, так и не разочаровавшийся в своей прекрасной, хотя и неблагодарной, поэтической стезе, не отвратившийся от своего чёрного, но трудового хлеба, – вскорости слёг и больше не поднялся.

Спустя полгода поэта не стало.

Земляки как один вспоминали, что похороны пришлись на жаркий летний день: «Ветер гнал по небу стада белых облаков, приносил с лугов запах цветущих трав. От дома до околицы гроб несли на руках. Когда отворили ворота сельского погоста, по кладбищенской листве, точно оплакивая последнего крестьянского поэта России, скорбно зашелестел нежданно павший с неба слепой дождь…»

Минуло двадцать лет после ухода Евдокима Русакова.

Время, о котором он мечтал, ради которого корпел по ночам за печкой, как неутомимый деревенский сверчок, – время стихов, время любви и сердечной жалости ко всему живому, – так и не наступило. Россия, которой посвящал чистые строки, ушла в омут с головой, а вынырнула иной – той самой, в какой всякий национальный русский поэт, по слову Есенина, «словно иностранец». И стихи здесь «больше не нужны» и сам поэт «ни капельки не нужен».

Имя Евдокима Русакова, как имена не менее одарённых сынов России из её родниковых глубин, стёрлось в народной памяти, на поверку оказавшейся ничуть не длиннее девичьего волоса. Сегодня редкий знаток русской поэзии щегольнёт в разговоре названием некогда прозвеневшей русаковской книги «Мельница-метелица». Забвение – а это оно, мельница-метелица нашего беспамятства – по-прежнему мелет исправно.

Отрадно, что на малой родине помнят и чтят своего поэта.

В Доме культуры деревни Перёдки, что близ Коровкино, создан музей Евдокима Евдокимовича. Напротив – сквер его имени, на самом здании – мемориальная доска. Изданы поздние стихи Русакова, воспоминания о нём. С 2009 года проводятся Русаковские чтения. Учреждена медаль «Поэт Евдоким Русаков» – её присуждают «за пропаганду творчества» поэта, а также «литературные достижения, благотворительную деятельность». Несколько лет назад в сквере рядом с Домом культуры открыли памятник: в кепке, сдвинутой на затылок, за гриву золотых волос, с усталой грустной улыбкой на грубом крестьянском лице, изрезанном вдоль и поперёк морщинами, никогда прежде не виденный, но до боли знакомый человек смотрит мимо тебя, в какую-то свою, ещё неведомую нам, даль. И летят сверху, на отвесной каменной стене, два журавля – он и она – золотые; и колосится снизу назревшая, истомлёно поникшая пшеница – золотая; и проглядывают приветливые солнышки ромашек – золотых…

Но, конечно, главным, по-настоящему достойным почитания, остаются стихи. Без них выросло вот уже не одно поколение – и это тот самый динамит, один из связки, заложенной безвременьем, который когда-нибудь обязательно рванёт.

«Кто я? Быть может, колокольчик в негромкой музыке земли…» – просто, как выдохнул или вдохнул, много лет назад написал о себе поэт.

Давайте остановимся на мгновение, вслушаемся в эту негромкую музыку. И кто знает, может быть, колокольчик Евдокима Русакова, «дар Валдая», снова зазвучит на русской земле.