К Дню памяти В. М. Шукшина
2 октября 2023 года в селе Сростки Алтайского края
…Моё знакомство с Шукшиным началось с горячей, искренней, уже сложившейся к моим тогдашним семнадцати годам и поэтому вполне обоснованной неприязни к этому писателю и его книгам.
Матушка моя по роду службы библиотекарь, сорок пять лет, как одну вахту, бессменно отслужила в нашей сельской библиотеке и вышла на пенсию с единственной записью в трудовой книжке. Вернее, с двумя – о приёме на работу в далёком 1974-м и о выходе на пенсию в июле 2019-го. Так вот, мать воспитала во мне любовь к книгам, так что к восьмому или девятому классу меня не нужно было понуждать – я ходил в нашу библиотеку сам, может быть, не так часто, как хотелось бы моей матери, но зато почти всегда уносил с собой лишь те книги, которые по праву составили гордость и славу русской литературы. И однажды снял с полки чёрный тяжёлый том с оттиснутой на лицевой стороне переплёта золотой церквушкой. Автора я уже знал, но по фильмам, да и то больше по тем, в которых он участвовал как артист…
Это был Василий Шукшин, очень сдержанное в исполнение и, по-моему, очень шукшинское издание начала 1990-х. Страна ещё слыла читающей, сборник шукшинской прозы был захватан, страницы истрепались на углах, набухли и отчего-то пахли дымом, как будто их листали перед открытой печной топкой.
Книга, судя по всему, прижилась в народе, да и мне простые сельские жители, все эти старики, старухи, председатели колхозов, кузнецы, шорники и прочие дяди Ермолаи, которых так любовно выписывал Шукшин, пришлись по душе.
А вот так называемых «чудиков» (не всех, пожалуй, но многих) я невзлюбил сразу и, думалось, бесповоротно, а с ними заодно невзлюбил и самого автора, и эта непримиримость к одному типу персонажей перевесила любовь к остальным героям этой книги и вообще ко всему тому родному и милому, что образует своеобычие и неповторимую чудесность шукшинской прозы.
В самом деле, казалось мне, за что их любить, этих деревенских недотёп, гораздых паясничать и ломать комедию? У них, видите ли, душа есть и она болит! Ну как будто ни у кого больше нет души, кроме как у них, как будто никто другой не ведает, что такое душевное неспокойство, как будто их затурканные повседневной суетой жёны (кстати говоря, поданные Шукшиным весьма несправедливо и однообразно) не хотели бы найти в этой жизни хоть маленькую отдушину…
Говоря коротко, я был на стороне женщин, по-сыновьи сочувствуя им и не понаслышке зная, каково всем этим несчастным матерям и бедным жёнам терпеть в доме такое вот чудо-юдо – какого-нибудь Спирьку Расторгуева или Броньку Пупкова. А Шукшин, кажется, ничуть не жалел женщин, во всяком случае, я не замечал тогда никакой авторской симпатии к ним. Негодование моё по временам было столь велико, что я натурально швырял книгу и позволял себе грубо спорить с писателем, часто ругая его и обращаясь панибратски, как будто он мне кум или сват.
Сейчас, по прошествии лет, я понимаю причины столь беспощадного и по-юношески яростного сопротивления.
Моё деревенское происхождение, моя жизнь в деревне, вообще весь мой крестьянский род, вышедший из деревни, но ни по каким городам не разбредшийся, а осевший тут же, в сельской местности, – всё это, вся эта правда деревенского быта, подлинная и незаёмная, впитанная с молоком матери и наследованная по всем законам родства, вздымали душу дыбом, едва я брался за очередную шукшинскую историю, в которой снова кто-то тужил уже с утра и шатался из конца в конец деревни, мечтая развеять неясную тревогу.
В кинематографе, на страницах книги это, может быть, выглядело уместно и проникновенно. Но только не для меня.
В деревне, вообще, что называется, «в жизни» я к той поре уже вдоволь насмотрелся на таких «чудиков», ведь они никуда не делись, так же маялись на белом свете, вот только приткнуться им было некуда: умер их певец, а кроме него, как выяснилось, не было у них родной души. И это непосредственное знание жизни и повадок таких вот «чудиков» вступало в своеобразный конфликт с тем книжным миром, который создал Шукшин.
Попросту говоря, меня отвращало несоответствие, с одной стороны, изображённых писателем героев и, с другой, того, что́ они подчас представляли в действительности.
А в жизни они не только тосковали и пили водку, а выпив, не только откалывали номера, так что со смеху покатывались простодушные читатели и зрители Шукшина. В жизни, изрядно приняв на грудь и вдоволь нарассуждавшись о своей больной душе, они возвращались домой, били жён, гоняли детей, палили из ружей, вешались, проваливались с тракторами под лёд, замерзали пьяными в первых весенних лужах…
Разве, думалось мне тогда, достойны они были моей любви?
Я их не любил за весь этот бытовой смрад – в жизни, а обнаружив всё те же лица на страницах шукшинской книги, стал не любить уже и в качестве литературных образов, хотя и всемирно прославленных.
Тут надо непременно добавить, что шукшинских «чудиков» в жизни крепко подправило, а точнее, поуродовало перестроечное безвременье, когда навалились беды, о которых ни Шукшин, ни его герои даже не подозревали. Уже никому не нужны были никакие коленчатые валы, разве что на пропой или для сдачи в пункт приёма вторичных металлов с последующей переправкой в Китай. Уже не крепкий мужик сдуру рушил деревенскую церковку, уже рушилась сама страна, погребая под своими руинами миллионы судеб. «Чудики» на моей памяти впали в такую чёрную безнадёгу, что все те пагубные пристрастия и грехи, которым были подвержены шукшинские персонажи, меркли в сравнении и уже не казались столь тяжкими…
Иными словами, знание моё о людях, условно именуемых «чудиками», было поздним, уже не шукшинским, без учёта исторических обстоятельств. И в этом тоже было своё несоответствие, которого я тогда не принимал во внимание, ошибочно сгребая и реальных, и книжных «чудиков» под одну гребёнку.
…Потребовалось время, чтобы я понял и пожалел всех этих незадачливых мужичков, вечных заботников о своих душах, в которых странно и между тем согласно все века уживались и до сих пор уживаются такие, на первый взгляд, несовместные крайности, что каждая из этих крайностей сама по себе вполне могла бы стать основополагающим признаком какого-нибудь своего собственного народа. И вряд ли бы между этими народами когда-либо наступал мир…
Но так уж угораздило русского человека, что именно он стал центром совмещения этих взаимно противоборствующих начал, иные из которых Шукшин раскрыл с удивительной силой и правдой и с той степенью вдохновенного мастерства, что всё это вкупе определило если не главенство этого художника в современной ему культуре, то уж единственность и незабвенность этой личности по крайней мере. Между тем наиболее неприглядные черты нашего национального характера Шукшин милосердно утаил, но не затем, чтобы обелить, а дабы утвердить главное, то, без чего мы, надо полагать, не рассуждали бы о том или ином шукшинском типаже как о явлении исконно русском.
И вот когда пришло это понимание, когда всё это наконец притерпелось в моей душе, проза Шукшина вернулась ко мне, и герои шукшинских новелл, сложные и разные, стали близки и дороги, как люди по ту сторону семейного стола.
И уж я не делил для себя шукшинских персонажей на «чудиков» и прочих, ибо всё это стал для меня один народ, один род, один, говоря старинным языком, корень.
Шукшин, можно сказать, научил любить и ценить народ, научил чувствовать, научил смотреть на него глазами любви и сострадания, и восхищения.
От этого не стало проще, от этого, может быть, отношение моё к русскому человеку стало ещё сложнее, а всякое проявление этой сложности отныне воспринималось ещё болезненней и сердечней. Но в то же время оно, это отношение, стало полноценнее, весомее, как если бы до сего момента оно лишь витало в воздухе, а вот теперь его словно бы вылепили руками. А самое главное, возникло ощущение кровного и духовного срастания со своим народом, с его судьбой, с его прошлым и настоящим и вообще со всем тем, что определено нам, русским, на этой земле.