«Трудно найти слова, чтобы рассказать о том подъеме, о том взрыве энтузиазма, которыми встретили русские люди создание комитета и опубликование манифеста. Рабочие и военнопленные, солдаты вспомогательных частей и беженцы – всё это бросилось на призыв к борьбе против большевизма, – пишет в “Материалах к истории Освободительного движения народов России” М. Китаев. – Самотёком по всем углам небольшой уже тогда Новой Европы создавались группы и общества содействия, собирались средства, пожертвования, крестьяне приносили свои незамысловатые драгоценности, серебряные нательные кресты и обручальные кольца, рабочие – свои скромные сбережения, собранные за годы тяжелого труда[61]. Во все инстанции комитета приходило ежедневно до трех тысяч писем и телеграмм с изъявлением готовности принять посильное участие в борьбе. Комитет считал, что в той или иной степени за участие в движении высказалось в первые же дни больше 10 миллионов человек.
Наплыв в начавшиеся формироваться первые воинские части Русской освободительной армии превзошел все ожидания. Резервуар сил был почти неисчерпаемым. Только за один день 20 ноября (манифест был передан по радио 19-го) из ближайших к Берлину лагерей было подано 62 тысячи индивидуальных и коллективных прошений о приеме в армию. Это составляло минимум пять дивизий состава мирного времени. К концу ноября число желающих поступить в части освободительного движения поднялось до трехсот тысяч, а к концу декабря число добровольцев поднялось до миллиона».
Разумеется, надо помнить, что автор этих слов – человек восторженный и к его подсчетам надобно относиться осторожно, не забывая, что эти миллионы добровольцев – только мечта об освобождении Родины.
Тут мне хотелось бы сделать одно принципиальное отступление…
Некоторые читатели моей книги возмущаются ею, считая попыткой оправдать генерала Власова, не замечая при этом, что они смешивают мою оценку идей, взятых на вооружение власовским движением, и мою оценку и этого движения, и самого генерала Власова.
Разобраться в этом принципиально важно.
Что касается самого Власова, то я стремился без пережимов показать жизненный путь человека, который мог бы быть вполне благополучным советским генералом, но который попал – не по своей вине и не по своей воле в трудные обстоятельства, завершившиеся пленением, из которого могло быть только два выхода – совершение подвига и неизбежная казнь или предательство. Власов выбрал второй путь, и выбор его был обусловлен трусостью, стремлением сохранить свою жизнь во что бы то ни стало, а не духовным перерождением, как утверждают некоторые исследователи, пытающиеся выдать генерала Власова за идейного борца с тиранией Сталина.
Описывая деятельность уже совершившего предательство Власова, я показываю ее именно как деятельность предателя, и тут, как мне представляется, никакой другой оценки не может быть…
Другое дело идеи, взятые на вооружение Власовым и его окружением.
Освобождение России от большевизма…
Возрождение русского народа и русской патриотической идеологии…
Идеи эти входили в острейший конфликт с идеологией национал-фашизма и заведомо не могли быть осуществлены с помощью гитлеровской Германии даже и в урезанном виде, и когда А. А. Власов поднял эти идеи, как знамя, он шел на откровенный обман немцев.
Но это никак не грязнит патриотическую чистоту самих этих идей, нисколько не снижает их актуальности для современной России.
Мы видим, как прямо на наших глазах демократическое ворье и продажные русофобы-телеведущие начинают переходить на русскую патриотическую риторику… Но это не значит, что тем самым они компрометируют сами русские патриотические идеи.
Так и с А. А. Власовым.
Определяя его как предателя, тем не менее к идеям Русского освободительного движения мы не можем отнестись столь однозначно отрицательно…
Выступая 18 ноября 1944 года в «Доме Европы» в Берлине, священник Александр Киселев говорил в уже процитированной нами речи: «Исключительно тяжел нынешний исторический момент – родина наша в нищете и развалинах, десятки миллионов сынов ее скитаются на чужбине, кругом кровь и неисчислимые мучения. У нас нет сейчас возможностей прекратить это бедствие, этот страшный бой. Но есть возможность пресечь то, что, как дрова костер, питает общее несчастье… Много хороших слов и добрых намерений высказано в декларации, но нашлись в ней и слова золотые, небесные слова. Вот они: “Никакой мести и преследований”… Нашей движущей силой должна быть любовь к измученному и обманутому соотечественнику, любовь в противовес тем, кто идет во имя зла и ненависти. Помоги Бог, чтобы намерения эти осуществились. Ведь только при их осуществлении возможно спасение Родины. Дело наше должно быть чистым, белоснежным, а не грязно-серым, и только тогда оно даст то, что ждем мы от него… Чем чище, чем белее будут дела наши, чем больше будет проведено в жизнь из того, что декларируется, тем меньше будет пролито братской крови. Чем больше милосердия и человеколюбия с нашей стороны, тем кратковременнее бой. Чем полнее осуществление обещанного у нас, тем меньше сил у врага, поработителя нашего народа».
В словах А. Киселева, как и в подсчетах М. Китаева, благомыслия и мечтательности больше, чем трезвого анализа ситуации. Ведь «Христова правда», «золотые небесные слова», «белоснежное дело» – совершенно не годятся для характеристики членов власовского движения.
Это лишь образ освобождения Святой Руси из-под черной власти большевистского атеизма, образ, который молодой священник взрастил в своем сердце русского патриота.
И, конечно же, об этом нужно помнить, если пытаешься понять, куда и зачем шли власовцы в самом конце войны, когда при издыхании Третьего рейха получили они право работать для освобождения России.
А. А. Власов возглавил движение, которое, если б на то была Господня воля, могло уравнять его имя с именами великих русских патриотов. И не так уж и важно – хотел этого Власов или нет. Имя его уже не принадлежало только ему, оно становилось знаменем Русской освободительной борьбы для сотен тысяч русских людей не только в конце войны, но и потом, многие годы спустя.
И хотя Власов неоднократно называл цифры еще большие, нежели историки его движения, похоже, он и сам такого результата не ожидал. Ведь и тех добровольцев, которые явились на призыв генерала Власова, было гораздо больше, чем собирались и могли вооружить немцы. Их было гораздо больше, чем могло вместить движение, названное именем Власова и произросшее из отдела «Вермахт пропаганды».
Самому Власову следовало измениться, чтобы стать подлинным вождем этого нового движения.
Он и менялся.
Менялся прямо на глазах, хотя казалось бы, что поздно меняться, да и ни к чему это.
Мы уже говорили, что Андрей Андреевич, начинавший свою учебу в семинарии, атеистом никогда не был.
«Власов имеет духовное образование, – показывал на допросе в НКВД в июне 1943 года его бывший адъютант майор Кузин. – И он часто, сидя один, напевал церковные богослужения».
– Верить или не верить – это дело совести каждого человека, и никто никого в этом не должен неволить, – скажет А. А. Власов в 1944 году. – Тем более что насилие над человеческой волей в корне противоречит христианскому учению. Я вполне понимаю и отдаю должное той большой и благородной роли, которую сыграли религия и церковь в истории Русского народа, но полагаю, что, занимаясь обслуживанием религиозных потребностей народа, его воспитанием в культурно-религиозном отношении и вопросами благотворительного характера, церковь не должна снисходить до вмешательства в политические и государственные дела, дабы тем самым сохранить свой высокий авторитет в глазах нашего народа, который, переживая большевистские гонения, остался глубоко религиозным.
В конце 1944 года митрополит Анастасий, председатель Архиерейского синода, приехавший в Берлин, выразил желание увидеться с генералом Власовым и в тот же день в сопровождении митрополита Серафима приехал на Кибиц Вег.
Возле виллы, в которой находился штаб генерала Власова, митрополита встретил почетный караул.
Ответив на приветствие караула, митрополит направился к вилле. У входа в дом его встретил с рапортом дежурный по штабу. От входной двери до гостиной в две шеренги выстроились все офицеры штаба.
– Благослови, Владыка! – проговорил самый высокий генерал.
Так произошла эта встреча.
У многих на глазах были слезы.
«В тяжелые дни гонений и бесправия, когда каждый из нас пережил много обид как личного, так и общенационального характера, эта встреча произвела на всех особенно радостное впечатление, – вспоминал К. Кромиади. – Не менее был растроган и сам митрополит».
Беседа генерала с иерархами длилась два часа.
Митрополит Анастасий сказал генералу, что Архиерейский синод принял решение поддержать Русское освободительное движение.
Забегая вперед, скажем, что митрополит Анастасий, кажется, единственный из православных иерархов, возвысил голос, когда американцы, нарушая Женевскую конвенцию и все нормы международного права, начали выдавать советским властям власовцев.
Митрополит Анастасий даже составил тогда меморандум:
1. Мы просим, чтобы русские, которые не считают себя советскими гражданами и живут на территории Германии, оккупированной американскими войсками, были бы защищены от насильственной репатриации, невзирая на срок, когда они покинули Россию.
2. Мы просим признать их бесподданными – политическими эмигрантами, и отдать приказ местным властям выдать им документы, свидетельствующие об этом.
3. Мы просим разрешить русским эмигрантам сформировать национальные комитеты, наподобие тех, которые формируются югославянами, литовцами, поляками и другими. Национальные комитеты смогли бы защищать их интересы и быть посредниками между ними и Военным правительством, предоставляя ему нужную информацию.
4. Мы просим предоставить русским эмигрантам работу, которая дала бы им возможность заработать себе на жизнь, а старым, больным и слабым предоставить убежище до того срока, когда русские смогут вернуться на свою родину.
Увы… Слова митрополита услышаны не были.
Генерал Дуайт Эйзенхауэр хорошо помнил о яростном сопротивлении, которое русские добровольцы оказали в сорок четвертом году, и сейчас подло отомстил власовцам за свои потери.
Этому человеку и предстояло стать тридцать четвертым президентом США.
Впрочем, если бы поступил Эйзенхауэр с власовцами иначе, кто знает, стал ли бы он тогда президентом.
Русских патриотов, включившихся в работу Комитета освобождения народов России, опасались не только Гитлер и Сталин, но и так называемая передовая общественность Западной Европы и Америки.
Полковник Клаус фон Штауффенберг предупреждал, что, если Гиммлер возьмется за Русское освободительное движение, он привлечет для СС и сотни тысяч русских.
«Одни поверят обещаниям, другие пойдут по бесхарактерности или из карьеризма. Тогда горе нам и всему миру».
Но Власов не внял этим предупреждениям, он не хотел или не способен был задуматься, какое горе и какому миру способно принести Русское освободительное движение, и, кажется, именно поэтому и был выдан на расправу.