* * *

Над спокойной, до блеска, водой раздался страшный крик:

«Ю-ро-о-к…» Эхо растянуло звук, метнуло его в спящий остров и, приглушив, погнало дальше. В камышах проснулась тёмная щука, отдыхающая в тине после вечерней охоты. Она недовольно шевельнула плавниками, возвращая тело в удобное положение, прокачала жабрами застоявшуюся воду и снова застыла.

– Ю-ро-о-к… – надорванный голос, захлебнувшись, закашлялся, послышались беспорядочные хлопки, словно кто-то пытался плыть или же отчаянно старался удержаться на поверхности. Со стороны крика в камыш пришли мелкие волны, и сухая трава зашумела громко и неуёмно. В темноте уже не кашляли, а лишь хлюпали заполненными водой ртами, пытаясь поймать ещё глоток воздуха. Вдруг снова, с последним усилием, но совершенно обречённо:

– Су-у-ка-а, – и почти сразу тишина.

Недовольная щука развернулась, стрелой прошла сквозь густые водоросли и в полуметре до дна засквозила от мелкого берега в свою любимую спокойную яму.

Туда же, только с поверхности, опускались два тела в рваных тяжёлых одеждах и болотных сапогах…

* * *

…Я слушал свою жену. Вчера была пятница, мы с пацанами посидели после работы полчаса, и в принципе всё было хорошо. Но она думала по-другому – почти бегала по квартире и сквозь слёзы кричала:

– У всех жизнь, радость какая-то, новые вещи, в квартире чистота. Мы же словно в тюрьме, живём в этой темноте, ремонта никакого, денег нисколько, пьёшь постоянно…

– Я пью? Да ты пьющих не видела. А денег лишь столько получаю, так воровать, прости, не могу, не научен…

– А вот и зря, учись. Или ещё куда устраивайся, крутись. Больше не могу терпеть, всё впритык, одеть нечего. Ладно я. А ребёнок вон в чужом, за кем-то донашивает. Давай думай, если ничего не изменится – разводимся! Лучше одной тянуть, чем так жить. Ты же к мамке возвращайся, мамка и накормит, и напоит. – Она, схватив сумку, выскочила, громко хлопнув дверью.

Тишина зазвенела в ушах…

…Год назад мы, продав дом в деревне, приехали жить в город. С квартирой повезло – на деньги от продажи дома купили двухкомнатную! Правда, первый этаж и дом старый, и ещё много всего, но жена радовалась: наконец вырвались из того болота, что называлось родной деревней. Там же, в этом родном болоте, остались старые родители, друзья и та жизнь, к которой привык, прикипел всей своей натурой. В эту, другую, жизнь втянуться не мог. Устроился на работу, но не умел, а потом и не любил то, что делал. Вечерами, словно волк в клетке, метался по квартире, гулял с сыном в маленьком, заставленном мусорными баками дворе и мучился, видя за редкими тополями вместо тянущихся до горизонта разорванных штормами островов серые пятиэтажки.

Постоянная погоня за пресловутой удачей, конечно, почти не оставляла времени на осмысление происходящего, а претензии жены звучали всё злее и чаще, причём список их становился всё длиннее… Оказывается, у её подруг «мужья умные, хваткие, ловкие и предприимчивые». И жизненные перспективы за такими мужиками – радужные!

А я? И я всё чаще стал задумываться, кто же действительно я, для своей жены и вообще…

Словно опомнившись, скидал в видавшую виды сумку какие-то шмотки и поехал на автовокзал. Для меня всегда решение проблемы начиналось с посещения дома. И сейчас только там я надеялся найти выход.

* * *

Валерка, размахивая руками, кружил по комнатам, я, наоборот, в полудрёме сидел в промятой яме старого дивана.

– Ты смотри, если ещё умеешь в нужную сторону смотреть. В стране все понятия по швам трещат. Ещё месяц-два, и вообще власти не будет. Я это позвоночником чувствую.

Он подскочил к столу, налил в рюмки, немедля запрокинув голову, выпил и опять, сорвавшись на ход, продолжал:

– А власти нет – кого бояться? Мы сами себе хозяева будем, понял? Главное, сразу своё определим и всем покажем, кто не поверит – докажем. Конечно, нужно будет с кем-то лбами постучаться, с кем-то рюмку выпить. – Он взял бутылку и, для чего-то внимательно осмотрев этикетку, долил себе.

– Без этого нельзя, никак нельзя.

Теперь, подвинув стул, сел и, покачиваясь на ножках, убедительно закончил:

– Сети есть, потом надо будет докупить, прямо побольше. Лодка какая-никакая на первое время – тоже. К тому же скоро зима, лёд, немного проще. Главное, скажи, согласен – нет? А то, поди, сжился с пыльной городской ленью, руками шевелить не хочешь… Что?

– Согласен, согласен… – Я подтянулся к рюмке, и, чокнувшись, мы выпили за начало новой – незнакомо-рисковой, но заманчивой перспективы!..

Назавтра по телевизору показывали огромные танки, ползущие, словно по достоверно выстроенному городскому полигону, но по Москве. Толпы людей рвущимися волнами перетекали через площади, разбивались о стены домов и заполняли дороги, топя своими телами машины. А когда кадр выхватил большой Дом правительства с вывернутыми, дымящимися глазницами окон, мне стало понятно, что власть, которой Валерка давал два месяца, кончилась…

В России началось другое, непонятное и страшное от непонимания этого время. Но только такую мелочь – жизнь, как ни крути, всё равно никто не отменил…

* * *

6 октября мы первый раз, вернее я, Валерка этим жил, выставили сети…

Вообще сеть – это невысокий, обычно от полутора до трёх метров кусок дели, насаженный на шнур с поплавками вверху и грузами внизу. Дель же – это вязанное промышленным способом высокое сетевое полотно, от которого уже рыбаки сами отрезают куски на сети желаемой высоты. Но на больши́е глубины стандартные сети ставить невыгодно, ведь рыба, меняя высоту прохода, «перепрыгивает» через сеть. Поэтому для глубины стали готовить сети в полную высоту дели – по шесть, а иногда и по двенадцать метров. Эта хитрость позволяет, не увеличивая длину ставки, даже для отчёта по законной рыбалке с разрешением, облавливать в разы большие объёмы водной территории… Поэтому у нас сеть – это рыбацкая снасть до трёх, а дель – то же самое, но высотой до двенадцати метров.

Ставка раньше, в семидесятые годы, считалась двадцать пять метров длиной. Сейчас короче ста метров сетей нет, значит, обычно ставка зимой – это двести метров сетей, по сто с двух сторон от майны. Парадокс, но летом можешь вязать хоть пять сетей, хоть десять – в разговоре это «ставка».

– Я парочку ставок кинул, по километру… На больше времени не хватает, работать же ещё надо.

…Болтаясь на его «утлом судёнышке», растянули, по три метра высотой, триста метров длины сетей.

– Если ты везучий – завтра стрельнёт! Я эти сети в прошлом году насаживал и всё лето осени ждал. Думаю, судака черпанём. Ячея – на полста пять, леска двадцать два – паутинка! – Валерка, залезая по локоть в воду, выбрасывал из больших хозяйственных ванн сложенные там аккуратно сети. Я, как умел (неуклюже), оттягивался по ветру, придерживая лодку вёслами, не давая ей разогнаться и закрутиться. Сухая высокая сеть сразу не тонула, а вытягивалась ровной лохматой полосой, пугая меня длиной. Если бы я знал, что уже очень скоро выставить триста метров сетей будет детской шуткой, развлечением…

Выкинув из последней ванны, Валерка привязал на длинную верёвку груз и, оттянувшись, бросил его за борт на несколько метров.

– Ловись, рыбка, большая и ещё больше. – Он дурашливо поплевал в разные стороны, составил ванны одна в другую, завёл мотор и, не торопясь и рисуясь передо мной уверенностью, закурив, включил скорость.

На берегу, пока вытаскивали лодку, объяснял:

– Вода холодная и сети высокие – хорошо. На проверку пойдём через сутки, часов в пять вечера. Завтра приходи, наберём следующие, на замену. Чтобы после снятия работающих простоя не было. Сменку в другом месте поставим, а как немного стемнеет, мы тогда эти, сегодняшние, снимем. Вот и получится, что прогулов у нас не будет, понял, студент?!

Я ещё мало что понимал, но желание заработать заглушало и неуверенность, и страх, и где-то даже совесть. Сегодня я стал официально браконьером.

Ночью не спалось. Я вышел из дома, стараясь не разбудить родителей, которые всегда к осени «сходились» в одной комнате. Здесь любящий тепло батя самолично сделал небольшую печь, и морозными зимними ночами, а иногда и осенью они с матерью наслаждались её добрыми, уютными песнями.

Сюда же мать каждую осень перетаскивала фотографии моих старших сестры и брата. Для каждой рамки был свой гвоздь, и они, загнанные в стену давно, торчали недалеко друг от друга, почти потерявшие форму, толсто забеленные. Фото сестры, уехавшей за военным мужем двадцать лет назад, висело слева над печатным ковром с оленем, а брата, подавшегося за большой деньгой на север двенадцать лет тому, справа. В кухне оставались ещё фото детей сестры, но их домой не переносили, потому что ни разу воочию ребятишек не видели и, наверное, не чувствовали тяги. При мне родители о старших вспоминали очень редко, чаще именно тогда, когда от кого-то из них приходили письма. Я сам сестру помнил совсем смутно, брата – чётче. Но только потому, что уже семнадцатилетним парнем он учил меня, салагу, жить по-«пацански». При этом брат, как взрослый закурив папиросу, обычно «Север» или «Прибой», убеждал меня, что курить нельзя и если вдруг «засекёт» – набьёт морду. Я ему верил, и курить действительно не научился. Хотя иногда «за компанию» закуриваю, но лишь для того, чтобы ещё раз убедиться, как это гадко! Вообще, мы ждали их в гости постоянно, хотя об этом вслух не разговаривали, суеверно боясь сглазить.

…На улице после дневного ветра установилась полнейшая тишина. Перейдя от двора через дорогу, остановился на взгорье. Метрах в двухстах внизу, словно тусклое старое зеркало, на боку лежало водохранилище. От самого берега его пересекала жёлтая дорожка отражения луны и вдалеке, перескочив через полоску острова, сливалась с самой луной. Я залюбовался знакомым с детства хрупким покоем, совсем не наигранным, не придуманным, первобытно восторженным и волнующим. Две энергии – воды и земли – образовали здесь шаткий баланс, готовый в любой момент склониться на одну из сторон.

И вдруг откуда-то с непросматриваемой стороны воды страшный, явно предсмертный глухой крик: «Ю-ро-о-к», а затем эхом по берегам: «ок-ок-ок». Дрожь пошла по телу, и я, не понимая, что это, приподнялся на носочках и, уставившись в темноту, снова услышал: «ссу-к-а-а-а»…

Пытаясь понять, что это, побежал, слепо попадая ногами в ямы, а упав, с неожиданным облегчением прижался к земле прислушиваясь. Кругом было тихо и холодно. Может, показалось?

* * *

Деревня наша образовалась в 1953 году, когда на пути великой сибирской реки встала плотина ГЭС. Мои родители перебрались сюда в начале шестидесятых, откуда-то из-под Краснодара, с двумя детьми: помощницей, уже сформировавшейся девчонкой и грудным мальчишкой. С помощью совхоза они, сами строители, с такой же семьёй переселенцев построили добротный двухквартирный дом, где в правой половине от моря и поселились! Я появился вскоре после новоселья, в новой, рубленной опять же отцом, бане, на шлифованном матерью и сестрой осиновом полоке. А поскольку второй в моей жизни стихией, по пониманию, после земли была вода – всё, что происходило на ней и с ней, было для меня близко и понятно.

Сначала, после заполнения водохранилища, островов как таковых не было, а была огромная часть суши, замершая от нашей деревни через километровый образованный канал. Но сильные западные ветры, сдружившись с водой и получив возможность беспрепятственно разгоняться с фарватера, стали безжалостно рвать появившиеся на пути препятствия. Отпущенная человеком стихия, неудержимая и неконтролируемая, взялась за дело!

Первые годы каждую весну, пытаясь не допустить подтопления тающими в горах Алтая снегами, страхуясь, на ГЭС сбрасывали большой уровень воды. Мы, совсем салаги, перебравшись на «старую сторону» кто как мог, но обычно со старшими братьями, бегали по огромным, открывшимся, как в сказке, полям. Было очень интересно лазать по вынырнувшим из воды длинным деревенским улицам, состоявшим сейчас лишь из добротных каменных и кирпичных фундаментов, набирать в карманы разные вымытые отливом безделушки, часто находя даже старинные монеты. Нам было весело и радостно, потому были непонятны многие, приходящие сюда после нас, взрослые. Они большей частью плакали, заходя в обозначенные квадраты домов, всё время крестились, у кого-то вслух просили прощения…

Но больше всего, особенно в первые годы, пока перемещающееся от течений дно совсем не замыло его, собиралось людей на оставленном воде кладбище. Погост изначально находился в старом сосновом бору на взгорье, в километре от самой деревни, растянувшейся ниже по краю леса. Огромные сосны между могилами были спилены, и тяжёлые низкие пни держались из последних сил за родину, воткнув корни глубоко в землю. Между этими пнями чётко просматривались квадраты могил, оставленные на этом кладбище, а значит, совсем старые. И ещё были нетронутыми могилы, погребённые в которых на тот момент не имели родственников в деревне. Но старухи и деды, перевезённые к кладбищу с разрешения председателя на лодках, ориентировались тут, как у себя во дворе, досконально помня всех!

Старая Степанида Никитична ходила среди могил и, тыкая высокой, словно архиерейский посох, клюкой в очередной квадратный силуэт, нараспев говорила.

– Ульян Гниловский, с начала двадцатого лежит, в бане угорел, молодой совсем, здоровый… Павло Овчаров, издали к нашей деревне прибился. Только жить начал, власть дом строить разрешила, так на заготовке брёвен для дома в бору сосной и задавило, один был, долго придавленный маялся, губы от боли пообгрыз… а может, и мыши – два дня лежал, пока спохватились…

Она с сомнением останавливалась и, достав из кармана кусок сладкого позавчерашнего пирога, крошила его на могилу известного лишь ей Павла, на секунды задержавшись в том времени. Мы стояли тихо и ждали продолжения, заворожённые складностью рассказа, почти не веря, что речь идёт о настоящей, только давно прошедшей жизни. И что под этим квадратом человек, который ходил по той же земле, что теперь и мы, который так же играл в войнушку, воровал ранетки у жадины-пасечника и был для «порядку» порот лёгким тряпочным ремнём дома батей – он был! По крайней мере, так вещает об этом самая старая в деревне. А как там на самом деле, кто знает?..

…Вечером нас за несколько ходок перевозили на родную сторону, и мы помогали старухам «доползать» по липнувшему к ногам суглинку дна водохранилища до твёрдого берега. Потом моментально убегали в открытую «всем народам», без единого ещё забора деревню, скидывая с себя грустный груз прошлого. Жизнь впереди!..

…Через какое-то время вода всё же разорвала лохматую лесами горбатую сушу, словно первобытную Пандею мировой Океан, на несколько кусков. Разделение новообразованной земли на части по незащищённым лесами логам произошло быстро, буквально за несколько осенних ветреных сезонов. А вот в борьбе с заросшими буйной растительностью островами стихия замешкалась, позволив какое-то время поприсутствовать на них человеку. И человек, возомнив себя хозяином положения, кинулся доказывать свою самостоятельность…

Сначала на самый большой по площади остров стали завозить скот на летний выгон. Это было удобно, ведь окружённые водой животные были словно в загоне. Но в первую же осень, при перевозке домой, с груженой баржи сильной волной смыло тридцать коров. Спасти их не смогли, и почти всю зиму туши, вмёрзшие в лёд, выдалбливали и уволакивали в выгребные ямы. Затею бросили, «виновных» посадили, остров остался – «Коровий».

В другой стороне от деревни клочок новообразованной суши облюбовали военные начальники! За несколько лет силами солдат там был построен мини-военный городок, похожий больше на курорт, со всеми условиями отдыха для начальства… Но, словно по трагической закономерности, из четырёх «служивших» там солдат-срочников трое утонули. Они, устав от безделья, кинули жребий и, одного оставив на «службе», пошли на лодке в октябре в деревню на танцы. И их так же, как раньше коров, через несколько дней шторма, утонувших, отдирали от настылых стеклянным льдом заберегов. Не разбираясь, кто виноват, базу срочно бросили, солдат списали как «погибших при исполнении»… Остров остался – «Солдатский».

«Могильный» – получил название из-за старого кладбища, появляющегося каждую весну на его левой, подветренной, стороне.

«Чаиный» – из-за обилия гнёзд чаек, почему-то облюбовавших именно этот небольшой, спрятанный в высоких камышах, островок.

«Комариный» – понятно почему, хотя комаров на всех островах – тучи.

Есть тут даже свой «Шанхай», и, как на знаменитом побратиме, здесь всегда шумно от многочисленных отдыхающих. Но поскольку нет постоянных многолетних баз, на этом клочке суши – непрекращающийся бардак!

Всего восемь достойных островов и ещё несколько клочков, которые сегодня зовутся так, а завтра – по-другому.

Пойма же – это отгороженная от фарватера островами часть водной поверхности до деревни, с вынужденно отсутствующим здесь течением. Постепенно пойма увеличивается из-за смыва берега и частично островов.

* * *

Валерка с вечера заклеил проткнутый где-то сапог и сейчас испытывал качество работы, макая его, надев на руку, в ведро с водой. Работа была важная, ведь если летом мокрые ноги не так страшно, осенью – некомфортно и чревато простудой. Сейчас результат его устроил, и он, показав мне большим пальцем – «отлично», ошарашил новостью.

– Вчера Юрка Смородин с Серёгой Ордынским пропали. Брат Юркин прибегал, просит помочь поискать. Он сам по берегу на велосипеде, мы с тобой по островам проскочим, а…

Я перебил его.

– Я ночью вышел на берег и слева, откуда-то из-под «Коровьего», крик слышал. Знаешь, такой жуткий, будто последний. Только эхо прошло, ещё раз короче и вроде конец?

– Вот это, наверное, они и были. Валька говорил: пьяные намылились порыбачить, деньжат сбить халявных. Видать, дорыбачились.

Мы быстро собрались и через час уже обходили на тихом ходе мотора отмели и камышовые поля, раскинувшиеся вокруг каждого из восьми островов нашей поймы. На самом западном от деревни вышли на необжитую стоянку. Но, кроме свежего костровища и мусора, ничего не было. Такую же нашли, когда уже возвращались домой, на «Могильном». Вот здесь были спрятаны готовые к установке сети, мешки и куски палатки, на которых перебирали рыбу.

– Это их стоянка. – Валерка уверенно обводил рукой. – Они взяли половину сетей и потянули по косе к берегу. Знали, что в это время здесь судак крутится. Только вот что дальше и где лодка – она же не могла утонуть.

Но, пройдя от острова до линии предполагаемой установки сетей, мы ничего не увидели.

– Давай на берег. – Валерка сам был на румпеле. – Ещё сети накидывать, нам выставляться в любом случае надо.

Новую ставку мы протянули так, что её конец был примерно у начала ставки работающей. Манёвр, контролируемый Валеркой, удался, и уже через несколько минут он, довольный, подтягивал отработавшую сеть к борту. Стало уже достаточно темно, но вблизи, а я правил вёслами, всё было хорошо видно. Сначала показалось, что рыбы немного, и «главный» засомневался:

– Слышь, может, давай пройдём по ней, рыбу повытаскиваем, а сеть оставим. Что-то, по-моему, мало…

Но, поднимая сети, мы поняли, что рыба есть, только ближе ко дну. Поэтому, протянувшись до конца, подняли груз и начали собирать дель вместе с рыбой в ванны. Судака было много! Тускло-блестящие, длинными, тяжёлыми брусками они падали в ванну, глухо начинали биться, но вскоре затихали, задавленные такими же следующими. Трёх ванн не хватило, и мы продолжали выбирать сеть уже просто в лодку. Я смотрел на выныривающих из воды рыбин, глухо стучащих о дно и борта́, но не мог избавиться от мысли, что жду со страхом, как сеть поднимет из воды Юрка́ или Серёгу. И, словно угадав мои мысли, прерывающимся от усталости голосом заговорил и Валерка:

– Тихая осень нонче… А течения здесь, в пойме, нет. Поэтому их никуда отсюда не утянет, если, конечно, шторма не будет. А всплыть не успеют, скорее всего. Вода уже холодная и ещё больше остывает. Время к зиме всё же.

Он с пугающей будничностью, с явным знанием дела говорил о погибших. Во мне это вызывало протест, хотя, скорее всего, дело обстояло именно так.

Валерка вдруг приостановился и, подработав сетевое полотно, резко закинул в лодку здоровую, килограммов на восемь – десять, щуку, с радостью в голосе отметив: «И такие бывают», монотонно продолжал объяснять.

– Летом гораздо быстрее это происходит, в тёплой воде. Если они всё же там, – он указал рукой в воду, – поднимет их уже под лёд, в который они встынут до тепла. А весной всё вмороженное в лёд первым вытаивает. Только лишь бы сильно не опоздать: ворон, сорок и всякую дичь, которым в радость сладкая человечина, никто не отменял! Хотя ещё, возможно, родные тралы вызовут, те ползают, бывает, поднимают…

Наконец сеть закончилась. В лодке шевелилась, била хвостами, шлёпала жабрами огромная гора рыбы.

– Килограммов двести на вскидку, двести пятьдесят… Вот тебе и начало положено. Везёт тебе, студент!

Он развалил гору рыбы по лодке, убрав крен одной стороны, подкачав бензин, запустил мотор и, неторопливо закурив, включил скорость.

В этот первый для меня раз, мы взяли двести килограммов судака! Сдав его на следующий день и получив за одну рыбалку денег, как за месяц работы на «хозяина», я теперь уже точно решил – моё!

Назавтра Валерка прибежал с утра и, пока я собирался, объяснял мне и сидевшему на кухне бате:

– Родня Серёги вызвала тралы. Он, оказывается, на них работал, начальство пошло навстречу. Нам надо кровь из носа сети снять. Они всю пойму тралить будут…

Часа за два сняв сети, мы ушли на остров и, выбирая рыбу, наблюдали, как довольно большие катера, нами называемые «сотки», распустив трал, медленно, «дорожками» ползали по пойме. На пятом проходе катера, застопорившись, сошлись и подтянули баркас. Не вытерпев, мы, отложив работу, причалили к катерам. Рыбаки, не удивляясь и не отгоняя нас, громко объясняли ситуацию:

– Не могло их за два дня при такой тишине далеко унести. Они или в камышах, где нырнули, либо, наоборот, в какой ямке узкой лежат. Трал мог выше пройти…

Рыбаки в баркасе собрали по ящикам попутную рыбу, и тралы, разойдясь, продолжили свою вынужденную трагическую рыбалку. На следующий день тралы ни с чем ушли…

В этом памятном, сломавшем хребет Союзу году, морозы пришли рано. В последних числах октября пойму за ночь затянуло стеклом. Нетерпеливые мужики, «на риск», через день повыползав на мелководье, «на крепость» кололи лёд лёгкими пешнями, и уже первого ноября самые лихие пробовали зимние снасти. Мы же, приготовив сети и прочие приспособления для их установки под лёд, пока ждали.

Брат утонувшего Юрки беспрерывно бродил недалеко от берега, просматривая через тонкий ещё лёд неуютное дно. Иногда подходил к рыбакам, торопливо закуривал и говорил, будто извинялся:

– Ищу его, а он, можа, где бухает. Их же с Серёгой покой не брал, когда «синьки» наедались. Вот и тот раз могли вместо рыбалки где-нибудь на пьянку залечь. Ведь если вместе утонули, где тогда они – всю пойму до льда протралили вдоль и поперёк.

Было видно, что он сам не верил в то, о чём говорил, но слова давали, пусть эфемерную, мизерную, но надежду. Докурив, парень, согнувшись надо льдом, уходил, а мужики почему-то виновато молчали.

* * *

Не спрашивающий меня ни о чём отец наконец заговорил:

– Это значит, любовь прошла? Как, скажи, дальше собираешься жить? И пацан там остался, теперь совсем безотцовщина, так, что ли?

Меня самого мучил этот вопрос. Но сейчас отнекивался, налегая на денежную проблему. Отец, внимательно наблюдая за моими метаниями по кухне, слушал, задумчиво передвигая по столу пустой стакан. Когда я, истратив словарный запас, остановился, понимая, что ничего внятного не сказал, он подытожил:

– Значит, денег собьёшь и вернёшься? Ты думаешь, что рыбалкой проще заработать, чем другим делом? А я вот так не считаю. Но даже если пойдёт у вас, уверен, что тебя ждать будут дома? Я про бабу твою сейчас… Ведь, добрав одно, другое совсем потерять можешь…

Не дождавшись от меня ответа, он поднялся.

– К празднику быка надо резать. Я, конечно, и один могу, но раз уж ты тут, давай седьмого с утра быстро справим дело. А потом уж на сытый желудок занимайся этим своим, – он сморщился, вспоминая новое слово, – бизнесом?!

…С одной стороны, рыбачить зимой проще, чем летом. Определился с местом, замерил глубины – и крути по льду дыры, гони прогоны под удобный метраж между майнами. А там уж жди удачи, таскай сеть туда-сюда хоть раз в неделю, хоть два, хоть три… Попал на ход или угодил на косу, где нынче мелочь играет, – будешь с рыбой!..

Но рыбные места обычно знают все, кто более-менее «в теме». Поэтому заинтересованные – от старательных «червячников» с запасами мормыша, мотыля; отчаянных «металлистов», практикующих лов на железные блёсны и до именно хищников-браконьеров – крутятся всегда в одном, уловистом в этом году месте. И если удочники более терпимы друг к другу, втайне презрительно посмеиваясь над чужими привычками в рыбалке, браконьеры всегда в конфликте.

Не успели мы «приметиться», промерив удочкой с тяжёлой блесной глубины предполагаемых ставок, как от берега к нам двинулся человек. Метров за пятьсот Валерка узнал идущего.

– Серник Виталя прёт, раскрылатился. Второй год как на базе работает, а нос везде засунул – моё!

Через пять минут тот подлетел, раскрасневшийся от быстрой скользящей ходьбы по гладкому льду.

– Парни, вы что тут метите. – Он рывком расстегнул куртку, паря всем телом. – Знаете же, что тут моё место? Я какой год здесь с осени выставляюсь, по бумагам работаю! – Он остановился, окончательно снял и бросил на лёд куртку.

– Мы тоже. Тоже здесь ставим, видишь? И ещё здесь живём, всю жизнь. – Валерка опёрся на пешню. Я невольно подшагнул к нему, показывая, что мы действительно тоже тут ставим… и живём!

Серник некрасиво заулыбался, широко разводя руками, словно с одолжением, продолжал:

– Давайте без войны, мужики, с пониманием. Вы местные, и я тут существовать намерен. Только пока с техникой совсем плохо, далеко ходить не могу. Вправо полоску не закрывайте, метров пятьсот: завтра выйду прогоны готовить, дырки набуривать, договорились?

Теперь Валерка, перехватив инициативу и, словно он хозяин, снисходительно согласился:

– Договорились. Мы всё равно в пойме на время, пока большая вода не встанет. Потом снимемся, дальше уйдём…

– А вот и хорошо! Я тут поработаю, по-простому. Маленькая курочка по-мелкому клюёт. – Он, натянуто смеясь, погрозил пальцем: – Но весь двор удобряет!.. Хорошо, пацаны, что понимаем друг друга – оно ведь так, мутно всё в жизни сейчас. Сегодня вы местные, завтра мы… И кто, в конце концов… – Он, не договорив, поднял куртку и уверенно заскользил на валенках в сторону берега.

– Маленькая кура двор не удобряет, она его лишь загаживает. – Валерка, улыбнувшись, уверенно и быстро начал набуривать лунки.

* * *

Бык, почуяв свободу, резво заскакал от открытого мной сарая, игриво закидывая голову с привязанной к рогам длинной верёвкой. Всё бы ничего, но другой конец верёвки, по им же разработанному плану, держал батя!. Когда «разрабатывали» диспозицию, он как хозяин быка взял на себя две главные задачи, которые объяснял основательно, словно забыв, что ещё полтора года назад я сам держал скот.

– Когда выведу, он пройдётся по ограде, обдышится и наверняка – к тазу с комбикормом. Я быстро привяжу его к столбу и садану кувалдой по лбу. Вот как он на колени упадёт, оглоушенный, ты ему горло и перехватывай. Делов на две минуты.

Спорить и «переписывать» план не допускалось ни в каком пункте. Мне был вручён острый самодельный нож, похожий на маленькую саблю, и тряпичная перчатка, «чтобы не скользило».

Бык, раздражённый лаем пёсика Джека, закрытого на «всякий случай» в конуре, возбуждённый свободой и ослепший от света после тёмного сарая, совершенно не хотел любимого комбикорма. Будто танк, он уверенно пёр по огороду, волоча за собой упирающегося обеими ногами неинтересного ему сейчас хозяина. Протащив человека, заискивающе называющего его «Боря, Боря», вкруг по огороду, бык всё же наткнулся на таз с мукой и, забыв враз всё, встал над ним.

Батя быстро, без слабины, подмотнул верёвку на столб и схватил кувалду. Но, заранее не кормленное животное, жадно поглощая угощение, нетерпеливо перетаптывалось и, качаясь всем телом, мешало ему приметиться. Наконец отец, понимая, что затягивает дело, встряхнувшись, подкинул с плеча кувалду и, ловко подшагнув, с оттягом ударил быка за рога, в место, где затылок уходит в шею, как говорят мужики, в «лён». Животное, словно ему подрубили передние ноги, ткнувшись мордой в таз, завалилось набок, натянув шею. Я, подойдя с головы, легко, словно колбасу, от самого позвонка разрезал быку горло.

– Комарик укусил. – Батя ловко подставил таз с мукой под бьющую фонтаном кровь. – Курам вкусненького, они довольны будут…

Вдруг из будки вырвался Джек и кинулся к конвульсирующей туше. В эту секунду бык в агонии лягнул задними ногами, и пёс, получивший жесточайший удар, пролетев с визгом несколько метров, затих у бани. Батя, торопливо закурив окровавленными руками, заметно волнуясь, предположил, показывая на собаку:

– Жизнь прожил, а ума не накопил… Или случай-судьба так играет? – Он с явным сожалением трогал мягкое ещё тельце Джека. – Вот беда. Они ведь всю общую жизню здесь друг с другом воевали и, вишь, враз… Ты матери пока не говори, любит она его… любила.

Отец, уже решительно, перенёс пса за баню, прикрыл соломой и закончил:

– Хорош слюни пускать. Ускоряемся. Скоро мать за свежениной выйдет, а мы ещё не начинали…

Вечером на «свеженину» зашёл сосед. Он, игнорируя постоянно подогреваемую на газовой печи говядину, выпил две рюмки водки и, узнав, что я решил рыбачить, включился.

– Дело, конечно, прибыльное, но тяжёлое, мокрое и, – он, понизив голос, пригнувшись к столу, подытожил, убедительно ткнув сухим кулаком в ладонь, – опасное! Вода, она ошибок не прощает, слабых не терпит, жадных не любит. Всё, с чем раньше жил, радуясь, теперь сразу против, наоборот мешать будет. И не вздумай эту стихию под себя подстраивать: сам научись с ней, а лучше в ней, жить! Получится – повезло, не сумеешь, опять повезло – на земле уютней. Я вот воде не доверяю и ни в жисть не доверюсь…

Они с батей ещё выпили по рюмке, и сосед ушёл, так и не отведав стынущей свеженины!

* * *

Наконец решились выйти на фарватер.

– Рыбнадзоры тоже жилы не шибко на работе рвут и рисковать подавно не будут. – Валерка жарил картошку и объяснял планы на завтра. – Они летом по тёплой воде дни и ночи катались, рыбалили, удочников шугали. Кто скажет, что не работали?! Отгулов себе до нового года набрали… И хотя в декабре всё равно полезут, сейчас, думаю, бояться нечего: дома они баб ласкают, пиво хлебают, жирок копят!

Он, призывая меня, поднял налитую до краёв рюмку, но, увидев отказ, не останавливаясь, заглотнув водку, удовлетворённо выдохнул:

– Молодец!

Я видел и понимал, что он стал много, почти постоянно пить. Но, пока это не мешало делу, упрекать или начинать об этом разговор не хотелось: наверное, знает, что делает.

– Значит, завтра идём на целый день. Чё-нибудь пожрать с собой возьми, шибко не одевайся, пёхом жарко будет. По пути на острове норило срубим, метров десять-двенадцать. Мы эти две майны (четыреста метров) за полдня влепим. Послезавтра ещё столько же. В четверг опять так же, и проверяем, что первое поставили. Вот там посмотрим: или ещё затягиваем, или хватит, по рыбе… понял?

В четверг мы выдвинулись уже на технике. Мотороллер «Муравей» с небольшими техническими изменениями, позволявшими прилепить к нему, опять же самодельные колёса на баллонах от грузовых машин. Техника была достаточно грозная, но из-за маломощного мотора неэффективная, и я об этом скоро узнал.

Выставив последние, по плану, сети, мы приехали на первую ставку. Снега не было совсем, и море (водохранилище) просматривалось от берега до берега. И оказалось, что таких, как мы, лихих рыбаков много, если не сказать очень много. Нас, конечно, тоже видели, но, соблюдая негласный паритет, на расстояние узнаваемости не подходили, хотя наверняка знали, кто мы и что мы…

Метки «заморозок» были видны на гладком льду издалека, и мы не блудили. Но Валерка вдруг запсиховал.

– Плохо. При таких морозах лёд скоро окрепнет, а снега нет. Вот припрут неожиданно эти гопники законные, будет им тут счастья и удачи – всё на виду. Хоть бы снега немного выпало, что уж совсем так…

Рыбы было очень хорошо, даже лучше, чем хорошо. Чтобы не разбирать сеть дважды, мы раскладывали её сразу после выбора рыбы. Получалось, что сначала примерно два метра сети освобождали от улова, затем снова мочили в майне и только тогда, вытаскивая, складывали её ровной горкой, готовой к обратной установке. Я испытывал непонятное ещё для себя состояние, похожее на азарт вполовину со страхом. Вроде и здорово – прибыль! А параллельно – не проходящее ожидание возможного серьёзного наказания. И Валерка, вначале неподдельно весёлый, ближе к завершению работы, оглядываясь на подстывающую кучу рыбы, заметно психовал.

– Долго, падла… Торчим тут, как в заде дырочка. Нас можно вон с острова в бинокль наблюдать, не мешая работать, а как собираться начнём – брать за жабры… – Он выматерился и, достав из бардачка бутылку водки, спрятанную в меховую верхонку, сделал долгий сосущий глоток. – Холодная, зараза, – и, засунув её обратно, снова пришёл к майне.

К пяти часам мы закончили. Как-то прятать метки не было смысла, без снега они торчали на виду. Подстывший рубленый лёд из майны я на брезентовом плаще уволок метров за сто и рассыпал. Можно было ехать. Но оказалось, что «макарашка» загружена до предела. Если же садился ещё я, рессоры, не рассчитанные на такой груз, приседали, и кузовом прижимало колёса. Недолго думая, Валерка решил:

– Давай бегом. Я поеду не быстро, держись за кузов и… вперёд.

Метров пятьсот я бежал нормально, потом, как всякий не занимающийся такой ерундой, как спорт, стал задыхаться. Понимая, что отпускаться нельзя, начал по несколько секунд скользить на валенках, зацепившись за прицеп, сожалея, что не окунул пимы в майну. На стылых можно бы ехать совершенно спокойно – как на коньках. Но постепенно обувь раскаталась, и я уже легко скользил за техникой. За всю дорогу до острова напарник не повернулся ко мне ни разу: «Вот жлоб, – думал я, задыхаясь холодным воздухом, – если оторвусь, придётся пёхом до деревни, не обернётся?!»

Но Валерка завернул в ледяной заливчик, за остров, и остановился.

– Ну как, спринтер, нормально? Так ещё полбеды, только что задохнулся. А я вот предыдущие года на санках улов таскал. Сколотил длинный, словно гроб, короб, на лыжи поставил. Наловишь килограммов сто – сто двадцать, впрягаешься, как конь в хомут, – и попёр. По льду красота, легко! А вот если снег – просто испытание какое. Иногда уже на карачках ползёшь, лишь бы до деревни дотянуть. Там можно закопать в сугроб под берег и домой – спать, спать… ни мыслей, ни желаний – автопилот! – Он с удовольствием сделал несколько маленьких глотков «из рукавицы». – Тебе не предлагаю, ещё далеко бежать.

Спрятав бутылку, завёл технику, сел спиной ко мне, как летом за румпелем мотора, закурил и, не предупредив, резко тронулся. Я, мелко семеня по скользкому льду, догнал его, зацепился за борт и уже на ходу надевал варежки.

* * *

Вообще, браконьерили очень многие. Но, словно соблюдая тайный заговор, даже встречаясь, говорили об этом мало и, если говорили, то вскользь.

– Ну чё, на лужу выходил, проверялся?

«Оппонент», понимая, что скрыть своё присутствие на воде не получилось, отбивается.

– Да разве это проверялся? Мучился… На коряжник залез, всё изодрал, а рыбы на жарёху не набрал. – И горе-рыбак начинал красочно описывать трудности браконьерской рыбалки. Собеседник подхватывает, и вот они уже наперебой друг другу «портят кровь» предположениями о «безрыбьем годе», слухами о скором появлении рыбнадзоров и удивительными фактами о рыбалке в «те ранешные годы»! Потом, довольные расходились, уверенные, что узнали о противнике всё, сумев сохранить свои тайны неприкосновенными.

В эту зиму нам с Валерой повезло. Поставив сети в трёх разных местах и на разных глубинах, мы угадали. Если сегодня рыбы не было на перекате, она обязательно была на глуби. Не было на глуби – точно была на мели, причём в большом количестве. И опять же, проверяясь обычно потемну, мы долгое время оставались недоступны для инспекторов. В те «шальные» годы они ещё не очень были настроены работать по ночам.

Два-три раза в месяц, обычно в выходные, я ездил в город. Ходили с сыном в открывшиеся кругом кино-салоны, смотрели яркие американские мультфильмы и «мужественные боевики».

Жена молчала, без меня ей было гораздо уютнее, чем без денег. Избежав дополнительных разговоров, мы приняли правила игры: я приносил деньги – она занималась сыном, молчала и… жила!

Валерка стал совсем много пить. Везение и моё присутствие резко снизили его личную ответственность за дело. На меня была сложена большая доля забот, которые раньше он выполнял сам. Появилось свободное время, деньги были всегда, а тормозов, сдержавших бы эту страсть, не было. Он, конечно, немного смущался меня, но решил просто не показывать этой слабости. Например, набираем сети в гараже, пойдёт домой, вроде в печь дров подбросить, приходит – глаза блестят. Бодро хлопнет в ладоши, закурит, и дальше работаем. Так целый день в одной поре. А уж на лёд идёт, тут теперь не прячась, «ноль пять» надо.

Домой возвращались поздно или, наоборот, рано. Разбирали рыбу «по мастям», складывали инструменты, топили печь в гаражной пристройке, сушили верхнюю одежду. Дальше – как по расписанию, соглашался я или нет.

– Ну, давай на сон грядущий по чуть-чуть…

Следующая смена начиналась с того же. Сам я с непривычки к такой жизни сильно уставал. Спал, боясь опоздать, только с будильником. Мать жалела, показывая это излишнее внимание. Батя, понимая, почти не беспокоил с хозяйством. Но, очень любя «политику», по утрам, пока я завтракал, читал длинные лекции, в окончании обязательно высказывая своё мнение. Я видел, что в России всё меняется, а перемен без драки не бывает! Хотя свои заботы побеждали…

Вспомнив, что умел, и научившись тому, чего не знал, ближе к весне пришло понимание: обязательно нужно самому вызревать в хозяина. Стал немного больше откладывать денег на собственную лодку и мотор. В апреле, после очень удачного выхода, сдав рыбу довольному перекупу, мы сидели на тёплой деревянной лавке вдоль гаража.

– Валер, я вот чё думаю… Давай, наверное, до воды ещё поработаем, а после разбежимся. Мне кажется, вместе тесно становится…

Он, нисколько не удивившись, сразу отреагировал:

– Вот правильно. Вижу: что-то не нравится, а молчишь… Так и надо в деле, созрел – отваливайся, свою дорогу топчи. – Он, словно огромный кот, вытянулся вдоль гаража. – Только давай не гадить друг другу. И наоборот, если что, помогать, всё же походили вместе!

– Валерка, да я… – Я немного растерялся, подбирая слова. – Да только свистни, если что…

– Да ладно, не сквози, посмотрим! – Он, сам скрывая чувства, закрыл глаза.

Двадцать пятого в гараж утром прибежал незнакомый пацан.

– Меня дядя Саня послал со льда. Мы на рыбалку шли, под Коровий, видим, кто-то руками машет. Повернули. Там, оказывается, утопленник оттаял. Наверное, Юрка, хоть и лица не видно, и руки ещё внизу, во льду. Но волосы светлые – точно он. Мне наказали вам сообщить и до Смородиных бежать, пускай идут узнавать. – Пацан выпросил сигарету, жадно прикурил и, увидев привыкшими к гаражным сумеркам глазами кучу рыбы, присвистнул: – Ого! Это вы на что столько взяли, где? – Он удивлённо развёл руками. – Я третий день выхожу, двух окуньков только достал.

– Давай иди отсюда, гонимый. Порыбачь с наше, научишься… На вот ещё сигаретку и молчи громче, понял? – Пацан торжественно пообещал и побежал дальше.

…Труп вмёрз в лёд, словно поплавок, спиной вверх, с опущенными руками и ногами. Когда прибежал его брат, мы вместе аккуратно обдолбили вокруг лёд и переложили тело на брезент. Это был действительно Юрка. По крайней мере я, не говоря уже о брате, сразу узнал почти не изменившееся, только словно искусственно подкрашенное серой краской, лицо мужика. Все, затаив дыхание молчали, только Валька не сдерживая слёз, говорил:

– Вот и сапог его, дырку на голенище вместе вулканизировали. Куртка его давнишняя, ватники рабочие, свитер ещё от отца остался. – Он неожиданно опустился на колени и заплакал в голос, уже непонятно бубня…

Пришедшие позднее мужики приволокли большие сани, брезент с телом переложили на них, и почти все потянулись к берегу.

– Нужно быстрее, скоро тело оттает, сразу почернеет и опухнет. – Сосед Смородиных, Генка Окулин, со знанием дела упирался в хомут своих навозных саней. – Мать может не узнать, хотя она его, наверное, и без кожи узнает…

Процессия напряжённо молчала, и только Юркин брат, как заведённый, твердил одно и то же:

– Я ей скажу, я же узнал. Это точно он, точно. Утонул, не уехал гулять, утонул…

В этом, первом, удачном для меня, году мы снялись с фарватера тридцатого апреля. С поймы уходили в ночь на девятое мая. Судак, привлечённый тёплым солнцем, лез подо льдом в самую мель. Мы переставлялись из глуби, где лёд уже не держал, под берег на охотничьих лыжах без возможности их снять. Было неудобно, к тому же о разрушающийся лёд очень рвались сети, но игра стоила свеч! Если зимой одна ставка давала за проверку десять – пятнадцать килограммов, то сейчас это было минимум сто! И в основном пользующийся большим спросом у перекупов судак. Поэтому мы до последнего, по совершенно живому, едва державшему вес человека льду, загоняли изодранные сети обратно в воду. Но всё равно, рыба находила себе целую ячею и висла в ней…

Мы почти не разговаривали, каждый зная своё место и задачу. После проверки таскали на себе мешки под берег, стараясь успеть до света, боясь быть замеченными. Из-под берега вывозили улов днём. По-разбойничьи подлетая к берегу на мотороллере, не глуша его, быстро закидывали мешки и, газуя, рвали в гараж крайней улицей. И только стаскав всё и закрыв изнутри ворота, позволяли себе немного расслабиться.

Сваленная в гараже на полиэтиленовую плёнку огромная куча рыбы вызывала какой-то хищнический, граничащий с безумием восторг, уверенность в исключительной своей вседозволенности, неподсудности.

– Вишь, как можно? Мне такое дело в сто раз приятнее, к душе! Решился, собрался, рисканул! И вот, пожалуйста, результат налицо… Не ходить, не доказывать властям держащим, что хочешь по-честному жить и работать… Они всё равно не позволят, в этом их масть. А если допустят, будешь всю жизнь в долгу, за свою же работу платить всем: начальнику, который наверху отчитывается, его заму, он эти отчёты пишет, нескольким замам ниже, за каждый шаг – объяснение письменное – или протокол в папку. И наконец, в самом низу – инспекция-опричнина! Этим плати всегда и за всё, не важно, есть разрешение или нет. Их эти земли и воды, они тут власть! И правда одна, – только такую эти волки проповедуют. – Он вдруг устало и совершенно равнодушно закончил. – Я же всегда за всё должен. Потому так мне проще, честнее. Ты теперь сам по себе будешь, значит, реши, как тебе правильней – и вперёд!

* * *

Наступили вынужденные выходные, именно в самое рыбное время. И вот тогда мне стало понятно основное неудобство того, что мы отгорожены от фарватера поймой. Шуга, представляющая собой разрушенный теплом лёд, совершенно не давала возможности работать. Чтобы было понятно, это примерно так: допустим, стоит забор, вдоль забора дорога. И если ветер зимой дует со стороны дороги – то за забором горы мягкого снега. Попал на дорогу, играй, прыгай, бегай, попал за забор – в снегу по горло, измучаешься, пока сто метров пройдёшь. Так вот пойма – это за забором, а фарватер дорога. Мы видели в бинокль за островами чистую воду, но добраться туда пока не могли. Нужен был обязательно сильный западный ветер, он бы вынес ледяную кашу за острова и очистил проходы. Конечно, солнце на отмелях быстро прогревало воду, образовывая заливы, свободные от шуги. В эти прогалы, конечно, можно ставить сети, тем более рыба, торопясь отметать икру, «дуром» лезет в тёплую мель. Но поставив, нужно буквально караулить малейшее дуновение ветра, чтобы при начале движения льда успеть их снять. Если ледяная шуга наползёт – никакой силой сеть не спасти. Поэтому такой рыбалкой занимаются обычно взрослые мужики, которым нажиться немного хочется, а рисковать по большой воде смысла нет, и деды. Мужики, серьёзно подвергаясь опасности, браконьерят в солдатских химзащитных неудобных костюмах, позволяющих заходить в воду по грудь. Суетливые же дедки бродят в болотных сапогах совсем по колено в мели. Рыба у них тоже есть, а вероятность, упав, утонуть в огромном резиновом мешке, сведена к минимуму…

Я, пока появилась возможность, немного помотавшись по лодочным базам, купил хорошую лодку «Казанка-5» и два подвесных мотора «Вихрь-30». Старый дед, торгующий этой, сохранившейся словно только вчера из магазина, техникой, жалея её и ругая жизнь, утомительно лопотал, часто прижимая руку к груди и скрипя вставными челюстями: «Сволочи… Где глаза у людей, где уши? Они кого во власть затащили, перед кем башки свои склонили? – Видя, что я молчу и слушаю, он достал стеклянный флакончик и высыпав в ладонь таблетки, языком слизнул две, остальные ссыпал обратно. Повернув лицо на солнце, несколько секунд вкусно почмокав, выдохнул: – Ох и солнце! Это ж надо а, миллиарды лет светит и хоть бы что! Вечный двигатель, прости Господи. – И, не поддавшись благости, продолжал уже жёстко и зло. – Я его по Свердловску помню, он там в семидесятые комиссарил. Так знаешь… Для него человек, который ниже рангом – вша. Может просто так, с похмелья, не разобравшись в сути, такой кипишь устроить, мама не горюй. Грозен был, что туча перед бурей, и всё партией прикрывался, целью строительства коммунизма… Бабу свою в чёрном теле держал: если где она слово против скажет, мог и тумаков надавать. Или из машины выпнуть – шлёпай, мол, домой пешком, думай, кто хозяин. А сейчас, – дед, сморщившись, прижал руку к груди, – ему власть дали. Власть. Над страной! Пропала Россия, пропала…»

Он устало присел, неторопливо расстёгивая куртку, потом, отдуваясь, широко махал её полами. Когда, наконец, немного успокоился, мы долго и тщательно писали на меня доверенность. Было странно, но старый требовал соблюсти все формальности: поставить до одной нужные подписи, числа. По окончании, после расчёта, достал из сумки начатую бутылку коньяку, из бардачка лодки две алюминиевые стопки, налил.

– Вот и всё. Понимаешь или не понимаешь, но это всё… Я теперь под жизнью черту подвожу, последнюю. Бабка в земле уже год, детей двое, взрослые. – Он вспомнил про рюмку и, пригласив меня взглядом, выпил. – И вдруг вот теперь, с последними событиями в стране, понял, что жил зря, – дед затрясся подбородком, скрипя зубами, – совершенно. Но ведь я и многие со мной жили, работали, рожали детей и верили, в будущее верили! А сейчас, знаю – ничего уже не будет. Дальше только вниз, в безвластие, в безвременье. И нет у меня сил на это смотреть. – Он ещё налил и выпил. – Потому – черта, ухожу. Детям всё перепишу, чтобы не загрызлись, и уйду. Как, пока не знаю, может, вон в гараже вскинусь, может, Бог поможет, сам отойду, по-тихому… А вы смотрите, вам жить. Но как я не завидую вашей будущей жизни, знал бы ты…

Подошла нанятая мной машина, и сам начальник базы с помощником, да я с Вадиком, водилой, загрузили и привязали лодку, спрятав моторы внутрь. Взволнованный и даже расстроенный дедовскими словами, хотел пожать ему руку и, возможно, немного успокоить. Но он уже стоял далеко в стороне, а увидев, что я его ищу, поднял в приветствии сжатую в кулак руку и что-то прокричал. Я тоже поднял руки, но, не найдя других слов, крикнул: «Держись, старый». Дед ещё секунду постоял, развернулся по-старчески полукругом и, ссутулясь, вышел за забор. Мне почему-то хотелось плакать…

* * *

Этой весной первый и последний раз видел, как бригада Гослова ставит искусственные нерестилища – огромные куски путаной лески крупного диаметра, навязанные на длинные фалы с пластмассовыми шарами-поплавками на грузах. Нерестилище растягивали вдоль берега, и весь период икромёта, от икры до малька, эти рыбные роддома находились в воде примерно в одном температурном режиме, что в десятки раз увеличивало производительность. По природе, рыба мечет и в мелком коряжнике, и на камыш, если он попадает в зону затопления, и даже просто на дно, прогревшееся до определённой температуры. Но ввиду того что граница воды в водохранилище регулируется «умными людьми», перспектив у «натурального» икромёта почти нет. Допустим, отметала рыба икру на тёплом мелководье, а воду раз и спустили – икра посохла! Миллиарды мальков, если брать периметр всего водохранилища, погибли, не родившись, окрасив красной гнилью дно…

Но другое тоже не лучше! Встала вроде вода, прогрелась, и время пришло. Торопятся, мечут пузатые «мамки» вызревшие икринки! А следом вымет оплодотворяют истомившиеся самцы, поливая молоками. Теперь нужно всего несколько дней постоять воде в «одной поре», и проклюнутся из икринок мальки, и дадут прекрасные перспективы рыбакам! Только – нет, нужно какому-то хозяину баржу скорее пропихнуть – а море ещё мелкое! И закрывает рука неумного и жадного начальника шлюзы – огромные железные ворота – перекрывая ход воды, поднимается её уровень и, как следствие, гибнет икра, потеряв прогретую воду. Она же ещё не рыбка, умеющая переплыть в благоприятное место, она ещё зреет, находясь в полной зависимости от прихоти одного, хотя, возможно, и нескольких человек.

И никто ни за что не отвечает!

* * *

Вода открылась враз. С вечера ещё, сколько захватывал взгляд, пойма щетинилась шугой, а утром всё гладко и чисто. Хотя от берега до воды больше ста метров, но уровень, не останавливаясь, поднимался. На постоянно меняющейся прибрежной косе стали появляться браконьерские лодки, по возможности облегчённые, с убранными сиденьями… Весной тащить лодку до воды, постоянно проваливаясь по колено в оттаявшем глинистом дне, очень тяжело. В последующие годы, наученные первыми неудачами, мы стали вытаскивать лодки на отмели ещё по льду, не применяя особых физических затрат. Прицепишь её за «макарашку» или даже снегоход и, как нарты, тащишь, куда надо. В первый раз всё не так. На первую воду мне свою лодку предложил батя.

– Ты, конечно, купил хорошую, но сейчас не годную. До воды не дотащишь, да и посадка глубокая, намучаешься. Бери мою плоскодонку. Мне её двадцать лет назад Саня Малетин, кузнец наш, за двадцать пять рублей в огороде склепал. Она на вид неуклюжая, но в воде хорошо себя показала. Саня, дай Бог ему здоровья, – батя скупо перекрестился, – мастер настоящий! Не то, что теперь сын его, ротан…

Лодка, на вид напоминавшая игрушечный картонный пароход, какие мы клеили в школе на первомайские праздники, только в несколько раз больше, хранилась за забором в огороде. Сходив с утра в совхозную столярку, договорился с парнями о помощи, «за немного посидеть». Вернувшись, не теряя времени, нашли с батей вёсла, кованый самодельный же якорь, похожий на маленький однолемешный плуг, выпилили сидушку из толстой сосновой доски. В пять часов пришли трое, согласившиеся немного понапрягаться «за градус». Малетин Юрка сразу узнал работу своего отца.

– Да, точно! Это он делал, конкретно помню. Я самолично ему за конфеты кувалду на клепы держал…

Лодку перекинули через забор и на плечах понесли к берегу. Тут началось самое трудное. Пройдя с разгона несколько метров от берега, враз по щиколотки провалились и встали, как четыре столба, прижатые к тому же сверху листом клёпаного железа. Теперь, чтобы идти, нужно было вырывать ноги из липкой, словно нагретый гудрон, глины и пытаться шагнуть, проваливаясь одной ногой и рвать другую. Не видя из-за лежащей на плечах лодки подельников, каждый рвался в удобную для себя сторону, думая уже о том, чтобы не упасть и не быть прижатым этим «неконкретным плавсредством». С берега, стараясь перекричать нас, надрываясь орал Латок, увидевший такое мероприятие и прибежавший помогать.

– Вы встаньте смирно, кони, остановитесь. На мой счёт враз старайтесь шагать, не вразброс. И тянитесь к морю, на хер вы каждый в свою сторону прёте – порвать дядь Санин самоклёп всё равно не получится!.. Давай, на счёт, пасти свои закройте, тогда меня слышно будет. – Он, дождавшись напряжённой тишины, начал считать: и раз, и раз, и раз!..

Первым не выдержал Салтык, самый здоровый и тяжёлый из нас.

– А где два, падла?! Ты счёт не знаешь или тебя со вчерашнего склинило? Я уже по яйца утонул, не вылезу без упора! – Салтык наклонился и попытался упереться в зыбкое дно свободной рукой. Лодка моментально повалилась в его сторону, и он надсадно взвыл. – Вы чё на меня её опускаете, обалдели, давай бросаем, пока не задавила…

Латок, находясь на безопасном от болота расстоянии, нас не понимал и уже, сорвав прокуренный голос, сипел, призывая «пацанов» к подвигу.

– Колёк, бросать нельзя! Она прилипнет к глине, никакой силой не оторвёте потом, пробуйте как-то: на карачках ползите. Ближе к воде легче будет, там дно с песком пойдёт, твёрже!

Но, оказывается, даже бросить плавсредство теперь было проблематично. Заходя, лодку для удобства держали на плечах, и сейчас провалившись, могли опустить её только в середину между тел, прижав бортами себя к глине, что в конце концов и произошло…

…Через полчаса из-под берега по очереди выползала толпа с ног до головы заляпанных глиной мужиков. Салтык и его напарник по пилораме Серёга не смогли вытащить из природной ловушки ноги, обутые в короткие резиновые сапоги. Поэтому они были сорваны с ног, а потом с трудом выковырены из грязи.

Я, понимая, как подставил добровольных помощников, сбегал до торгующей самогоном бабки Голубихи.

Поправившие нервы мужики уже через полчаса от души смеялись, вспоминая происшествие. Латок пил и веселился со всеми, но предусмотрительно молчал.

Лодку мы дотащили до воды назавтра рано утром вдвоём с батей, по застывшей за ночь глине.

Ночью с племянником растянули почти километр только появившихся диковинных лесковых сетей, прозванных «китайскими». Рыба ловилась – словно сдуревшая. Работа занимала всё время, спали только днём и то урывками. Перекупщики, увлечённые относительной дешевизной рыбы, лезли со всех сторон. Казалось, что такая свобода будет всегда. От каждой лодки из стоящих по всему берегу даже издалека просматривались натоптанные за ночь хождения с добычей дороги. Инспекция спала, а возможно, ей хватало работы где-то там, в более спокойном месте.

Вода с каждым днём прибывала, постоянно сокращая береговой урез. Только однажды эта разбойничья и вольная жизнь прекратилась враз. Сначала пронеслась новость, что в ночь будет облава. Кто предупредил, точно не знали. Но на воду никто не вышел. Ночью по деревне действительно катался уазик, шарил ярким прожектором по берегу и замёрзшим на колах браконьерским плавсредствам. Утром из-за островов прибыли две большие лодки и целый день якорили пойму. Подцепленные сети, полные рыбы, накладывали горами и увозили в сторону кордона, где были входящие в воду длинные пирсы. Работающий на кордоне Толя Ушан рассказывал, кусая горький мундштук папиросы.

– Они там сети с рыбой просто на пирс валят. Потом проштрафившиеся рыбаки, кого с небольшим уловом взяли, их перебирают. Сети под присмотром жгут, но если хорошие, иногда рыбаки выкупают на свой страх, улов же перекупы сразу забирают. Так что очень выгодно сейчас в инспекции служить. И закон, если он ещё есть, соблюдён, и деньга серьёзная карман греет. – Ушан гладко матерился и торопливо уходил на работу.

Мои сети тоже все сняли, и весенняя путина кончилась.

До уровня вода ещё не подошла, но в двадцатых числах мая нашли Серёгу Ордынского. Его, уже теряющее форму, тело вынесло с приливом на берег за деревней, примерно в километре от найденного трупа Юрки. Совсем молодая ещё жена, теперь уже вдова, опознала его по волосам и одежде. Похоронили рыбака в яркий солнечный день между молодыми зелёными берёзками в закрытом гробу, недалеко от ещё сырой Юркиной могилы.

* * *

Весенняя путина закончилась, летняя ещё не началась. Основная промысловая рыба, которой у нас за относительную дороговизну считается судак, икру отметала. Пошёл лещ, но его ловить сетями не очень удобно, да и не дорог в продаже. Хотя, по мне, лещ одна из самых вкусных наших пород рыб. Основные рыбаки «ушли в отпуска», и только любители «эксклюзива» выставляют крупноячеистые сети в надежде достать леща килограммов на пять – семь или, ещё лучше, сазана побольше десяти… Выходить на моторах разрешено, но запросто можно влететь в меляк, вода ещё не закрыла перекаты, холмы и бугры первобытного ландшафта.

Я решил не рисковать и занимался пока подготовкой к «рыбалке по воде», готовил летние сети, ремонтировал моторы.

Как бы там ни было, но теперь я приобрёл статус независимого браконьера, но правильнее, рыбака. Вообще, человек, желающий и умеющий рыбачить и, следовательно, зарабатывать этим деньги, поставлен в ужасные кабальные условия. Об этом мне говорил Валерка, а сейчас я видел это всё сам. Каждый начальник, от которого хоть немного зависит судьба рыбака, требует что-то для себя. Примерно так: если у тебя лицензия и хорошая лодка с мотором – будь любезен несколько раз в сезон покатать по морю инспекторов с облавами. Значит, мне нужно будет исполнять обязанность инспектора. Следовательно, я буду ловить и наказывать тех, кем являюсь сам! И это норма! Обязательно раз, а то и два в месяц должен согласиться на любые протоколы о нарушениях, якобы выявленных инспектором, и сам же потом их оплатить. Причём протоколы должны оформляться на реальных людей, чтобы «комар носа не подточил»! Разрешительные документы должны быть всегда «на мази» – отчёты о выловленной рыбе, фактурки о сдачах и ещё, ещё… Поэтому многие, начинавшие карьеру «рыбака с лицензией», скоро её завершали и становились просто честным рыбаком!

Парадокс, но именно свободные рыбаки, читай, браконьеры, рискующие очень многим в такой работе, чаще ведут себя гораздо честнее и справедливее по отношению друг к другу и к природе…

* * *

Мужиков с кличками «Татарин» было трое, что даже для нас самих было очень неудобно. Но, словно заклятье, никакие другие «погоняла» к ним не липли. Промучившись в изобретательности и ничего не придумав, решили всё оставить, как есть. А запомнить, кто есть кто по номерам, – дело техники.

Первый, Серёга Татарин, худой и хитрый, начинающий издалека, всё много раз просчитывающий и уверенный в своей правоте. Приехал откуда-то с северов, где, как он сам говорил, «поставил на всё и проиграл». Будет около нас всегда, иногда исчезая, но появляясь вновь, как раз тогда, когда его забывали. Видя выгоду, работы не боится, к тому же не белоручка.

Второй, дядя Ваня Татарин, тоже перекуп, но производственник. Этот никогда не покупал рыбу на перепродажу, он запускал её в полную переработку. Допустим, взяв весной сто килограммов окуня, он этого окуня потрошил. Молоки и икру очень грамотно и вкусно солил, саму рыбу тоже солил и сразу коптил. Потом лично, не доверяя придумку никому, на субботу и воскресение ехал на процветающую и растущую, словно бесхозная городская помойка, барахолку и продавал с лотка эту свежую вкусноту. Причём икру с молоками предлагал намазанную на кусочек чёрного хлеба, с рюмкой холодной водки. Отбоя от покупателей не было. Отторговавшись и отночевав дома две ночи, уезжал, словно в командировку, на дачу, где полностью повторял процесс.

Дача у него была в захолустной деревушке, километрах в тридцати от нашего села, поднятая из тёплого, пятнадцатого бруса, небольшая, на капитальном фундаменте. Зато пристройки к ней были основательные, светлые, достаточно тёплые, чтобы работать круглый год. Летом она не прогревалась, сохраняя удобную для работы с рыбой температуру, зимой отапливалась небольшой компактной печкой, разбивающей помещение пополам. Командовала, правильнее заведовала, дачей местная женщина, на двадцать лет моложе дяди Вани. Была она красивая, но не совсем умная, жила с родителями. До Татарина её таскали по деревне на все гулянки, где были мужики. Она охотно ходила, никого и ничего не стесняясь. И скорее всего, так бы и пропала в загульном омуте, если бы её не заметил дядя Ваня. Через неделю уже знали, что Алка, прозванная за безотказность Подложкой, теперь баба Татарина. И знали, что он вроде даже обещал оторвать любому «жениха», если тот «любой» что-нибудь намекнёт Алке. Почему-то Татарину верили, по крайней мере, на праздники её приглашать перестали и обидной кличкой на народе больше не называли. Любила она дядю Ваню или боялась, непонятно, но стала жить в его доме, хозяйничать и помогать ему в работе. Через полгода у неё во рту появились новые белые зубы взамен потерянных в девичестве, и страшная китайская дублёнка. Сам Татарин словно помолодел, стал по-молодёжному стричься и курить вместо «Беломора» сигареты с фильтром. Называли его «Татарин два». Но был ещё «Татарин три».

Слышал я про него давно, даже от бати, но повстречал именно в первую свою весну, когда готовился к началу навигации. Надеясь избежать ненужных конфликтов с ГИМСом, решил оформить своё плавсредство полностью на себя, без всяких доверенностей. Но, долго звонив по городскому телефону в гараже и услышав наконец похожий на первого хозяина лодки голос, был ошарашен.

– А деда Юры больше нет… Позавчера как похоронили… – Хозяин голоса подождал, какой эффект вызовут его слова, и, наверное, услышав, что хотел, сам продолжил: – Мы его на работу устроили: сиди спокойно сторожем в магазинном подвальчике, слушай новости… Нет, он за неделю работы семь бутылок коньяку выжрал. А как хозяин спросил за недостачу, сразу там же, в туалете, и рассчитался… с жизнью. На ремне своём, ещё солдатском, с толчка не вставая… А ты кто? Забыл спросить…

Я, по-настоящему расстроенный, рассказал, кто я и что.

– Во здорово, что позвонил. У него тут ещё всякой мишуры осталось, рыбацкой… Да и гараж железный на базе тоже нам не нужен… Посмотри, может, заберёшь – всё когда-нибудь пригодится в деле. И нам хорошо. Его-то хозяин счёт выставил за коньяк этот поганый. Какой-то «Наполеон», одна бутылка что десять наших водки! Возьми, мы в цене подвинемся, лишь бы с этим гадом рассчитаться, а отца нет больше…

Я обещал подумать и пошёл домой в совершенно подавленном состоянии. Мне действительно было жалко старого, растерявшегося в жизни человека.

Дома, на крыльце, рядом с улыбающимся батей, сидел смуглолицый мужик в расстёгнутой тёплой рубахе. В открытую щель мелькала неаккуратная толстополосая наколка, какие «били» рождённые в войну мужчины. Незнакомец поднялся навстречу и, перехватив взгляд, просто объяснил, пожимая руку и сначала назвавшись дядь Володей.

– Это память о детдомовском отрочестве. В пятнадцать лет ФЗУ окончил, и вот на выпускной… Нажрались браги, у ростовских товарок накупленной, забрались в парке поглубже и в благодарность великому Сталину, вот… – Он расстегнул ещё одну пуговку и обнажил грудь. С левой стороны, сузив один видимый глаз, на меня смотрел совсем не похожий на отца народов усатый тип, жирно обведённый по контуру, но плохо ретушированный. Дядя Володя, уже не скрывая смеха, объяснял: – Когда поняли, что на намеченное не походит, исправлять не стали. Но и имя писать глупо. Так вот решили, что это портрет моего отца, я же его всё равно плохо помнил. Вроде усатый был, а может и… кто знает. Мы шибко попали с матерью, когда эвакуировались. Мать совсем погубило, я ходить после взрывов не мог месяц. И потом вспоминал всё только с рассказов других… вроде и у меня так было. Ты как видишь, есть сходство?

Я, хоть тема и была серьёзная, но увлечённый их весёлым настроением, попытался скинуть с себя унылость.

– Есть, конечно. Не знаю, как ты на портрет, но портрет на тебя похож, явно родня, одно лицо!..

Мы пожали руки. Это был дядя Володя, «Татарин три», основной.

Застегнувшись, он присел на крыльцо, где у них была начата бутылка. Батя, продолжая улыбаться, высказал мысль.

– Ты вот у Володьки рыбалке поучись. Они с женой уже четвёртый год на острове живут, обживаются. И с рыбалки всех детей, да и родню кормят. Это не хухры-мухры какие.

В дальнейшем разговоре я узнал, что у них на неудобном, в стороне от нас острове, конкретная стоянка: дом на две комнаты, пристроенный плотный летник, где зимой намного теплее, чем на улице, а летом прохлада. Баня, рубленная из осины с общим паром, хорошая коптильня и даже загончик для свиней.

– Да, как заимка в лесу у егеря с женой. Только не тайга кругом, а вода. Что лучше, каждый решает сам. Мне рядом с водой сподручнее, люблю.

Мы сразу решили, что прямо сейчас пойду с Татарином на остров, осмотрюсь, ознакомлюсь… И если ляжет на душу такая жизнь и работа – себе тоже налажу стоянку. Батя и новый знакомый в хмельном задоре обещали помочь…

Пока шли до берега, я узнал, что Татарин приезжал пенсию оформлять.

– Бабка-то моя моложе меня почти на пятнадцать лет! Совсем девчонкой её взял. Я в заводе уже мастером был, она пришла на практику. Влюбились, к себе в общагу её забрал. Потом дети, переезды, заботы. В общем, она у меня на хозяина и не работала. А мне выслуги хватает, по горячей сетке иду. Можно бы ещё поработать, но сил отсюда уйти нет. Сначала в отпуск приезжали на базу от завода, обжились тут, привыкли. И в городе детям свободы больше. Так что, вперёд!

Он запустил свою двенадцатисильную «Москву», которая довольно скоро потянула нас на остров.

* * *

Тётя Люся была невысокой живой женщиной с явными остатками былой красоты, высокой грудью и рыжими волосами. Приветливо улыбаясь, она ловко подхватила фал, подтянула лодку, прибежав к берегу по мостику, крепко пожала мне руку. Я представился.

– Да, знаю, знаю. Дядя Саня рассказывал про тебя, когда мы к ним заходили. Скачи вверх, там ещё аборигены, знакомься. – Она заступила в лодку, уверенно обняла мужа, что-то негромко ему говоря.

«Аборигенами» оказались двое – невысокий худой человек в совсем поношенной, явно с чужого плеча, одежде, неестественно косо улыбающийся, и огромный кот, сидящий, словно копилка, у его ног.

– Олег. – Парень ещё радостнее заулыбался, протягивая в приветствии руку и сильно, до страшного закосил лицо, заметно борясь с болезненной судорогой, прижимающей голову к плечу.

Я представился, пожав холодную, неживую руку. Потом я узнал, что это был племянник дяди Володи, сын его сестры, которого в первый же его приезд на остров укусил клещ. Все вокруг и, конечно, он сам, находясь в хмельной эйфории, внимания этому не придали: «клещ, он и в Африке клещ», тем более «едены этими тварями были все», как говорила тётя Люся. А температура с похмелья – вообще дело житейское. В общем, скрутило его в каральку через месяц, в городе… Врачи говорили, что вообще не выживет, но парень выжил и с явным параличом был выслан из городской квартиры сюда, как бы на реабилитацию. Того минимума действий, что он мог делать, хватало для жизни здесь, под присмотром дядьки с женой, которых он серьёзно называл: «папа, мама»!.. В городе он один совершенно терялся, мучился от своей болезни и очень её стеснялся.

Кот же, наоборот, был вызывающе невозмутим и, несмотря на своё несомненное «простокотство», по-барски дороден. Он тоже занимал свою нишу в жизни этих людей и наверняка считал, что это люди живут с ним, а не наоборот.

Поднявшийся Татарин пропихнул меня дальше, и пока он сам раздавал всем подарки, я с удовольствием рассматривал их заимку. Дом, конечно, был сделан частями из разного материала, но на одном фундаменте, роль которого выполняли три ряда пятнадцатого бруса из лиственницы. Для тепла фундамент был начат из небольшого котлована, поэтому пол внутри немного ниже наружного уровня земли. Сам же пол был просто утоптанной глиной, покрытой сверху брезентом.

Большой по квадратам, дом ровно разделён на спальню и столовую-кухню массивной кирпичной печью: с одной стороны – кухня-столовая, пройдя за печь – спальня с четырьмя постоянными спальными местами, столом и даже шкафом для одежды.

– Да тут по-мещански роскошно, – вспомнил я из классики. Вход в дом защищён плотной и тоже большой верандой.

Немного дальше, по самому берегу, почти над водой, стояла баня, рубленная «в хвост», но также из разного дерева. Подошедший Татарин, предвидя вопрос, объяснил:

– Вокруг поляны не было. Рубили из того, что росло тут, постепенно расчищая площадь. Зато не приходилось за лесом далеко ходить. И клали вперемешку, что по очереди срубили: сосна – так сосна, осина – так осина! Не до моды, для себя. Вон даже в окнах короткие венцы из берёзы, и шканты из неё кололи…

В сарай я не пошёл – давила настоящая зависть. Вот люди! Решились, сорвались и… живут, ни от кого не зависят, ни перед кем не отчитываются, без всяких социальных, чаще вымышленных, обязательств.

Татарин, возможно угадав мои мысли, предложил:

– Пойдём в дом, там Люся пожрать собрала. Ты сейчас попробуешь котлеты рыбьи, именно какие они должны быть. Из порося водного – сазана да леща. Сразу скажу: кто эту пищу пробовал, забыть не могут, ещё мечтают к нам попасть… И водочка. – Он, довольно улыбаясь, крепко потёр руки. – Очень кстати с котлетками. А вечером пойдём с тобой на рыбалку интересную и завидную, как охота!

За столом было весело. Татарин, выпив много, говорил, хвастаясь собой и хваля жену. Тётя Люся пила в разы меньше, подкладывала нам, действительно, необъяснимо вкусных рыбьих котлет и, словно оценивая, довольно часто останавливала на мне взгляд зелёных, цвета тихого лесного озера, глаз. Во мне, благодаря выпитому, проснулось воровское желание прикоснуться к её сбитым в пучок волосам, шее, и даже просто к руке. Стало казаться, что в этой взрослой женщине вдруг всё прекрасно, всё к месту, как должно быть, как мне нравится… И осиплый от постоянной сырой прохлады голос, и чистое, без малейшего признака косметики, лицо, и маленькие красные ладошки с пальцами, не помнящими лака. Женщина, перехватив мой взгляд, спрятала руки под стол.

– Это от воды и постоянной работы. Леща или сазана чистить просто, а вот с судаком мука. Но это только весной, летом проще, рыбы гораздо меньше.

– Мы с мамкой несколько дней ножи не ложили, судака пололи… Папка по последнему льду его голу натаскал. – Олег, сильно криво улыбаясь, наконец, решился заговорить: – День лежем, пока солнце глеет, вечел солим и в поглеба плячем…

– Ты рот-то закрой, воронёнок. Чё раскаркался. – Татарин тяжёлой ладонью ударил по столу. – Кому интересно, что ты тут делаешь? – И, оправдывая возникшую неловкую тишину, предложил: – Лучше про кота своего любимого расскажи.

Парень вскинулся и радостно, торопливо, возможно боясь, что остановят, кривя рот и подстукивая от возбуждения сжатым в параличе кулаком между тарелок, затараторил:

– Мы на колдоне его взяли. Хозяин сказал, что кошечка, Ночкой назвали. Весной выпустили в лес и всё! Ни мышей, ни ящелиц, ни ещё какой мелкой животинки воклуг не стало, выловил всё. Даже жлать уже не хочет, а поболоть себя не может, давит и к двелям дома слаживает. Мамка лугается. – Он восхищённо, с любовью, взглянул на женщину. – Я собелу, в костле спалю, утлом опять лежат. Когда лыба пошла, ему вволю кишки и все отходы, он кабанеть стал и цветом меняться – челнеть. А как узнали, что это не кошка, а кот. – Он только теперь, но уже с явным раболепием взглянул на Татарина. – Папа его Млак назвал!

Олег, задохнувшись, замолчал, трясущейся рукой стёр набежавшую на левую, кривую, сторону рта слюну и, как бы ставя точку, показал на растянувшегося вдоль стены огромного кота – вот, глянь!

Кот, будто понимая, что разговор о нём, поднял голову и, посмотрев на нас, по-звериному зевнул и, уронив голову, опять уснул.

Ещё немного посидев, вышли на улицу. Хозяйка осталась в доме, Олега Татарин отправил растапливать баню.

– Сейчас свечереет, мы с тобой на моей, специально для этого сделанной, лодке на пёхах по камышам пройдём, по мели. Попробуем сазанчика подарочного взять, завтра домой утянешь. И поговорим заодно. – Татарин шёл впереди по узкой, еле видимой в сумрачном лесу, тропинке. И не прекращал, будто с собой, разговор. – Когда в лодку встанем, поздно будет. Молчи сразу. Там есть ручей глубокий, через камыш, и в полукруг – словно озерцо, из ямки… Вот через эту щель заходят туда иногда и мамки кило по тридцать – сорок, насколько воды хватит для прохода! В том годе такого коня упустил, слов нет, не знаю – килограмм на полста, может мало меньше… Сейчас вода быстрее подходит, думаю, позволит глубина ручья пройти чему-то достойному! Только голоса не показывай и, как скажу, деревом стой, не шевелись…

Сумеречные комары плотной стеной падали на все незакрытые одеждой места. Я лицо намазал в три слоя разными репеллентами, но всё равно эти твари плотной стеной вышибали глаза и с каждым вздохом ныряли в нос и рот. Как будет дальше, я просто не представлял. Наконец дядя Володя остановился. Тропа уходила прямо в воду, а сбоку стояла лодка без вёсел, подтянутая на мель. Татарин обернулся.

– К бабе моей не лезь. Совсем. Или я пересмотрю наши отношения. Мне без неё никак. – Не дав времени на ответ, закончил сам. – Ты с правого борта пёхой, я слева. Стою немного раньше тебя, ближе к носу. Слушай каждое моё слово и, не отвечая, выполняй. Но старайся сильно не шевелиться, если можешь, вообще не шевелись, только руки чтоб работали. Если повезёт и встретим кого, решать, чем бить, буду сам. У меня две остроги. Одна до килограмм десяти-пятнадцати – просто проколол рыбу и держись, пока не уснёт! А вот вторая особенная: здесь зубья длиннее и покрепче, да верёвка к самой лопатке привязана. Тут главное ударить плотно и точно, а потом можешь отпустить ручку или даже обломить. Уже никуда не деться, какая бы здоровая ни была добыча, держи верёвочку и радуйся!

Он зашагнул в стоящую носом к воде лодку, подал мне мою пёху и, упёршись одной ногой, толкнулся другой вперёд. Я, ещё видя его в сумерках, повторял все движения. Лодка плавно сползла в воду и, встав по всей плоскости, влекомая напряжением, потихоньку поползла вперёд. Сам Татарин наклонился, что-то щёлкнув, засветил на носу лодки неяркий огонёк, освещающий квадрат воды, повернувшись ко мне и завершая разговор, приложил указательный палец к губам, прошептал: «Теперь тихо. Слово скажешь – всё просрём».

Лодка, выпихнутая с мели, пошла легче. Татарин, еле заметно шевелившись, умудрялся как-то рулить, меняя направление движения. Я как мог аккуратно перебирал пёху руками и, упираясь с кормы, выдавливал лодку вперёд. Лицо болезненно горело, но непонятно: от комаров, роем кружившихся вокруг головы, или от мазей, которые от них спасали.

Вдруг Татарин замер. Он как-то рассчитанно присел, оставив свою пёху воткнутой в ил, правой рукой, не поворачиваясь, взял большую острогу, лежащую между нами, и поднял её над плечом.

Пытаясь понять, что его насторожило, напрягая зрение, я лупился в чёрную воду, но ничего не видел, кроме торчащих вокруг камышиных будыльев да полос тины, намытой прошлогодними штормами.

Неожиданно Татарин расщёлкнулся, как сработавшая пружина затвора ружья, не делая замаха, метнул острогу в воду, и только потом, хукнув, подпрыгнул в лодке!

За бортом вспенилась вода! Причём сразу под лодкой и метрах в двух в камышах. И только отбросив страх и сомнение, я понял, что это одна и та же рыба, но такая огромная. Татарин засветил фонарь и, перехватив привязанную к борту верёвку, обернулся ко мне и вдруг нерадостно пояснил:

– Обидно, не сазан… Щука под руку подлезла, а щучье мясо – не мясо… Хорошо, если икру не отметала, да и то нет, наверно, уже поздно, должна выметаться.

Он наконец подтянул добычу и, направив фонарик, присвистнул. На нас блестящими чёрными глазами уставилась из воды огромная, не меньше жеребёнка, голова, с ещё качающими воду жабрами и огромным бревноподобным телом.

– Килограмм тридцать – тридцать пять! – Рыбак острогой, словно вилами, приподнял над водой голову, и мы вместе затянули тушу в лодку.

До стоянки тащили добычу на брезенте, не помещаясь на узкой тропе и подталкивая друг друга.

Тётя Люся тоже была не рада и сразу высказала нам, подкидывая для свету дров в костёр.

– Зачем тащили?! Кто обрадовался её жрать? – Она умело прощупала светлое брюхо рыбы. – Икры нет. Отдыхать в камыш забралась, пусть бы лежала…

Теперь вскипел Татарин.

– Я кот, что ли, ваш, в ночи видеть? Заволновалась сбоку, глубина позволяла, думал, сазанчик стоит, вот и сработал. Давай на куски порубим, в деревню утянет, если не есть – свиньям скормит, а голову на гербарий высушит…

* * *

В бане, разделив со мной полок и наказав Олегу, сидящему внизу на помывочной лавочке, поддавать по его приказу, Татарин вдруг разоткровенничался.

– Я здесь сам себе голова, один. Приплывали, правда, в том годе рыбнадзоры, вроде как с инспекцией. Главный у них Скотник Илья Иваныч, мастёвый, хозяином себя величает. Предлагал работать на него, мол, даже людей направлю, говорит, бумажку нарисую… Его шестёрки в лодке настрополились, а он за стол сел, развалился, пистолет в кобуре по ремню катает, улыбается. Только я тоже не из тухлых, обойдусь, говорю, без вашей помощи – и слово за меня есть кому сказать, и руку подать, если что… Короче, уплыл он, пригрозив, что я пожалею, сука… Зато, как в дом вошёл, обрадовался: Люся моя всю встречу его на мушке продержала из двустволочки через окно, а Олежка с топором за дверью стоял. Вот моя команда, гордюсь! – Олег, услышав о себе, плеснул на печь взвару и подтвердил, чтобы я не сомневался.

– Мамка говолит, бели и стой калауль. Сама лужьё достала. Если что, мы бы им дали делов. – Он, в подтверждение слов, плеснул ещё…

– Ты там не бузуй, Олежа. – Татарин пригнулся от горячего пара и, растирая синюю грудь, продолжил мысль: – Чую, закон умирает. А люди, перестав закона бояться, совесть забыли. Теперь тут пострадать от таких, как я, гораздо проще, чем когда бы ни было. Думаю, сам скоро всё увидишь. Забыв коммунистическое – «всё наше», уверовали в капиталистическое – «всё моё»! А значит, теперь можно любыми средствами. И раздерут скоро и это море, и всю страну на куски: выловят, вырубят, выкопают, сколько смогут. А что не смогут – китайцам продадут. Те остатки через сито просеют и в добро превратят, да нам голодным и голым продадут. Так мы ещё за это драться друг с другом будем, сами себя съедая…

Я слушал Татарина, и неосознанный протест вскипал в душе, хотя понимал, о чём он говорит.

– Дак ты же сам так живёшь, дядь Вов. Олегу рот заткнул, а сколько рыбы нынче взял, как «своё личное»?

Олег, услышав своё имя, торопливо плеснул на каменку – мы инстинктивно пригнулись.

– Много, действительно много. – Теперь Татарин заговорил тише, но жёстче, стараясь понятней объяснить свою правду. – Думаю, тонны четыре с последнего льда натаскал, в погребах лета ждёт, открытия навигации. Но дели меньше пятёрки не протягиваю, мамок икряных отпускаю, сети в море не топлю и самодельными нерестилищами всю округу здесь заставил. И бандитов гоняю. Тут ведь есть желающие даже электро-удочками рыбалить, или, ещё хлеще, шашками толовыми. Стараемся мешать беспределу. Есть нас несколько человек, которым интересно, чтобы всё продолжалось… А вообще, хорош, паримся, обсыхаем и домой тебя доброшу поутру…

Олег поддал целую шайку.

* * *

Утром Татарин быстро довёз меня до деревенской стороны. Щуку спрятали под берег, и, пообещав встретиться, Татарин пошёл обратно. Я, наоборот, – в деревню за техникой.

На следующий день, выдавшийся тихим и совсем летним, уговорив Лёху Латка в попутчики, мы на его лёгкой шпонке, захватив провизии и немного «для души», пошли по островам в поисках места под базу.

Лёха, как и его отец, носил фамилию Латков! Как-то он объяснял мне, откуда они вышли, в смысле их род, и что за фамилия за ними прописана…

– Предок мой золотоискателем был! Прадед ещё с Егором Лесным в тайгу ушёл, но там с ним разминулись и в 1830-м к артели Гаврилы Машарова прибился… А вскоре им фарт попёр, и золото Енисейское они пудами добывали! Долгое время старостой у Гаврилы был, золотишко лопатой грёб по кулям. Всех знаменитых золотоискателей знал, с Никифором Сюткиным, когда тот «большой треугольник» добыл, за руку здоровался! А ведь Никифор самый большой самородок добыл, весом в два с малым пуда – не хухры-мухры какие… Но только когда Машаров начал с ума сходить от богатств – стал дома стеклянные в тайге делать да ананасы в тех домах растить, ушёл он, не разделяя глупость бывшего компаньона. Так Гаврила ему в расчёт работы разрешил золота взять, сколь прадед понесть сможет – во как! Сколь он взял точно, никто не узнал, но село, в котором он обосновался, выйдя из тайги, расцвело и церква там встала, как в самой Москве… А фамилия поначалу была Лотков – это корытце деревянное золото мыть. А уж потом, откуда в фамилии «а» впереди взялась, не знаю, да и знать не хочу!

Нам это тоже было неинтересно, но его всегда и везде величали Лёха Латок – и никак иначе!

Сегодня забравшийся в лодку мужик сразу отказался грести и, удобно усевшись на корме, обосновал:

– Ногами топать туда-сюда ещё могу свободно, а вот вёслами – уволь, руки болят. Да и зачем тебе слушать, как мои суставы хрустят, лучше про батю своего расскажу, он и рыбак, и охотник был.

Лёха достал старый, затёртый до лоска кисет и, соорудив самокрутку в два раза больше «магазинной» сигареты, прикурил и, довольно пыхнув ароматным дымом, начал.

Оказывается, его отец работал в экспедициях по тайге – били трассы электролиний. И так за долгую практику натаскался, что удивлял своей точностью людей.

– А уж меня, салагу, подавно! Приедет на побывку после командировки, его уже жду – лодку прогудронил, сети заштопал, промыл и в мешки сложил. И вот выплываем посредь моря, я, конечно, на вёслах, он мне курс правит рукой. Вдруг стоп: встанет, по сторонам головой покрутит и бросает груз на перетяге. Сеть привяжет и опять же показывает, куда растягивать, я гребу, тоже пытаясь ориентироваться. Растягиваем пятьдесят метров, – Латок докуривал, затушив окурок о борт, бросал его в старую жестяную банку из-под монпансье и, спрятав её во внутренний карман, продолжал, – и это километрах в двух до ближайшего берега, чуешь?!

Он ещё раз восхищённо поднимает жёлтый от табака указательный палец, заражая и меня удалью рассказа.

– Тщательно, обязательно проверив на прочность узел, завязывает и, ещё раз осмотревшись, топит груз! Я просто терялся. Вот, можешь себе представить, что иголку в стоге сена спрячь – как потом искать? Но нет… Уплываем домой, там дела всякие, заботы по хозяйству. Он всё проверяет, с меня спрашивает, а мне только в радость такое доверие. Старший в доме мужик, именно я, когда батя тайгу метит. Любое слово его слышу, каждый жест в память вклеиваю. Мне сто дней, а иногда и больше, хозяином быть!..

Лёха смущённо отвернулся, скребанул рукой по лицу, будто бы сбивая навязчивую муху, притворно прокашлявшись, продолжил:

– А через день повторим в этом же порядке. Плывём в лодке, я гребу, батя махрой дымит, что-нибудь рассказывает и, будто ненароком, огромной своей ладонью путь мне показывает. Неожиданно, словно опомнившись, хватает якорёк кованый или из крупной проволоки вязанный для ловли сети под водой, мы его сейчас «кошкой» называем и, ещё ругнув меня, мол, чуть не проспали, опускает в воду. И буквально десять, пускай, двадцать раз гребну – есть! Словно он эту сеть через воду видит, представь. Посреди моря, без всяких поплавков, вот глаз-алмаз был. Я без него раз так попробовал, без контрольного поплавка поставил, так три дня искал. Уже отчаявшись, случайно зацепил, но рыбу всю пришлось выбросить. Протухла.

А на охоту зимой ходил с одностволкой шестнадцатого калибра и два патрона только брал. Это, говорит, чтобы шансы с зайцем уравнять. Встанет на лыжи и потянулся в лес – вжик-вжик, вжик-вжик, не торопясь. Следы читал, как в книге буквы. Найдёт свежий, взад-вперёд кружанёт – и прямо на лёжку наезжает. Поднимет зайца, ружьё скинет и ждёт, чтобы тот метров на двадцать – тридцать отпрыгал. Потом приложится, пук, будто не специально, заяц в кувырк. Он подойдёт, его в ветошь замотает, чтобы рюкзак не закровил, и домой – вжик-вжик, вжик-вжик… Дома, пока я шкуру с добычи снимаю, он пустую гильзу зарядит, ружьё прочистит – и в шкаф, под ключик. А ключик над шкафом на гвоздик. И, словно для себя, объяснит: «Приеду, так всё должно и быть». То есть понимаешь, – Латок убеждённо наклонился ближе, – мне, позволяет, – бери! Только блюди порядок и честность!

Лёха замолчал и полез за кисетом. Мы подходили к острову, где я намечал основать базу.

Вечером, закончив все дела на острове, прокосив маленькой Лёхиной литовкой место будущей стоянки и примерно обозначив, что где будет, поскреблись домой. Попутный юго-западный ветер здорово помогал, и уже через полтора часа мы причалили к берегу. Здесь нас ждал чуть хмельной и весёлый Валерка с незнакомым мужиком, на новом уазике.

– Знакомься, Киря, Иосиф, хороший мой давнишний знакомец, по делу подъехал, садись, послушаем.

Оказалось, мужик надеется брать у нас рыбу, но обязательно без прогулов, гарантированно и постоянно…

– Я почему хочу, чтобы была подстраховка, вдруг у одного не сработает, с тремя столовыми договорился – чтобы не проколоться! Причём забирать буду всю что есть, включая нелеквидную мелочь, летом же её много! Не реже трёх раз в неделю, а по холоду, как договоримся, вам же можно будет копить. Я работаю, конечно, жена, дети. – Он неожиданно заулыбался и, подмигнув, хлопнул в ладоши. – А на личную жизнь не хватает!

Мне в принципе было всё равно, плотных договорённостей ни с кем не было, а то, что не каждый день, наоборот, удобно. Обозначившись в цене, хлопнули по рукам и, сев в машину, мужик добавил:

– Приработаюсь, помногу смогу брать, у меня прицеп есть! – Он махнул рукой, и машина поплыла в деревню.

* * *

Лето пролетело незаметно. Мы с Латком выбрали очень удачное место для стоянки, и он вдруг совершенно серьёзно предложил:

– Давай я здесь поошиваюсь, пока суть да дело. Палатка есть, отец всякого добра подобного натаскал, на первое время. Ты же, я понял, надолго хочешь обосноваться? А дома мать справится да если что, я рядом. Охота мне на вольных хлебах пожить, может, кровь отца проснулась.

В любом случае, помимо выбора рыбы и набора сетей, мы с ним соорудили удобный погреб для хранения улова и небольшие, пока чисто для себя, коптилки холодного и горячего копчения.

Если с коптилками, лично мне было всё более-менее понятно, то с погребом оказалось сложнее. Для погреба пришлось искать холм, чтобы углубиться в землю хотя бы на два метра. Уже потом, когда перекрывали выкопанную яму брёвнами, сделали высокое, около полуметра, творило, сверху закрывающееся досками. Получилась пустота, между самим погребом и поверхностью, которую для сохранения холода предполагалось заполнить мартовским плотным снегом. Если же сверху досок наваливалась солома, то снег, слежавшись в лёд, сохранял холод в погребе всё лето.

Домик собрали в деревне, с помощью бати, на самодельных деревянных полозьях. Он с удовольствием, любя свою столярную и плотницкую жизнь, помог соорудить каркас и заранее разметил места для лежанки, стола и печи, сам утеплил его новомодными, мягкими, как вата, материалами. Внутри обшили плотной фанерой, снаружи – лёгкой заборной жестью. Печь, сваренную из толстого железа и прикрученную за невысокие ножки к полу, предполагалось уже на месте обложить кирпичом.

– Можно и здесь, – рассуждал, довольный нашим изделием, отец, – но, пока по зимнику дотащите, всё поотвалится – зачем двойная работа?

Он тщательно, доверяя теперь только своему опыту, соорудил довольно широкий лежак, стол с двумя стульями и лавкой, прорубил над ним небольшое, но с форточкой окно, дверь и даже сладил в три ступеньки порожек, который также должен быть поставлен уже на месте.

Избушка получилась уютная и компактная.

– Я сам в такой фатере до зимы жить буду, до поры, пока на место доставим.

И действительно, иногда уходил туда, как говорил матери, картошку на скотском сале жарить, запах которого она не любила… Только оказалось, что там они собирались с друзьями-соседями, играли в «шестьдесят шесть» и в «шубу с клином», спорили о политике и иногда даже пили горькую…

На стоянке мы разметили и прокопали траншею, по которой наш дом будет затянут на постоянное место. С трактористом, здоровым и отчаянным мужиком, прибежавшим в наш совхоз с женой и детьми из Казахстана, я договорился заранее, авансируя это дело рыбой.

Он, ковыряя в мешке и сам не веря словам, но пытаясь меня убедить в их правдивости, прокуренно сипел:

– Я это дело сам люблю. Вот обживусь, отца сюда вытащу, дадим жару. И сети есть, и самоловы, и вообще!..

Мы скоро договорились, что, как только постоит мороз, он за выданные до зимы, обговоренные пятьдесят килограммов разномастной рыбы и во время самой работы литр спирта, домчит по льду домик до места и запихнёт его на остров.

– Сорок-сорок пять сантимов лёд настынет, лови меня и – как на вертолёте прём, льда не касаясь траками!..

Он больно жал руку своей «клешнёй», хлопал дверцей видавшего виды ДТ без стекла и, по пояс высунувшись, трещал куда-нибудь на совхозные огороды, на которых уже совсем немного, но ещё работали люди, отчаянно сопротивляясь ветрам перемен.

Я этим ветрам не сопротивлялся и плыл по созданному ими течению.

* * *

С середины июня по середину августа – рыбалка не конкретная, а если год жаркий, тем более. В прогретой солнцем воде попавшая в сеть рыба засыпает моментально, и через три-четыре часа уже не пригодна в пищу, не говоря о транспортировке. К тому же короткие ночи и длинные дни сокращают время скрытой от посторонних глаз работы, что вынуждает уменьшать метраж сетей. В это время тем, кто в жару не отдыхает, очень поможет рыбалка по камышам на активного окуня. Но здесь важно набрасывать сеть буквально на камыш, что в разы увеличивает улов. Если рыбак поленился или поспешил, протянув сеть примерно в метре от окунёвой «столовой», добычи намного меньше. Но опять же, из-за тёплой на мели воды нужно выставляться в шесть-семь вечера, а сниматься, собирать сети с уловом – с рассветом. Ближе к осени, с ночной прохладой рыба больше скатывается на увалы, вглубь, где вода, наоборот, тёплая, и крупный уже малёк играет на перекатах.

Плотно ставиться начал с конца августа. Если на острове управлялся Латок, то для работы на воде помощники постоянно менялись. Договоришься с кем, немного объяснишь суть, поработает неделю-две – и всё. Или забухает, что чаще всего, или трудно очень – «не моё», или денег мало!

Володя Татарин говорил, что это хорошо, меньше конкурентов.

– Ты смотри, сколько сейчас народу освободилось. И не обязательно алкаши, кто-то и заработать пробует. Ты уже всё почти знаешь: с тем немного, с тем чуть-чуть, а в итоге – ни тому, ни другому. Но твоё!

Спорить было трудно, тем более что у него самого почти постоянно появлялись новые и весьма потрёпанные люди. Они довольно активно начинали с ним рыбачить, почти не прячась и ничего не остерегаясь. Сети выставлялись километрами, рыбы набиралось центнерами. Помощники, подогретые палёной водкой, работали весело и дружно, подкупаемые его обещаниями. Сам же он занимался теперь только тем, что раз в день вывозил охлаждённую в погребе рыбу на берег, где единолично сдавал её своему перекупу. С берега привозил алкоголь, еду работникам, курево. Если попадались на сетях и сразу договориться на деньги с рыбнадзором не удавалось, то протоколы опять же составлялись на реальных людей, что было выгодно и рыбинспектору, и самому Татарину.

Обязательно через какое-то время, как везде, где есть общак, начинались споры, ругань и даже драки. Тут появлялись «нужные друзья» дяди Вовы с тётей Люсей, и недовольные постепенно «списывались» на берег с относительно хорошими, но в несколько раз меньше реально заработанных, деньгами. Некоторые уезжали в город по квартирам. Другие, возрадовавшись свободе, знакомясь с местными любителями тепла и вина, быстро пропивали накопленное. Побродив никому не нужными по берегам, они караулили Татарина, чтобы просить прощения в надежде быть взятыми обратно.

Тот, отмечая в человеке не выгодные для себя черты, кого-то не брал, кому-то обещал немного подумать, а кого возвращал сразу. И буквально через два-три месяца у него образовалась команда работников, которым, кроме бухануть и пожрать, ничего было не надо.

По его настоятельному желанию они обустроили небольшую заимку, примерно в километре, на низком берегу, плотно закрытом от воды камышом. И если вначале перебирали рыбу и накидывали сети на его стоянке, сейчас он приплывал к ним за уже сделанной работой.

Олег же, часто приходя к работникам по вертлявой тропинке через лес, выполнял роль безобидного «дурачка». Иногда приносил с собой немного выпить, а выпив, слёзно жаловался на родню. Потом долго, в полудрёме, сидел у костра, забытый занимающимися делами мужиками. Когда же о нём вспоминали, его уже не было, словно всё показалось с похмелья.

А хитрый дурачок, кривя в улыбке слюнявый рот, взахлёб рассказывал «папе», что о них думают работники…

В конце октября, по последней открытой воде, я помогал Татарину перевозить работников на «большую землю». К холодам их осталось четверо, и мы на двух лодках забрали всех зараз, вместе с гостинцами для города. Мужики были немного выпившие, в изношенной одежде, прокопчённые постоянными дымными кострами и жутко худые. Пришлось долго уговаривать водителя, не желавшего «этой вони» в автобусе, взять их. Но несколько копчёных лещей плюс немного денег его всё же успокоили, и вольная бригада расположилась на задней площадке пазика. Растроганные вниманием работники наперебой предлагали себя на следующий год, а, прощаясь с «другом Олежкой», не притворяясь, шмыгали носами…

На берегу, провожая Татарина на остров, я не выдержал:

– Дядь Вов, ты как этого не боишься, объясни… У каждого из них только штрафов, которых по твоим залётам выписаны сейчас больше, чем заработано. Болячек себе нажили. У Васи, этого высокого, нога чёрная, наверное, гангрена… И семьи у них там, даже дети есть, родители… если спросят?

Татарин загнал Олега в корму, достал из бардачка бутылку с винтовой пробкой, торопливо открыв, долгим глотком сосал содержимое.

– Эти не спросят. Эти не сумеют спросить. А обиду на меня за долгую зиму забудут. – Он ещё приложился к бутылке. – Вы, русские, любите забывать и прощать. И если живые и на свободе останутся, на тот год обязательно припрутся на вольные хлеба! – Он рывком оттолкнулся от берега и, повернувшись, уже кричал с отплывающей лодки, ткнув большим пальцем вверх, – а когда там придёт очередь ответ держать, – Татарин зло и фальшиво захохотал, – я уже придумаю, что сказать! Ты же прекращай слюнями брызгать, работай. Распустил сопли: спросят…

Мотор заглушил его последние слова, и лодка, разделяя стеклянную воду пополам, потянулась к островам.

* * *

Мне тоже нужно было заканчивать сезон и консервировать стоянку до зимы. В любой момент относительно благоприятная и довольно тёплая осень могла смениться морозом или, ещё хуже, ветром.

Природа постепенно засыпала. Дневное солнце прогревало ещё немного землю и лес, но вода выстывала, приходя к одному суточному значению. Лес замолчал, отяжелел и напрягся, готовый к длинной зимней спячке. Не стало насекомых, живых летом муравейников, онемели вдруг птицы. Пискнет какая для приличия и замолкает, застеснявшись своей несдержанности.

Но только рыбакам – время серьёзной работы. Рыба, набравшая за лето весу и жиру, сбивается в косяки на увалах, и можно при удачном раскладе зараз поймать недельную норму.

В воду бросаются все, часто совершенно не подготовленно, на абы каких плавсредствах, в надежде выловить свою «золотую рыбку». Вскоре пришлось с такими встретиться при неприятных, скорее, даже трагических обстоятельствах.

Я впервые увидел эту стоянку, когда вывозил «татарских» работников с острова. Две «Нивы» с прицепами, поставленные в полукруг две палатки, костровище. Под берегом – лодки с подвесным мотором и несколько мужиков. Таких диких бригад по берегам десятки, и почти никогда на них не обращают внимания…

Вчера мы с Ванькой, совсем ещё молоденьким парнишкой, моим новым временным помощником, сняли последние сети, закончив навигацию. Когда, гружённые ваннами с собранными в них вместе с рыбой сетями, возвращались домой, навстречу прошла лодка с тремя пассажирами. Они полукругом обошли нашу лодку и, увеличив скорость, направились к самому дальнему от берега и соответственно самому ближнему к фарватеру острову. Мы поспорили: кто это зимы не боится и, решив, что охотники на вечернюю зорьку, увлечённые работой, скоро про них забыли…

С ночи подуло. Поздней осенью, если занялся устойчивый ветер, по тяжёлой стылой воде, стихии долго не видно. Если же стали заметны по ребристому, словно по живому морю беляки-шапки пены на кончиках волн, дела задержавшихся на воде плохи.

Утром, по вчерашнему уговору, пришёл Ванька, и мы, взяв телегу, пошли на берег снять мотор и увезти всё снаряжение в гараж.

У лодки нас ждала испуганная женщина, с маленькой, казалось тоже испуганной, собачкой.

– Молодые люди, спасите нас! – Она, не сдерживая слёзы, говорила с горьким отчаянием, сбивая их на пытающееся лизать ей лицо животное. – У нас муж с друзьями на рыбалку уехали, обещали ночью вернуться… А сейчас уже полдень, вон шторм какой поднялся, мы не знаем, что делать! – Она снова плакала, вытирая лицо шерстью псинки.

Оказалось, они приехали отдохнуть откуда-то из-под Кемерово и собирались уже сегодня вечером обратно, но предварительно наловив рыбы.

– Мой муж в том году так делал, он специально отгулы на осень копит… Вот и друзей уговорил, и меня. Всё было хорошо, а сейчас – что-то не знаю…

Я согласился, но Ваньку с собой не взял.

– Вдруг у них мотор сломался, придётся всех на моей везти. Их трое, мотор не бросишь, шмотки.

Умный пацан понял, и, с трудом отгребшись, я запустил мотор.

Осенняя вода совершенно отличается от летней. Летом, по горячей воде, лодка словно летит, спокойно разбивая среднюю волну и легко перепрыгивая высокую. Сейчас же моя «Казанка», или, как её называют рыбаки, «коза», словно приклеенная «боронила» воду, с трудом вырываясь на глиссер, чтобы уже на следующей волне опять замедлиться, скрипя всеми клёпами и воя мотором.

Поняв, что если пойду на ветер, до фарватера придётся ползти час, чтобы ускориться, повернул вдоль волны, заметно усилив ход. Дойдя до первого острова, обошёл его подветренной стороной, а, выскочив в вал, снова повернул вдоль волны до следующего. Так, прыгая по закуткам, вышел на большую воду. Фарватер бесился. Ещё не мутные, огромные крылья волн поднимались над лодкой, угрожая, несомненно, утопить, но, на счастье, не рвались, а плавно подныривали под дно, поднимая её на гребень, словно на вершину горы… Затем с такой же обречённой неотвратимостью бросали вниз, разгоняя до гулкого свиста. Стало страшно, но повернуть обратно было ещё страшнее и я, поминая Бога, держал курс на приближающийся остров.

…Мокрый, с красным обветренным лицом, полупьяный парень, торопливо рассказывал страшную, произошедшую ночью беду, показывая рукой на другую сторону острова, соскакивая с понятных слов на проклятья.

– Мы вечером пришли, тихо было, как в бассейне. Сети по увалу протянули и на берег подчалили. А кого там, пятьсот метров – и остров! Костёр быстро развели, тушёнку открыли и давай, да ещё одну, да ещё… Три флакона съели, четвёртый я не дал. А ночь-то, словно сажа, один костёр видно. Вот и не знаем, где сеть ставили. Решили до утра ждать, холодно, ещё выпили. Пригрелись у костра, ждём. Тут ветер понемногу задул, совсем промозгло стало, волна зашипела. Еле рассвета дождались… А у меня сапоги короткие, лодку отталкивать с берега. Вот они и решили без меня. Жди, говорят, мясо грей… Славка, он главный, и Мишаня тоже, они вместе работают. Я остался, они завелись, до поплавка дошли, сети подняли, вижу, как кино. Только, кто где – не пойму, но один на вёслах, придерживается, стоя в корме. Второй через носовой борт сети тащит. И вот, веришь, – он длинно, собирая разное в кучу, страшно и гадко заматерился, взвыл, упав лупя кулаками в песок, снова вскочил – рыбы тьма! Как специально, сплошная колбаса блестящая и идёт, и идёт. Минут через десять уже выше кормы стоят, на рыбе, видать. Я ору, чтобы отрезались, уже борт осел, словно они на воде танцуют. Но нет, Славка на сетях, он не бросит. И вижу, – он опять завыл, скаля страшно рот, – провалились они в воду. Сразу, как железные… были и нету. Я моргнуть не успел. И даже не плыли нисколько, только нос лодки мелькнул и в волнах потерялся. И всё…

Мужик упал на колени и заплакал, продолжая мне объяснять, что теперь будет и как ему после этого жить. Потом он кричал, что не уедет отсюда: вдруг они как-то спаслись, только он не заметил. Потом ещё плакал и ругался. И лишь когда я стал отплывать, он вдруг присмирел, залез внутрь и сев на пол под стекло, затих…

…Через час на берегу взвыла молодая женщина, проклиная все рыбалки и всех рыбаков скопом…

Через три дня море в одну ночь встало под лёд. Как в сказке…

* * *

В ноябре снял маленькую дачу на четвёртой, дальней от моря, улице. Было очень неудобно, но ближе к берегу свободных домов просто не было. Хозяйка, часто прерывая быстрый разговор и промокая глаза платочком, жаловалась, не забывая по ходу дела научать:

– Мужа в августе инсульт стукнул. Любит, любил он выпить очень. – Она взглянула, понимаю ли. – Вот и доигрался. Я в город по делам – он вино в стакан до краёв. А чтобы мне по приезду удобнее врать, машину давай ковырять. Разобрал там что-то, прилёг на травке отдохнуть, а встать сам уже не смог. Так его и застала, на второй уже день, измаранного всего, и рот на сторону… мычит только… Баню на замок закрыть или пользоваться будешь? А то ремонтик там сделали, чтобы не повредить шибко.

– Закрывайте, баня у друзей есть, если что. – Я понимал, что спокойно вскрою замок при первой же надобности. – Мне перезимовать в тепле, да сараи, чтобы технику загнать, рыбу, может, похранить.

– Рыбка хорошо, и нам привози, как в город поедешь. Адрес я на тетрадке напишу, в столе. Дров сам заготовь, хозяин не успел, а теперь и не надо, наверное. – Она привычно потыкала глаза тряпочкой и назвала цену. Я, не торгуясь, согласился.

Дома стало жить неуютно. Батя, возможно замечая во мне что-то незнакомое, его не устраивающее, всё больше молчал. Мать скрытно и торопливо мне жаловалась:

– Злится он на твою эту жизнь, сынок. Всё не всерьёз, говорит, игриво. Да и телевизор этот смотрит, будь он не ладен, ругается на кого-то… и мне часто стало доставаться за вас всех!

* * *

Как-то получилось, что летом, работая не очень плотно, в торговле мне хватало Иосифа. Было удобно, что, приезжая за рыбой, перекуп намечал следующий день сделки и никогда не обманывал. Работал он на красивом, всегда чистом уазике, загружая рыбу только в прицеп. И хотя за весом следил тщательно, рыбу руками почти не трогал, объяснив свою позицию:

– Мне нужно здесь товар взять, там отдать. И руками её мять совсем неохота, лучше тебе переплачу.

Оказалось, он был преподавателем в институте или в техникуме, точно не узнавал. А почему он занялся непривычным для себя попутным бизнесом, скоро выяснилось.

Проверялся я каждый день, приезжал он два-три раза в неделю. И однажды, в конце ноября, приехал не один, а с молодой девушкой и, словно в перевес ему, живой и азартной.

Представил он её просто, поразив и заставив завидовать:

– Лада, Ладочка, жена моя. Захотела вот полюбопытствовать, где же это я зарабатываю денег ей на конфетки и бантики. И даже обещала, если поймёт стратегию, поучаствовать в бизнесе.

Она сразу стала интересоваться всем, словно заранее была уверена, что её Ёсика обманывают.

– А куда вы записываете свои сделки? Как потом сводите цифры, нельзя же всё в уме – вдруг какие споры, претензии?

Стараясь не показать, что она мне нравится, довольно жёстко ответил.

– До вас ни споров, ни претензий не возникало. Желание есть – пишите, мне не надо. Всё устраивает, а отчитываюсь только перед собой.

– Вам везёт. Однако для порядка я этим буду заниматься сама. Надеюсь, хуже не будет.

Я, уже злясь на Иосифа, взвесил рыбу и, составив ящики в прицеп, ждал, пока он отсчитывал деньги.

– А нельзя рассчитываться за эту партию при закупке последующей? Так же будет правильнее. – Она записывала цифры в маленький блокнотик, остановилась передо мной, красиво и кокетливо дуя губки.

– Нет. Тут ценится «деньги – товар». И никак иначе… – Я застегнул карман, показав, что разговор окончен, но, тянув время, не уходил, наблюдая, как девушка легко и ловко, заманчиво улыбаясь, садится в машину.

Дома, пересчитывая прибыль и вспоминая ситуацию, не сдержался – чучело!.. Но какое всё же красивое, оставившее в душе волнующую растерянность.

Теперь, на зависть всем, несколько раз подряд за рыбой приезжала она сама. До смешного тщательно просматривала рыбу, тыкая в чешуйчатые тушки тонким пальчиком и палочкой приподнимая плотные жабры судаков. А я вдруг сам, накидывая рыбу в ящики, стал перепроверять товар, чтобы Иосиф был уверен в её компетенции, а, следовательно, отпускал одну. Совсем перестал торговаться, хотя осенью рыбаки поднимали цены. Сначала неосознанно, а потом уже специально после рыбалки сразу рвался домой и торопил помощников с выбором сетей. Дожидаясь её, долго сортировал рыбу по размеру и названию, всяко пытаясь подольше затянуть нахождение девушки здесь. Лада разговаривала мало, вопросы задавала по делу, а ответы слушала внимательно, склонив голову и неотрывно смотря на собеседника…

Меня тянуло к девушке всё сильнее, хотя за её короткие приезды даже не успевали поговорить о чём-то, кроме дела, сейчас нас связывающего.

В начале декабря, в очередной приезд, она вдруг разоткровенничалась, медленно считая деньги и выкладывая по одной бумажке на стол.

– У мужа завтра день рождения, сорок лет! – И, не дав мне слова, продолжала: – Да, он на пятнадцать лет старше меня… И любит, говорит… И доверяет, говорит… А ещё у него жена бывшая и две дочки, которых он тоже любит. Потому завтра они будут у нас, по-другому никак… Только знаешь, как-то вдруг обидно, даже плакать хочется, будто бы на второй план меня отодвинул: потерпи, родная, мы тут попразднуем! А ты уж, Лада, ладно, немного позже, время у тебя есть… – Она растерянно улыбнулась, положив последнюю купюру, подняла на меня мокрые глаза. – Вот как-то так…

Я, поняв, о чём она говорит, всё равно не смог сознаться, что тоже не один. Сразу оправдав себя за воровство, обнял её и, не найдя других слов, выдавил:

– Оставайся. Скажешь, рыбаков ждала. А утром уедешь засветло.

Она, прикрыв мне ладонью рот, покачала головой:

– Не ври себе, ты лучше, по-моему. И я приеду, потом, возможно, совсем скоро.

Лада легко шевельнула плечами, я опустил руки, и она неторопливо вышагнула за дверь.

* * *

Десятого декабря подвела техника. Ночью встал такой мороз, что большеколёсную «макарашку» не глушили, накрыв её с мотором брезентовой палаткой. Мотор работал, как часы, но, как всегда неожиданно, словно подавившись холодным бензином, заглох. И пока мы доставляли выбранные сети, масло в коробке замёрзло так, что было проблемно провернуть кикстартёр. Только появившийся в продаже китайский газ, в цветном алюминиевом баллоне, застыл, едва я достал его из внутреннего кармана. Торопясь, сделали факел, навернув рваную портянку на кусок отломанной от санок доски. И когда он лениво, будто смочен подсолнечным маслом, а не бензином, разгорелся, немного испуганный мой временный помощник, соседский Ванька, закричал: «Ура, ура, ура!»

Разогрев огнём коробку, с большим трудом смогли завести мотор. Застывшая техника, словно склеенная морозом, нехотя поехала, и я, боясь, что на малых оборотах мотор заглохнет, не сбавлял газ. Когда же, в отчаянии поминая Бога, вползли из-под берега в улицу деревни, онемевшего от холода тела я уже не чувствовал. Ванька, просидевший всю дорогу укрывшись в санях, чувствовал себя прекрасно, и я, попросив его разложить улов по местам, пошёл в дом, еле сдерживая крик от боли в застылых мышцах.

Раздеться сразу не смог и просто лежал посередине кухни. Минут через десять заломило простылые руки. Не в силах терпеть, выпил полстакана водки и натёр ей же руки, с трудом снял верхнюю одежду. Заправив печь, выпил ещё, что-то съел и, совсем хмелея, разжёг огонь. Поняв, что Ванька сегодня уже не зайдёт, дополз до дивана и, не раздеваясь, упал спать…

Утром ожидаемо болел, чувствуя, как тело то стынет, словно обложенное льдом, то горит, как в бане.

С трудом поднявшись, сглотил несколько таблеток из пакетика с надписью «от простуды», собранных мне по осени матерью, и, запив их чуть тёплой водой из чайника, снова лёг.

Потом снилась боль. Кто-то мне заламывал руки, выворачивая воспалённые суставы, кто-то скакал на груди, заставляя, давясь, кашлять, кто-то стучал чугунным кулаком по голове. И ещё что-то жуткое чиркало перед лицом зажигалкой, вгоняя в мозг искрящие сполохи. Я просыпался, плача от боли, и снова засыпал, боясь, что теперь уже навсегда…

Когда очнулся в очередной раз, надо мной стояла Лада. Не веря глазам, спросил об этом, но она молчала, трогая руками голову и грудь. Потом проглотил сладко-горькое питьё, ощущая лицом и телом тёплую влагу. Потом спал.

Проснулся от чьего-то присутствия в доме, уже не испытывая боли. Напротив стоял Ванька и обрадованно увидев, что я открыл глаза, торопливо заговорил:

– Ну, ты, дядька, даёшь!.. Я тоже промёрз, хотя не так, конечно. Мать из дома не пускала, говорит, что ты меня угробишь с этой рыбалкой… А я не думал, что ты так слёг, думаю, зайдёшь. А эта приехала вечером, говорит, ты совсем плох… попросила печь растопить да посидеть здесь, вдруг чё! Сама обещала вернуться сегодня, я ей рыбу-то свешал и сгрузил. В общем, ты вставай иногда, в печь подбрасывай, я дров натаскал много. А то пришёл, тут вода застыла… – Он, не дожидаясь ответа, оделся и вышел, по-хозяйски прижав дверь плечом.

С трудом встал: старый советский будильник показывал пять часов, но утра или вечера, не понимал. Слабость была такой, что, пройдя от дивана до кухни, вспотел, в руках совсем не чувствовались мышцы, а для вздоха нужно было делать усилие животом. Подложив дров в печь и выпив стакан чаю, снова лёг, не выключая свет. Теперь лежал, с надеждой прислушиваясь, ожидая именно её, не понимая, как это может произойти, но по-детски надеясь на чудо.

И чудо произошло! Сначала услышал шум подъезжающей машины, потом хлопнула дверца и застучали каблуки на крыльце. Я увидел гостью не такой, как в первый раз, взволновавшую меня, ни как во второй раз, когда неожиданно залюбовался ей, догадываясь, насколько она чужая, но теперь именно такой, какая мне нравилась и какую уже ждал.

Словно ребёнок, не веря, прикрыл глаза и слушал её движения, задерживая дыхание и замирая от счастья. Она, раздеваясь, прошлась по комнате и наконец присела на край скрипнувшего дивана, положив прохладную руку мне на лоб и легко проведя по лицу, вздохнула:

– Всё хорошо! Ты выздоравливаешь!

Прятаться больше не было смысла и, открыв глаза неожиданно даже для себя, выдал:

– Нет!

Она, красиво и чуть грустно улыбнувшись, продолжила:

– Болеть нельзя. Если я не привезу рыбы, муж меня сюда больше не пустит. И мы с тобой не увидимся, и это плохо, – Лада неожиданно поцеловала меня, засыпав лицо волосами, отстранилась, торопливо собрав их в пучок под резинку, сразу вновь поцеловала долго и крепко.

Я, обняв её за шею и плечи, тянул к себе, а она, засмеявшись, легко и ловко выскользнула из объятий.

– Я именно за этим и приехала… Обещала же, когда тебя больного полотенцем протирала, приеду… и лягу к тебе, а ты выздоровеешь.

Лада, разбрасывая одежду, разделась и, уже откинув одеяло, вспомнила:

– Ой, свет погашу, стесняюсь, – пробежала к включателю и, щёлкнув, теперь по-кошачьи, аккуратно перешла к дивану… – Ой, мокренький какой, слабый и совсем родной! Как увидела, поняла, что мой ты будешь, хоть и строжился, как настоящий. – Она тихо смеялась и прижималась сильней.

Я не соображал, как себя вести от распирающего душу чувства, но это чувство и радовало, и пугало одновременно…

– Можно я тебя поцелую? – Мне вдруг показалось, что она не испытывает близкого моему чувства, но она, не думая секунды, откинула одеяло…

– Конечно, конечно любимый, здесь всё только твоё, всё… всё!..

Утром я, на удивление, чувствовал себя вполне нормально и, пока Лада спала, пошёл к Валерке. В утреннем мареве труба его дома дымила густо и сыто. Сам хозяин, по пояс голый, завтракал или, как я понял, ужинал.

– Только зашёл. – Он, предложив мне глазами угощаться, отхлёбывал из стакана густой чай. – До семи часов в гараже просидел. Сети пришлось снимать, удочники подцепили, приморозили, лошарики. Ума-то не хватило заморозку найти, отвязать… Придётся в ночь идти перебуриваться. – Он замолчал, ожидая теперь от меня ответа на «Что припёрся?».

– Валерка, дай в долг рыбы, перекуп приехал, а у меня пусто. Болел… Немного пройдёт, добегу на свои – отдам.

Он внимательно, с пониманием посмотрел на меня и наконец, решившись, поднялся.

Взвесив половину его улова, уточняя, спросил:

– Деньги отдать или должен буду?

Валерка опять иронично улыбнулся.

– Деньги давай. Своих-то у тебя пока нет, значит, у неё возьмёшь. А дам в долг, ей подаришь – не дело… И ещё. – Он неловко крякнул, обдумывая слова. – Зря ты так. Мы же с ним работаем. Он хоть и скользкий, но компаньон. А теперь как быть? И ещё, если уж честно… моё мнение такое: любовь – это беда вообще; воровская – подавно!

Я не слышал слов, беды же не видел совершенно.

* * *

Пришла весна. Страсть, увлечение, любовь – хоть как назови, – но это полностью меня раскатало. Чтобы встречи с Ладой были как можно чаще, нужна была рыба. Однако с середины января до середины апреля её нет совсем или она ловится мало, в основном на мели, в мелкоячейные сети. Следовательно, это не совсем стандартный товар. Мне приходилось выборочно, себе в убыток, рыбу занимать.

И ладно ещё любовь, которая накрыла, как беспроглядный туман болото. Был сын, к которому вырывался обязательно два раза в месяц, и была женщина, упорно называющая себя моей женой. Отношения наши разладились совсем, поэтому дома я старался не ночевать. А если всё же оставался до вечера, то играл с сыном, и там же, в его комнате, ночевал на паласе.

После Нового года до апреля я, даже не прекращая рыбачить, задолжал без малого тонну. Кредиторы уже спрашивали, и хотя ситуацию понимали все, самому было неуютно. Теперь надежда была только на весенний лов, а ещё перспективнее – на икромёт. Но это уже не просто браконьерство, – это преступление, и наказание в разы жёстче.

Оказалось, что плотнее «поработать» весной думал не только я. Первым появился Валерка. Как обычно молча, словно предварительно договаривались, прошёл, оглядев комнату, вернулся в кухню и, расстегнувши куртку, сел.

– Что решил делать, болезный, или окончательно думалку потерял?

– Работать буду, не впервой. Если совсем прижмёт, помощи попрошу, поможешь?

Валерка, словно ждал именно этих слов, отреагировал:

– Я именно за этим и пришёл… слушай. – Он достал из кармана открытый шкалик и, налив немного в стакан, спрятал его обратно. – Браконьеров развелось, как лягушек в мелком болоте. У нас из четырёх серьёзных островов на трёх стоят. Ближний – Татарин со своей династией, на дальние даже смотреть не будем. А мы, как слепые котята, по пойме лазаем. И правильно, трудно в одного, сам знаешь, мы с фарватера и бежим!.. А там судак по последнему льду валом прёт, в мель как сдуревший лезет, где воды пятьдесят сантиметров. Можно за неделю несколько тонн взять. Но нужны люди, нужно место, чтобы «атас» пересидеть, техника – через острова переезжать по земле и техника по льду поймы проскочит до берега. Вот и смотри теперь. По пойме на моём будет можно попробовать, ещё какой каракан прикупить или в аренду взять, даже вместе с хозяином – пёс с ним. Через острова, по песку, на твоей «Планете», мешка по три-четыре ходка! На ставки будем пешком выходить, лёд совсем спокойно держит, до последу. А как просядет, снимаемся, на твоей стоянке всё бросаем и через пойму уходим. По хорошему раскладу ещё на этом берегу порыбалить успеем…

Я согласился с ним, и уже на следующий день мы начали превращать свой план в действие. И уже через два дня новое для нас дело началось!

…Костёр мы разводили прямо у стоянки. Ночью, не зная местности, а тем более в это рискованное весеннее время, к нам неожиданно кто-то подойти не мог. Днём же сами старались сильно не мелькать, по крайней мере пока ещё устойчиво держал лёд в пойме. Поздней весной, если кто из рыбнадзора работал, то только на свой страх и риск. А таких были единицы.

Мы, с согласившимися отработать эту весну «за нами» парнями, на ночь всегда оставались на острове. Во-первых, это позволяло больше отдыхать и, во-вторых, раньше приступать к работе. Лично я знал всех давно, но именно такие моменты, граничащие с неудобством и риском, позволяли более правильно раскрыть характер и суть каждого.

Кто знает, что такое ужин у костра со свежей ухой, двумя-тремя рюмками водки, обязательными бесконечными разговорами о самой рыбалке и о жизни вообще, меня поймёт. Тон задавал Скворец, попутно справляясь с готовкой ухи.

Появился он в деревне довольно давно, женившись на местной девчонке, однокласснице моей жены. Рыбалку и связанные с ней заботы любил самозабвенно и совершенно искренне. Мог налегке, в выходной, на попутках добраться сюда, за сто километров, чтобы, порыбачив «зорьку», днём снова, как получится, попадать домой. Сейчас, уговорив жену, он приехал сюда недельки на две… помочь вдовой тёще! Браконьерил Скворец неохотно, объясняя это просто:

– Я такую рыбалку не люблю. Хапаешь, хапаешь и, кроме денег, никакой пользы. Даже кайфа от поклёвки не почухаешь, тоска. Вот из луночки судачка поднять кило на два-три – это да! Я бы ради такого двадцать вёрст пёхом прошёл…

Сразу отозвался Макар, муж сестры Скворцовской жены.

– А мне твоя поклёвка – мёртвому припарка, мне этих судаков тысячу надо! Дело своё хочу организовать, для начала бабла надо срубить. Потом, как поднимусь, удочка будет, закидушка. – Он прокуренно и громко смеялся, тыча изуродованной в драке не закрывающейся в кулак ладонью в другую ладонь.

Третий напарник, Веня, по прозвищу «Немец», словно ещё раз убеждая нас в своей жизненной позиции, монотонно повторил её, не повышая голоса, но непререкаемо убедительно:

– А мне азарт в кайф. Как в американском кино – и хлопнуть могут или сам залипнешь в майне, как волк в яме… И адреналин прёт, когда проскочишь через неё.

Я и Валерка, самый опытный из всех, молчали, зная, как он прав. Макар же, почему-то не любящий или, как он говорил, не доверяющий Вене, сразу вскидывался.

– Что ты знаешь о риске и жизни вообще, салага. Ты в армию идти побоялся, заочно сказок наслушавшись о дедовщине, а теперь об азарте браконьерском чешешь, рожа немецкая…

Веня молчал. Он действительно был из немецкой семьи, проживающей где-то в области… Его отец год назад уехал в Германию, и теперь вызов ждала мать, соответственно с самим Веней и дочерью. Именно потому Веня ушёл из дома.

– Был я там, в гостях у дядьки. За человека у них всё решено, будто под стеклом в аквариуме живёшь, по расписанию: начиная со «спать – вставать», заканчивая любым действием, какое захочешь сделать. Даже музыку послушать по времени, а не когда душа требует…

Я ещё плохо знал этого молодого паренька, но условия работы он принял без споров, всему научился быстро и, что очень важно, мало разговаривал. Со Скворцом, который тоже очень любил волю, рыбалку и костёр, они даже корефанились. Макар же нервничал именно из-за этого.

После разговора с Валеркой, соблазнив четырёх свободных от обязательств человек быстрым заработком, мы двадцать пятого апреля обосновались на моей стоянке. Четвёртым был Малетин Юрка, одноклассник Макара. Был он сильно пьющим, добрым, но совершенно безбашенным мужиком, трижды сидевшим по мелким, в основном за воровство, статьям, без жены и без детей. Жил в деревне, у пожилых уже родителей. Отец, работавший раньше в совхозе кузнецом, любил маленького Юрку, но, видя его шкодливость, составил на твёрдом листе картона свод нарушений и наказаний, по пятибалльной, понятной сыну, школьной системе. Теперь пацан мог курить, не прячась, но дома за это получал пять болезненных, до крови, ударов специально сплетёной для этого удобной плёткой из драной пакли. «Пять» было самым серьёзным наказанием, но цена нарушения, опять же, контролировалась дядей Саней. Ведь если Юрка отказался помочь матери прополоть грядку, он получал всего два удара, но, понятно, с более сильным махом. Бывало, за летние длинные дни Юрка набирал до десяти – пятнадцати ударов и, побоявшись расплаты, несколько дней «отрабатывал» их, давая радостный передых деревне. Но чаще, терпеливо перенеся наказание, наклонившись в упор к углу бани, вытерев слёзы, через пять минут снова убегал, оттягивая штаны на горящей заднице. Через лето боли задубевшим органом он уже не испытывал, и дядя Саня вынужден был сдаться, отменив неудачную систему наказаний. Это окрылило Юрку. Получив за упорство и изобретательность погоняло «Вакула», он в неполные шестнадцать загремел на «малолетку» за украденный в городе с балкона велосипед. И понеслось. Теперь ему было почти сорок, из них десять лет тюрем разными, несерьёзно хулиганскими сроками. После очередной отсидки последнюю зиму он работал разнорабочим в разваливающемся совхозе, но, почуяв тепло, не задумываясь ушёл, поцапавшись с бригадиром из-за мизерной зарплаты. Встретившись с Макаром, моментально согласился «сбить бабок на правильной работе».

…За два дня мы вшестером, прямо с увала, через триста-триста пятьдесят шагов выставили пять порядков сетей, в два конца по сто метров. Один порядок мог дать в сутки более двухсот килограммов рыбы, в это время в основном судака. Когда лёд совсем ослабнет из-за быстрого подъёма воды, дальние от увала стометровки снимались. Но ближние, из самой мели, работали ещё два-три дня. А если учесть, что в последнее, перед сходом льда, время сети можно было выбирать через час после запуска и они были вновь полны, работали мы, не останавливаясь.

Поначалу все вместе быстро выбирали ставку (две сети), сортировали рыбу по сортам и на мотоцикле по льду перевозили на остров, где раскладывали мешки в камыш на сохраняющийся там до самого мая снег. Потом, ближе к вечеру, уже на «макарашках» с санями перевозили их по пойме к деревенскому берегу. Из-под берега же, ночью, снова на мотоциклах или на любой другой технике, какую могли арендовать, до сарая, где уже ждали перекупщики. Перекупщики в это время грузились поочерёдно, не конфликтуя между собой! Если в данный момент не было у нас, то у кого-то другого рыба была обязательно. Путина!

Сдав «товар», мы затаривались продуктами и водкой, обратно уезжали ночью же, чтобы с рассветом, совсем немного отдохнув, продолжать этот гон.

Позднее уже так не успевали. Выбирали сети теперь четверо, я же с Валеркой занимался только перевозом и сдачей. Процесс не прерывался ни на минуту, исключая только время на сон. Ели тоже на ходу, точнее, заедали постоянную водку, поддерживающую нас в каком-то напряжённо-болезненном тонусе. Казалось, что если через час не выпьешь сто пятьдесят граммов, обязательно упадёшь прямо на парящем уже льду и, не проснувшись, провалишься в протаявшую под телом дыру. Из нас шестерых не пил только Венька, хотя работал не меньше любого.

Второго мая, на очередной загрузке, решили утром третьего сниматься.

– Лёд совсем плохой. Майну уже несколько раз переносим к берегу. Но это ладно, а до заморозки уже трудно добираться. Этот мышонок, – Макар показал белой от воды ладонью на Веню, – хоть и лёгкий, но даже на лыжах валится. Если нырнёт, не доберёмся, вернее, не полезем, а полезем, сами потонем. По-моему, вокруг все снялись, по крайней мере сегодня никого не видели.

Мужики устало развалились по обожжённому от клещей участку острова, и даже стоящая на временном столике бутылка не вызывала радости. Все ждали. Валерка поднялся и, покопавшись в санях, закончил, словно решения ждали именно от него.

– Веня, надевай вот жилет и обрезай сейчас заморозки. Утром, часов в пять, вытянем сети и по морозцу, Бог даст, всё, идём домой. Завтра отдыхаем, делим бабло и дальше смотрим, как будет, – он хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой.

Все моментально, с видимым облегчением радостно загалдев, полезли к столу… Я и Валерка повезли рыбу, взбодрённые новостью и алкоголем парни пошли на предпоследнюю проверку.

Тепло брало своё радостно и неотступно, но для нас это было как «страшно и неотвратимо». Лежащий на буграх и мелях лёд стоял, обнажив волнистое глиняное дно с рассыпающимися полосами ручейков, ракушками и следами птиц, суетливо бегающими в поисках съедобной мелкой живности. На «макарашках» с большими колёсами, даже гружёным можно достаточно быстро проезжать напрямую – и через отмели, и через большие впадины, полные льда. Но сани с мешками рыбы, прицепленные за «макарашками», на оттаявшем дне, тормозили технику, буквально прилипая к глине полозьями. Поэтому пришлось петлять в объезд по заполненным льдом ямам и руслам небольших, также ледяных ещё, речек. Вместо полутора километров по прямой, от стоянки до стоящей полностью во льду поймы, проехали километра на три дальше. Наконец мы добрались до начала поймы, покрытой ещё, словно белым толстым ковром, льдом и, не договариваясь, разом встали. Километр белой стихии дышал, словно через кожу испаряя блестящий на солнце пар. Спасительный берег сливался в чёрную стеклянную полосу, ажурно растягивая и осаживая цветные дома деревни с нависающим над ней весенним, серым пока, лесом.

Стало необъяснимо неуютно, даже, наверное, страшно смотреть на эту красоту, как неуютно смотреть в цирке на красивое представление с тиграми.

Валерка соскочил и, возможно, чтобы побороть в себе возникшую неуверенность, стал объяснять:

– Пойдём вместе, метров пятьдесят друг от друга. Четвёртую не включай: если где в рыхлый лёд попадёшь, заглохнешь. Иди с натягом, на средних оборотах. Чуть потянет, газуй сильнее, не переключайся: на толчке от перескока шестерней провалишься. Главное – проскочить фарватер тёкшей здесь раньше реки, там тёмно-синий лёд, глубина совсем большая. Это метров семьсот-восемьсот. Где более, там жёстче, уже легче. – Он немного помолчал и закончил: – Если я провалюсь, не останавливайся, иди до конца. Колёса здоровые, а мешки обязательно сползут в воду с утонувших саней, потому «макаран» будет плавать. Получится на него залезть, можно ждать, и на солнце тепло, не замёрзну, – и, уже подходя к своему «макарану», добавил: – Ты так же.

Он завёл свою технику, я – свою. Валерка, как летом, прикурил сигарету и, взглянув на меня, махнул рукой. Тронулись одновременно, немного разойдясь в стороны, пошли прямо на деревню. Мне казалось, что макаран идёт будто зимой по глубокому снегу, плавно разгоняясь и натужно рыча. Переключившись на третью скорость и отрегулировав устойчивый газ, посмотрел на Валерку, удивившись и испугавшись одновременно. Довольно высокие сани, с наложенной горой мешков, были видны немного выше половины! Нижняя часть макарана плыла над проваливающимся под колёсами льдом со вспененной от скорости водой. Сам Валерка, привстав над сиденьем с прилипшим к рукам рулем, хищно щерился, оскалив рот с торчащей в зубах сигаретой.

– Господи, помоги, – малодушно мелькнуло в голове, – ведь у меня всё точно так же?!

И уже стараясь ни о чём не думать, я прижался к баку и потянул руль чуть правее, где, как казалось, лёд был немного светлее…

У Валеркиного гаража, куда мы свозили улов, стоял уазик Иосифа и, увидев нас, он, улыбаясь, выскочил, затараторив:

– Только подъехал парни, как здорово! У меня на четыре тонны заказ, деньги сразу. – Он наигранно суетливо помогал Валерке открывать ворота и подталкивать к ним гружёные «макараны». – Спекуль один позвонил, большая партия нужна, срочно, сегодня-завтра за наличку!

Мы быстро скидали у ворот мешки, Валерка остался их таскать в гараж, я поехал за оставшимися. Земля от берега до гаража была уже сухой, всё, что по льду привозилось на санях, к гаражу нужно было возить на колёсах.

В этот раз рыбы действительно было много. Мы торопились, ведь сразу после сдачи нужно было ехать обратно, и время не оставляло нам шанса. Иосиф, на удивление, не торговался, сам раскладывал взвешенную рыбу в большие пластмассовые ящики и непривычно много говорил.

– Как чувствовал, прицепчик пристегнул, всё бы в салон не затарили. Сколько сегодня получится, завтра тоже полностью заберу. – Он утвердительно спросил: – Завтра же рыбка будет? – И сам же убеждал: – Будет, будет!

Через час мы закончили.

– Тонна пятьсот с граммами. – Перекупщик потыкал в калькулятор и озвучил сумму.

Валерка довольно хлопнул в ладоши:

– Вот это да, всегда бы так! За всё безрыбье нам задел!

Это он говорил каждый день, уже десятый раз. Деньги, как всегда, спрятали в грязную флягу, нищенкой стоящую под верстаком. Валерка налил по полстакана водки, но процесс чуть не испортил заскочивший Иосиф. Он дождался, когда мы проглотили жидкость, заели подсохшим салом, и только тогда заговорил:

– Парни, совсем забыл, извините, я завтра не смогу приехать, на работе проблемка небольшая… Ладочка приедет, вы уж помогите ей, сгрузите? Вот вам за услугу, возьмите. – Он подал красивую литровую бутылку водки. Потом вдруг как-то болезненно-настойчиво, исподлобья взглянув в мою сторону, добавил: – Она же девочка! А девочкам нужно помогать! Договорились?

Он ещё раз взглянул в мою сторону, растянул рот в улыбке и вышел…

Обратно на остров мы поехали другой, более дальней, но менее опасной дорогой, со стороны кордона. Напротив острова, где базировался Татарин, старое русло заужалось до трёхсот – трёхсот пятидесяти метров, что давало возможность сократить время движения по гиблому льду. Подъезд к этому перешейку был с бугров, а не с воды, и это давало возможность снизить риск вполовину.

Перескочив этот перешеек, Валерка остановился и, пробив за несколько ударов пористый лёд, воткнул в дно длинную палку.

– Вот отсюда пойдём обратно. Прямо со склона разгонимся и через глубь враз пролетим.

Сани мы оставили на льду. Теперь они нужны только для перевоза мешков через реку: дорога до нашей базы полностью освободилась ото льда. Значит, теперь сюда придётся делать несколько ходок только на «макаранах», чтобы привезти весь улов.

Проезжая мимо Татаринского острова, видели дым над его стоянкой. Валерка, что-то улыбаясь, кричал, я не слышал, что, но догадался… «Жизнь идёт!»

Парни ждали нас на острове.

– И хорошо, что на первой ставке этот фраерок, – Макар кивал головой на Веню, – провалился. Думал, без лыж проскочит, раз – и по пояс. Спасалка помогла, в лёд не вошёл. Смотрю, рюхнул, но выпрыгнул из майны, перекатился, как солдат в кине, и ползком… дальше! А Вакула уже до трусов разделся и в лыжи впрягся, по поясу прогоном перевязанный, Скворец в момент сработал, вот команда у нас – гордюсь! Только смотрю, мышонок сам к заморозке подполз, раз её и топит, вот молодец, думаю. Он в обрат эти сто метров за полминуты прополз, вылез бледный, напугался… Но пока мы первую сеть выбирали, лихо, на лыжах, остальные прошёл и заморозки обрезал. Потом рыбу сгрузил в мотоцикл и возил: десять ходок по пять мешков – только судак. Больше ничего не брали. Сети отработанные – в мешки и утопили, прогоны вон, смотанные…

Было видно, что они смертельно устали и просто на ходу засыпали. Решили, что парни кемарнут в будке, пока мы возим рыбу до саней.

– Тепло, пацаны, надо бежать. Утра ждать не будем, понта нет, не подстынет… Но в темноту нельзя лезть через реку. Мы за два раза довезём мешки, разгрузим всё по саням – и за вами. С первым светом перескочим речку, а там уж хоть боком катись до дома!..

Загрузившись первой ходкой и поняв, что нас никто не слушает, мы тронулись в темноту по островным ориентирам и еле видимой под воровской луной дороге от мягких колёс макаранов…

Мешки скидали у саней, а Валерка, высветив свою метку, вынес вердикт:

– Всё гораздо гаже, чем нужно. Вода быстро поднимается, а лёд крепкий, пока уровень низкий. Его давлением в русле сжало, когда вода отходила, но теперь, наоборот, она приходит и размывает его. Метку ставил три часа назад в берег, сейчас уже метров пять до неё.

Я всё это понимал и видел сам. Нам нужно было как можно быстрее проскочить перешеек или оставаться на этой стороне до открытия воды, пока можно будет спустить лодку. По лучшим раскладам, это неделя – и такой вариант даже не рассматривался.

На базе уже не спали, и всё более-менее приготовили к бегству. Мотоцикл приткнут к домику и замотан брезентом. Если бы дорога до саней была песчаная, как увалы на фарватере, парням можно было бы доехать почти до места и, оставив мотоцикл до лета на ближайшем острове, сэкономить хотя бы час. Но глинистая почва поймы такую возможность исключала.

Оставив зимнюю одежду, которая сейчас была лишним весом, вся бригада, кто как мог, потянулась по следам к перешейку. Я запихнул под верёвки, прижимающие мешки, Венины лыжи и, оглядев стоянку, тронулся за уехавшим вперёд Валеркой. У саней нас ждал Татарин. Мы поздоровались и, торопясь, стали грузить мешками сани. Метка, поставленная Валеркой, теперь была уже на расстоянии двенадцати шагов от берега. Поняв, зачем мы ставили метку, Татарин не выдержал.

– Это пятьдесят на пятьдесят, пацаны. У вас колесницы килограмм по сто пятьдесят, да рыбы на них по сто пятьдесят, сами по сто. Сзади сани, в санях по полтонны, полозья узкие. Колёсами разобьёте лёд и получится, что прицеп уже по воде поплывёт. На секунду газ собьётся, не говорю уже, что вдруг передача проскочит – сразу провалился. Давайте соли дам, засолите в камышах на снегу, а после, как по воде придёте, скоптите. Деньги, почитай, даже больше, только время. – Он для усиления эффекта прошёл за метку и, топнув, воткнул ногу в лёд, словно в снег – по колено.

– Да ладно, дядь Вов, не понти. Техника тяжёлая, но колёса – глянь какие. – Валерка показал руками ширину колёс. – Давление на лёд почти ноль.

Татарин, поняв, что говорить бесполезно, вырвал нашу палку и, отойдя в сторону, облокотился на неё, показывая своё: «Посмотрим!»

Подтянулась бригада. Стараясь сократить путь, они проходили через небольшой островок и, по совету Вакулы, наломали себе длинные палки и теперь остановились перед ледяной лужей, как собиратели морошки перед незнакомым болотом.

Все знали, что делать, но ждали приказа или ободряющего слова, может – крика… Лично у меня, кроме неопределённости, страха пока не было, к тому же вчера подобное уже происходило. Поняв молчание, как вопрос, опять начал Валерка.

– Мы первые пойдём. Как только выскочим на ту сторону, выходите вы. Даже если мы проскочим удачно, на наши следы не лезьте. Друг от друга метров пятнадцать, двадцать. Кто провалится, старайтесь не биться в майне, а, на палку опираясь, ползите вперёд. Только так – и не пытайтесь катиться, нужно просто немного проскочить! Тут почти четыреста метров размытой шняги, поэтому только ползком, опираясь животом на палку, как морская звезда по дну. Чем больше льда захватите телом, тем больше шансов переползти.

Я вспомнил про лыжи.

– Веня, ты самый лёгкий, вставай на лыжи и гони, только палку не бросай.

Мужики, матерясь и зло шутя, стали расходиться вдоль берега, давая дорогу нам.

Главное, за тридцать метров оставшегося до начала воды, разваливающегося буквально на глазах на глинистом дне льда успеть переключиться до третьей скорости. На этой скорости «макаран», с подобранной «на глаз» большого размера шестерёнкой, держит самый удобный ход. Не быстро, чтобы избежать раскачивания техники, но и не медленно, позволив перескочить шугу…

Валерка выехал на лёд вперёд меня. Я щёлкнул скоростью на самой границе берега и сразу ощутил страшно понятную мягкость дороги, будто пересел на детские качели. Надёжный «планетовский» мотор на средних оборотах загудел натужно, и я завернул гашетку до упора, выравнивая газ. Выход получился, и теперь, если не встретится открытая вода, очень может быть, я проскочу!

Валерка, как и вчера, стоял на моторе в полуприсяде, со страшным лицом и воткнутой, словно гвоздь в зубы, сигаретой. Я неожиданно, за секунду вспомнил прочитанный в детстве приключенческий роман о пиратах, где в азарте смертельной драки они перекусывали костяные мундштуки своих курительных трубок, с которыми не расставались никогда! Сейчас Валерка мне показался именно таким, никогда не видимым в реальности героем! Серая его солдатская, с красной звёздочкой во лбу шапка, как живая хлопая ушами, слетела с головы и упала во встающую за ними волну.

Увидев за его санями водный бурун, какой встаёт летом за мчащейся лодкой, я во всё горло заорал, перекрывая рёв мотора… Проскочили!

Когда мы остановились на отмели и, заглушив технику, подбежали к нашему теперь берегу, парни уже шли, но ещё в рост, семеня ногами и держа шесты наперевес, как канатоходцы.

Первым провалился Скворец: согнувшись, словно споткнулся, по пояс окунувшись в шугу. Опершись на шест грудью, он вырвал из майны ноги и теперь, не вставая, запрыгал лягушкой на секунду подбрасывая грудь вверх и проталкивая в этот момент шест вперёд, громко что-то крича парням. Вакула и Макар не провалились, но, очевидно, поняв совет Скворца, легли, как и он, на лёд, повторяя в точности его движения. Это было и смешно, но, понимая, что происходит, больше страшно. Ведь если кто совсем провалится в расслоившийся на иглы лёд и не выберется наверх, то, даже сумев удержаться за шест, через несколько минут погибнет от переохлаждения. Добраться по шуге до оказавшегося в воде, и сейчас я понял это с ужасом, не получится… Из средств спасения мы не предусмотрели вообще ничего. Буквально на следующий год я сшил из брезента квадратный мешок и, засунув туда камеру от грузового автомобиля, накачал её. Получился лёгкий, но довольно вместительный спасательный плот, подстраховывающий в самое гиблое время. Но это будет потом…

…Как-то получилось, что Веньке не хватило расстояния, и он зашёл за дорогу, а точнее, канал, образовавшийся после моего проезда. И теперь, если он провалится, то к нему вообще никто не сможет подойти. Но, пройдя четверть пути и поняв это, он не растерялся, паникуя, как обычно бывает, а шёл, словно на тренировке, ровно и скоро.

С парнями было хуже. У Макара не получалось больной рукой быстро передвигать шест и, скинув с рук варежки, он рвал его ото льда, как получалось, зависая на одном месте и моментально начиная проваливаться… Он всё больше отставал, движения становились медленнее и вместо матов, которыми он сначала подстёгивал себя, теперь был слышен только рык.

Вакула скользил, как ящерица, каким-то образом выкидывая вперёд шест, и спасительная палка оставалась под ним, будто приклеенная к груди.

Скворец полз со знанием дела, раскидав своё мосластое тело на «четыре квадрата», поэтому почти не проваливался. Шест он протягивал под собой только так, для подстраховки, когда на секунды останавливался оценить ситуацию. Увидев и поняв незавидное положение родственника, стал заворачивать немного вправо, надеясь как-нибудь помочь Макару.

Валерка отвязал верёвки с саней и, соединив их в один длинный фал, дико орал Вене:

– Бегом, бегом, Немец! Макарка сейчас намокнет!

Веня по мели обежал канал и, словно тренированный спасатель, схватив конец фала, пошёл навстречу парням.

Я, подобрав его шест и опираясь на него, пополз в запарке за Веней. Теперь Валерка знакомил меня с запасом матерных слов, требуя вернуться. Мне пришлось отползти обратно, оставив шест на льду…

Вакула выполз первым и, перевернувшись, лежал, болтая окровавленными руками. Скворец, увидев и поняв, зачем идёт на них Веня, теперь снова отползал в сторону. Двадцать пять метров фала кончились, и Немец, разложив его конец полукругом, развернулся обратно. Останавливаться было нельзя – лыжи сразу уходили в лёд.

Макар уже не рычал. Он в остервенении хлопал руками и босыми – сапоги, наполненные водой, скинул на полдороге – ногами, будто бы плыл, подкидывая тело вперёд, не останавливая движение ни на секунду. Уже были видны его разодранные в кровь ладони, дико вытаращенные глаза и открытый в немом крике рот… Наконец он схватил здоровой рукой фал, вытянул вторую и, перемотнув её верёвкой, заорал нечленораздельно:

– Тяянньь…

Мы сначала втроём, затем с подбежавшим Скворцом, ускоряясь, вытянули, словно разорванное на ремни, тело Макара на грязный берег. Спасённый лежал с вытянутыми над головой перетянутыми верёвками синими руками, механически упираясь босой ногой в предполагаемую и предательскую шугу и с пеной выплёвывал из себя: «Тяни…Тяни…Тяни…» Когда перетащили тело на сани, его стало рвать, но выплюнуть текущую из желудка массу мужик не мог, только бессознательно открывая рот, тряс головой…

День проснулся. Мы проскочили свой рубикон, но теперь нужно было как можно быстрее убежать с глаз, а наши парни, как солдаты после атаки, вдруг расслабились. Нужно было быстро и понятно рассказать, как мы закончим так удачно начатое дело, и, возможно, силы найдутся!

– Не стоим, парни, не стоим. – Валерка весело закружил вокруг нас. – Осталось совсем немного до финиша. Давайте ещё раз меня послушаем, а потом всё – отдых и счастье…

И он, уже не объясняя своих решений, просто стал сыпать командами, подтверждая всё действием.

Макара загрузили в кузов. Было понятно, что он, курящий всю свою сознательную жизнь, сегодня просто запалился и какое-то время не сможет вообще ничего.

– Давай, Кирилл, вези его в гараж ко мне, что ли. Как управимся, будем решать, что дальше. Я начинаю возить рыбу, Веня тут помогает грузить, его последней ходкой заберём. Пацаны пешком, остальное вывезем завтра или позже, никуда не денется… Всё, начали!.

Въехав в улицу, издалека увидел машину Иосифа. Непередаваемое чувство радости и нетерпения захлестнуло сразу, хотя, что приехала она, уверенности не было. Но очень хотелось, чтобы это было так, как мне этого хотелось!

Лада, выскочив из машины, кинулась ко мне, но увидев в кузове человека, растерянно остановилась.

– Это весь улов?! – Она испуганно присвистнула, разглядев то, что осталось от Макара, но, поняв произошедшее, взяла ситуацию в свои руки. – У меня аптечка хорошая. Давай в гараж заводи его, печь растопи – остальное сама. Тебе же ещё на лёд, так? – И, неожиданно взяв за руку, взглянула в глаза. – Ты рад?

Да как же я не рад, если эти десять дней каждую минуту думал о ней, каждое мгновение посвящал ей, каждым шагом шёл к ней. Не переставая, придумывал слова, какими буду называть её, выдыхать вместе с поцелуями, выдавать вместе с восторженными ударами кипящего сердца!.. Как, как в этой суете показать ей, одной сейчас, борьбу с глупыми сомнениями, а нужен ли я, важен, любим?

Неожиданно даже для себя, словно обрезая связывающую нас важную, но совсем пока не крепкую, временную нить, которую сейчас бы поберечь от случайного порыва, выдал:

– Давай обо всём вечером, когда с делами разделаемся. – И, не ответив на взгляд, вырвав руку, пошёл в гараж.

Гараж у Валерки, как у всякого нормального хозяина и мужика, был продолжением дома! То есть, если была какая срочная, или правильно, долгосрочная работа, домой можно было не ходить совсем, отдыхая и обедая в пристроенной к гаражу утеплённой комнате. Растопив заранее заправленную печь и уложив больного, я уехал.

На берегу Валерку не встретил, он решил объезжать деревню, чтобы не светиться на центральной улице, полной уже народа. Скворца с Вакулой тоже не увидел, возможно, те зашли к Юрке домой, справедливо решив свою миссию выполненной. Веня ждал, полёживая на разгруженных санях, сняв мокрую верхнюю одежду и паря всем телом на тёплом солнышке.

– Вот, смотри, Кирилл, что скажу. – Он поднялся, натягивая сушившиеся рядом сапоги, показывая, что говорить будет, не отрываясь от работы. – Ещё два часа назад думал, всё! Погибли! Казалось, придётся сейчас за что-то ответить, а за что, в торопях не понимал, боялся, оправдание искал: может, дело неконкретное, непродуманное делаем, бесполезное и преступное даже?! А сейчас верю башкой, нет: немного солнца, тепла и кайф захватывают душу, удача радует перспективой дальнейшего движения, жизнь поднимает на новую ступень! Даже тот старпёр (наверное, Макар) не захотел тонуть, и я помогал ему выбраться, невзирая на взаимную неприязнь, а даже вопреки ей! Вот ведь в чём смысл проглядывается, задел на будущее…

Он дёргал, проверяя на плотность привязанные мешки и, удостоверившись, радостно кричал мне:

– Вперёд, ни гвоздя гнутого, ни мента е…нутого! – Я, газуя, трогал, а он, снова разувшись, ложился в сани дожидаться последней ходкой Валерку.

Такой активной, как сегодня, Ладу ещё не видел. Скидав рыбу в гараже, зашёл в пристройку и рассмеялся. Макар лежал на диване с плотно забинтованными руками, замазанными жёлтым йодом ранками на лице, отчего был похож на солнечного клоуна в красных шортах, из которых торчали худые ободранные ноги в красных же шерстяных носках. В головах, на тумбочке – полбутылки вина и начатая пачка сигарет. Макар, что-то громко ей рассказывающий, сразу замолчал, но через минуту, сглотнув воздух, заговорил мне, болтая руками, как семафор на переезде.

– Закурить захотел, сил нету. Но тока затяжку сделаю, наизнанку выворачивает, лёгкие не принимают пока. Но ничё, думаю, пройдёт скоро, покурю. Зато винца вон Лада презентовала, дак прямо душонку стаканчиком полечил, полегшало! Но, опять же, в сон клонит, силов нет.

Он, пробуя бороться со сном, качал головой, неуклюже тыкал забинтованными руками в красные глаза и одновременно с этим подгибал драные о лёд ноги, словно младенец, только рождённый в семье богатырей. Он засыпал на глазах, делая всё более длинные промежутки между словами, плавнее и реже вскидывая руки.

Мы вышли на улицу. Лада повернулась ко мне, подняла голову и, гладя ладонями плечи, спросила:

– Ты ждал меня? – потом, ожидая ответа, прислонила голову к груди.

Я не понимал себя. Рядом стояла женщина, которая заполнила собой всю мою сущность, которая научила вспомнить или даже узнать любовь, но которую я вдруг, сейчас, не мог обнять? Словно даже обвиняя в этом, упрекая… Она опустила руки и тихо спросила:

– Мне уехать?

Я наконец опомнился и, обняв её, заторопился, оправдываясь.

– Конечно же нет, жизнь моя. Я дурак, но ты потерпи немного, всё исправлю. Ничего в жизни лучше не видел и не чувствовал, никого желаннее не знал… Иди сейчас на дачу, жди меня там. Мы, наверное, сегодня ничего уже делать не будем, устали дико. Поэтому скоро приду и буду с тобой, вернее, будем вместе!

* * *

Через полчаса прилетел Валерка с радостным Веней, и мы втроём до самых сумерек наводили порядок, разбирали и прятали до осени зимние снасти, перебирали рыбу.

– Делиться завтра будем. Что Лада не заберёт, Татарину скинем. Скворец у Вакулы спит, дядя Саня нас встречал, рассказал. Бражки по два стакана выпили и прямо в кухне на полу улеглись, думаю, точно до утра. Венька у меня перекемарит, ну а ты… давай решай с бабой… Кажется мне, что мужик её догадывается о чём-то, а ей, – он развёл руки, – с тобой интересно. Но скажи, только обязательно, – Валерка серьёзно закончил мысль, – рыба – за деньги. Нам сейчас самим нужно подбить бабки и разделить, как договаривались, без долгов.

Я, не дослушав его, выскочил и, сокращая путь через обнажившийся от снега огород, пошёл на дачу, где дымились обе трубы: банная и домашняя.

Лада сидела, родная и уютная, в повседневной одежде, которая за зиму в избытке накопилась здесь. Не скрывая радости, подскочила, обняла за шею и целуя, шептала в лицо, разжигая в теле нестерпимое желание.

– Я соскучилась, невозможно соскучилась, любимый. Эти две недели хотела умереть каждый день, но желание увидеть и почувствовать тебя вновь, победило плохие мысли. Только плакала, не переставая… А когда Иосиф вдруг сказал, что сегодня поеду сюда, я чуть с ума не сошла от радости! Еле ночь пережила!..

Она торопливо помогала раздеваться, смеясь и округляя глаза, взвешивая на руках сырую и грязную одежду, танцуя, кидала её в угол на кухне.

Потом повисла на шее и неотступно потянула к дивану, заполнив собой всё пространство вокруг. Высвобождая её из халата, ещё напомнил:

– Я потный, может, баня… потом?..

– Ты не потный, ты дурачок любимый, – и уже со стоном, – и после бани… ещё!..

…В бане я Ладой просто залюбовался! Получается, за зиму, увлечённый и избалованный вниманием, красоты её не видел или не хотел увидеть, заменяя это торопливой страстью. Скорее всего, сегодня она сама решила не торопиться, остановила меня и предложила посмотреть на себя, как на женщину, теперь не прячась и со спокойной уверенностью ждала.

Она сидела напротив, подняв лицо, откинувшись немного назад и упершись руками в лавку, приподняв грудь и втянув живот, шумно и глубоко вдыхая парной воздух!.. Маленькие капельки пота, словно бисером покрыли кожу, отчего тело её блестело, наполненное живым матовым светом.

Я ещё раз с сожалением удивился, почему же раньше не замечал этого чуда, много раз видев её всю?! Мне хотелось ей сказать что-нибудь красивое, чувственное, но боязнь, глупое стеснение сознаться в этом желании заставляли молчать.

– Лада, ты красивая!

Она, не открывая глаз, ответила тихо.

– Это тебе, любимый, если только нужно?! Теперь уже совершенно точно знаю, уверена… тебе!

Я опять растерялся незнакомому чувству ответственности, или желанию этой ответственности. И, по-моему, замолчав, она ждала, ждала теперь моих слов любви к ней, слов, которых я так и не находил.

– Знаешь, давай попаримся, а дома обо всём договорим – вся ночь впереди.

Лада открыла наконец глаза, ладонями стёрла с лица пот и привычно согласилась.

– Давай. Давай, как тебе будет удобней, любимый.

Ночью я, расслабленный ласками, удивлённый её женским азартом, не отдавая себе отчёта в жестокости слов, спросил:

– А как у вас это с Иосифом?

Она, вздрогнув, отпрянула.

– Ах вон оно что, ну наконец-то… думаю, что же он молчит, слова доброго не скажет. – Она вскочила, накинув халат, со слезами заговорила: – Объясни мне, чем же это должно отличаться? Он настоящий здоровый мужчина, совсем не слабак, а может даже наоборот… Он делает мне и со мной всё, что можно только представить, как и я. Он любит меня, и я думала, что люблю, пока не встретила тебя. Но только там мой муж, а здесь, неизвестно кто… ты даже «люблю» не говоришь мне, только «нравишься» да «кайфово». Самолюбие своё тешишь, теперь ещё хочешь услышать, что Иосиф слабак… А это нечестно… Мне же не важно, что было у тебя до меня, нет! Ты со мной, и, значит, я сейчас лучшая, я важная и единственная, разве ошибаюсь? – Лада, обессиленная, села и тихо заплакала. Потом она тревожно уснула, не позволяя мне прикасаться к себе…

Я же, уже ничего не соображая от усталости, нагромождения событий этих дней и особенно последних суток, просто вырубился, будто потерял сознание.

Разбудил меня Веня и, пока я потерянно бегал по дому, выискивая одежду, торопливо рассказывал, сбиваясь и перескакивая с мысли на мысль.

– Лада пришла ещё совсем рано, часов в шесть. Мы с дядь Валерой её загрузили – почти всё забрала и сразу рассчиталась. Остатки Татарину скинем, он сегодня приедет… Тебя просила не будить, говорит, устал шибко, во сне кричал. Вообще, умная баба… Вчера, как увидела рыбы много, из конторы мужу позвонила, он её сегодня прямо утром ждёт на базаре. Вот же везёт некоторым… имею в виду Иосифа…

Я молчал.

В гараже было тесно и весело! Изодранный, словно наждачкой, Макар в красных шортах и китайских летних сланцах, немного уже опохмелённый принесённой Вакулой со Скворцом брагой, рассказывал, что чувствовал, когда вчера тонул. Получалось, будто он проверял на «вшивость» нас, собираясь в будущем сколотить свою команду.

– И не знаю, что суетился? Можно было просто лечь и лежать, не шевелясь. Этот мышонок, – Макар показал забинтованной рукой на Веню, – как архангел по воде шагает. Но приходилось голову над водой держать, чтобы не нахлебаться… А то он бы ведь сразу полез искусственное дыхание делать, из рота в рот! Вот был бы удар по моему мужскому самолюбию. – Он затягивался замусоленной сигаретой и долго кашлял, сплёвывая чёрные слюни к печке.

Вакула со Скворцом были настроены благодушно и, как не пытались, не могли вспомнить чего-то страшного или даже просто трудного. Веня сидел в углу и скромно улыбался, не принимая участие в общем оре.

Деньги делили по предварительному договору, который переозвучил Валерка, взяв знаменитую «золотую» флягу.

– Нам с Кирей половина. В эту половину входит расчёт за всё: бензин, еда и питьё на острове, плата за аренду техники, сети, купленные нами, и прочее… Вторая половина – вам на четверых, в равных долях!

– А больничный? – Макар зачем-то скручивал с рук окровавленные бинты. – Мне же сейчас неделю в воду не залезть, как быть?

Валерка, словно фокусник, щёлкнул пальцами и объяснил:

– От своих подельников щипай, как позволят. Хотя рисковали все, Веня вон вообще каждую секунду мог нырнуть, по заморозкам ползая! Тоже, поди, колени поободрал, однако молчит.

– Ты, Макар, кончай пургу гнать, больничный ему… Мочи на примочки соберём тебе баночку. – Скворец возмущённо повысил голос: – Не порти праздничного настроения. Знал, куда лез…

Макар возмущённо хмыкнул и прикурил новую сигарету, уверенно надеясь дымом успокоить надорванные вчерашним марафоном лёгкие.

Денег действительно оказалось по-хорошему! Когда раздел закончился, веселье возобновилось, теперь уже с конкретными мыслями каждого.

Вакула был категоричен:

– С работы уволюсь. Я на выселках хозяину кланялся, теперь в совхозе мастеру без устали челом бью, своё вымаливаю. Нужно, наверное, на себя больше надеяться.

– Ага, – теперь стало понятно, зачем Макар снимал бинты: деньги считать, – на Бога надейся, сам не плошай – с нашими глотками только на себя работать…хотя я попробую!

Веня объявил, что прокатится по родне, потом, возможно, вернётся. Я обещал его взять, если буду продолжать рыбачить. Скворец с Макаром ушли к общей родне, не распространяясь больше ни о чём.

Мне нужно было рассчитаться с долгами, съездить к сыну и ещё столько всего, что просто становилось страшно. Но отходить от начатого дела уже не хотелось.

* * *

Только «загад не бывает богат!». Я убедился в этом ещё раз. На следующий день прямо напротив нашего дома открылась полоса воды, словно прошёл по пойме большой катер и буруны от него развели лёд в стороны. Буквально через час прибежал запыхавшийся Скворец.

– Киря, дело есть, – он жадно закурил, полной грудью вздохнув, говорил уже с дымом, – там знакомец мой в гости припылил. А дело в том, что я вещь одну, его вещь на острове сныкал, думал, позже вызволю. А она, вишь, неожиданно понадобилась сейчас. У Лёхи уже был, он добро дал. Давай на его шканаре до той стороны гребанём, там вы погуляете с Виталей, а я – на базу за нужной вещичкой сбегаю. Нам просто до воды вдвоём лодку не упереть, а я больше никого найти не могу. Кто в городе, а кто в синей воде! – Скворец доглотал сигарету и, посмотрев на обуглившийся фильтр, с сожалением выбросил окурок.

Вспомнив, что самому нужно с базы забрать болотные сапоги и кое-что из рабочей одежды, я согласился.

Буквально через двадцать минут мы уже тащили через глинистое дно лодку к воде. Свободный от дел, потому немного хмельной, Латок плёлся с нами, не помогая, но делая вид «что без него никак». Он тянулся сзади, высказывая, как обычно, своё мнение «обо всём».

– Вот тут, буквально тридцать лет назад, земля была и трава по пояс! Скота во все года было не сосчитать и прочей животины. А уток и гусей диких по логам?! Вспугнёшь выстрелом – солнце закрывали… Да леса вокруг стояли – почитай, тайга! Чичас же поселили деревню на Голодную гору, а вокруг море не море, болото не болото – водохранилище! А что воду хранить, пускай бежит-льётся, куда ей надо!..

Он наконец отстал, пытаясь обойти нас по «целику» и завязнув в сырой, липкой глине, выдирая ногу, потерял сапог. Забыв про проводы, упал на колени и, матерясь «по-настоящему», занялся его спасением.

Добравшись до воды и рассаживаясь в лодке, мы видели, что сапог он всё же из «капкана» вырвал, но выбирался из засады на четвереньках, волоча за собой, как хвост, размотавшуюся портянку…

Через двадцать минут мы причалили на островную сторону, ещё раз удивившись количеству ушедшей воды. Гость Скворца остался у лодки, а мы, обходя многочисленные озерки и перепрыгивая ручейки, побежали на базу.

Часа через два мы, возвращаясь к лодке, увидели Виталика далеко в стороне. Он, махая рукой, звал нас к себе, и я сразу примерно понял, куда.

– Там, Скворец, похоже, кладбище старое, твой кореш в мародёрстве замечен не был?

Скворец нервно хмыкнул и ускорил шаг, – он во многом был замечен, и на многое «положил», торопимся!

Кладбище за многие годы, что я его не видел, изменилось кардинально. Вода, постепенно обмывая склон, неизбежно раскопала могилы, сняв двухметровый слой земли с обнажённого теперь плато. И крышки гробов, сейчас погнившие, торчали из песка, размером и видом похожие на сколоченные из досок скромные дверные блоки, брошенные здесь неизвестно зачем.

Одну из крышек парень отодрал, обнажив замытый, но совершенно целый скелет, в полусгнивших, похоже, кожаных сапогах, торчащих вверх носками с еле видной подошвой. Просматривалась тёмная, наверно, плотная раньше, до колен, одежда. Под черепом с отставшей челюстью лежал пучок тёмно-рыжих редких волос.

У меня по спине бежали мурашки настоящего испуга, Скворец тоже молчал, затаив дыхание.

– Представьте, по ходу поп, бородатый и в сюртуке, да сапоги яловые – сто процентов поп! Я только вскрыл, сейчас давай протрясём всё, можа, где среди костей крест золотой найдём? Да даже если медный, всё равно старинный, цены, наверно, серьёзной… – увлечённый Виталик даже не смотрел на нас.

– Ты чё, Сквозняк, дурак? Куда харю свою суёшь, с живыми дел мало, мёртвыми занялся, дебил?! – Скворец схватил крышку и вернул её на место.

– Ты сам, Саня, как школьник, это же брошенное, ничьё. Поди, уж и не знают, кто тут обитал, чья здесь борода в воде выцветает…

– А какая разница, – теперь прорвало меня, с запозданием, будто я обдумывал, – теперь это в любом случае Бога, ему решать, что и как, не нам.

Мы со Скворцом собрали всякие камни, обмытые кусочки кирпичей, неизвестно откуда тут взявшиеся, и наложили на крышку, надеясь, что её не смоет.

– А, вон вы как, ну, смотрите, ещё вам надо будет в церкву смотаться, свечки поставить, как бы чего не вышло… попята.

Сквозняк поднял брошенный ему Скворцом завёрнутый в целлофан свёрток и пошёл к лодке.

С той поры я больше ни разу не подходил к старому кладбищу, хотя вода почти каждый год открывает его миру. Пацаны, которые на него случайно нарывались, рассказывали, что вода и время почти его уничтожили, посрывав совсем сгнившие крышки и разбросав кости по дну поймы. И вот теперь я думаю, может, прав был Виталя Сквозняк, говоривший нам: кости – ничто, душа – всё. Ведь если было бы иначе, разве позволил бы Всевышний так поступить со своим живущим в его мире народом? Ведь Бог же не Тришка…

* * *

Вообще шуга ещё некоторое время будет мешать на воде. При тихом ветре её давит то в одну, то в другую сторону поймы. И в воду лезть пока бесперспективно, запросто можно потерять сети. Следовательно, время почистить перья было.

Батя с матерью занимались хозяйством и огородом. Я с удовольствием целый день посвятил им, слушая иногда действительно умные мысли отца и точно-едкие замечания матери.

В четверг горела ставка Татарина. Я после работ, затем жаркой бани остался ночевать у родоков. Ночью меня поднял батя. Красная змея огня неотвратимо ползла полосой, рисуя очертания выделяющегося чёрным острова.

– Камыш горит. – Отец, без сомнения, стал комментировать. – Из-за острова вышел огонь, с озера. Повезло Вовке, что ветра вроде как нет, да в лесу ещё снег лежит. Возможно и обойдётся, постройки не погибнут… Я чётко помнил наши выходы с Татарином в озёра и будто видел высоченный камыш, в котором можно было запросто заблудиться. Теперь эти десятки гектаров сухостоя порохом горят, не давая ни одного шанса окружённому огнём. До острова от нас километра два с половиной, но по тихой воде был слышен гул, будто десятки грузовых КамАЗов враз продувают форсунки! Снопы искр, увлекаемые жаром, вздымались, раскручивая огненные вихри, прорезающие черноту неба.

– Если не успеют лодки оттащить от берега на песок, всё сгорит. Сам дом Татарина работники окашивают, возможно, и отстоят, а вот баня, навесы для лодок, пирсы – погибло.

Я понимал, представлял, что сейчас происходит там, где несколько человек ведут заранее проигранную битву с неудержимой мощью и коварством неуправляемого огня. Шансов не было, но оставалась надежда, что Татарин что-то предусмотрел наперёд. Пробиться же через шугу сейчас до него было невозможно. Огонь, обрисовав по периметру видимую сторону острова, ушёл за него и сейчас просвечивал через прогалы, периодически вспыхивая над лесом факелами.

Подошёл Латок и, прикрывая огонёк спички ладонями, словно боясь, что учинит пожар здесь, прикурив самокрутку, выдал мысль:

– Не займётся камыш случайно, от «искры» – высоко метёлки от земли. Значит, или костёрчик собрали, или факелом помогли. Тем более без ветра, тяга нужна, вылил бутылку бензина, бросил серянку – и пошла кутерьма, пока полностью не сгорит. – Латок многозначительно замолчал, выдав нам свою версию: мол, думайте, кому и за что Татарин так задолжал, что на такое решились.

Мы ещё постояли, полчаса наблюдая, как огонь затихал, словно проваливался в землю, издали теперь напоминая нестрашную мерцающую, будто клубная светомузыка, полосу.

Утром поднялся ветер, и уже к обеду разбитую шугу согнало в одну сторону поймы, освободив половину её ото льда.

Как по вызову, появился Скворец с готовым планом спасения «того, что осталось от Татарина».

– Мне дядя Федя Квасов лодку напрокат выделил, за немного денег. Давай Валерку попросим, всё равно за санями ехать к воде, довезём лодку туда и смотаемся к дяде Володе. Вдруг помощь нужна – что там теперь у них, кто знает…

Валерка согласился, мы прицепили лодку за «макарана» и сами бегом через полчаса были на месте нашего позавчерашнего перехода. Нужно было торопиться. Если ветер сменится, лёд потянет обратно и чистый прогал воды опять закроет. Недолго думая, я со Скворцом погребли на ту сторону.

…Татарин был страшен. Обгорелые руки, намазанные какой-то мазью, кровоточили. Волосы, словно его голову выборочно опалили, торчали жжёными пучками. Знаменитый профиль на красной обожжённой груди опух, будто был набит вчера. Он сидел на лавочке у летнего костровища и, не дожидаясь вопросов, рассказал, заикаясь и скрипя зубами.

– Спать легли, слышу – гул и треск. Выскочили, а там зарево и в нашу сторону, от озера, прёт стена огненная… Вечером-то мы с Мишей Бомжом в хлам разосрались, когда доход по рыбе обсчитывали. Он у меня с февраля подсоблял, вроде нормально всё – работает, шибко не жрёт вино. Думал, по-хорошему, а он книжечку достал и давай листать: сто килограмм, пятьдесят, тридцать! Насчитал мне долг, что мы всей семьёй, получилось, бесплатно работали! Если учесть, что всё здесь моё… не выдержал я, врезал два-три раза… Олежек, пока он по земле катался, посохом своим по рукам, да по мордам его, суку такую… Люся, жалко, выскочила, задавили бы мы его да рыбам… Она вроде как в крик, мы оторопели, Миша – на хода… Напрямую через лес до лодки резиновой, заныканная там была, через речку на большую землю. Я не побежал за ним, думал, не пройдёт по шуге, успокоится, глядишь, договоримся. А он, видать, нашёл прогал во льду и вишь чё перед уходом сотворил, пёс!

– Так найдём его, дядь Володь, будет до смерти на тебя работать. – Скворец уверенно рубил рукой.

– Да где найдёшь, мы чёрта этого, собаку, зимой на автовокзале подобрали. Его на хода по пьяни ребята лихие поставили – без родины он был и без флага… Люся не выйдет, извините, волосы она сильно опалила, почти налысо. Мы хотели вторую лодку спасти, на которой сазана тропили – не успели немного. Теперь только на металл сдавать. Олег кота ищет, куда-то в лес убежал, вот беда…

У Татарина пропало почти всё, кроме предварительно окошенного дома и лодки, которую они вытащили из камышей ещё по снегу, на ремонт. От бани остались обгорелый каркас печи с трубой и железные, бесформенные тазы и ковш…

Всё вдоль берега и в самих камышах деревянное сгорело, железное пришло в полную негодность. Ландшафт стал дик и страшен, будто неуправляемая сила летела по краю берега и выжигала, как огнемётом, полосу шириной пятьдесят – сто метров…

Когда шли обратно к лодке, я вспомнил, что он мне с Валеркой предлагал рыбу на острове засолить.

– Хорошо не согласились, столько бы добра пропало! А я чуть не купился… Как у него самого, забыли спросить?

– Да ладно, у него, знаешь, сколько ям накопано по острову – штук десять. Берег высокий, ямы глубокие, снегом набитые. Вишь, спокойно сидел, знает, что с лихвой всё вернёт. А мы молодцы, как обычно!

Скворец, отойдя от острова, повеселел.

– Лодку не буду вытаскивать. Квасу дам ещё на литр, пусть жрёт. А мы хотим с бабиным племяшом до острова Военного доплыть. Видел я там озерцо, и вода уже сейчас, наверно, в него по руслу пошла. А с водой в озеро карась попрёт – сто пудов! Мы с Саней ванночку его и насобираем, можа, больше… Там русло метров сорок, можно на выбор брать, не торопясь, сам видел.

Я, зная рыбацкий азарт Скворца, был рад, что он меня не уговаривает – нужно было смотаться в город.

– Когда пойдёте?

– Саня, наверное, уже ждёт. Жратвы соберём, ваксы литра два – и прём!

– Не много бухла-то?

– Да мы на сутки сейчас, думаю, ванну насолим, мешочек свежаком притянем, на гостинцы.

На берегу нас ждало много узнавшего о пожаре народа. Выслушав рассказ, почти все сошлись во мнении.

– Этого стоило ожидать. Привык Татарин на синяках выезжать, задарма чтоб пахали на него, за спирт технический. Вот у кого-то терпение лопнуло… Благо ушёл, а не порезал сначала всю династию во сне. Потом бы сжёг, и концы в воду. Ну, это ему первый камень в огород…

Я вспомнил наш с Татарином осенний разговор и его теорию о пьющих людях, которая дала первую и, скорее всего, не последнюю осечку.

Вечером я уехал в город.

В автобусе не спалось и неожиданно задумался обо всём, перебивая свои же мысли, боясь додуматься до нежелательного, неудобного. По-детски хотелось оправдаться и, придумав нейтрального и незаинтересованного в моих проблемах собеседника, выговаривал удобную только мне точку зрения. А собеседник, которого нет и не будет, поддакивал мне, вскидывал руки и хлопая по коленям, вскрикивал: «Так, так, так!» – поддерживая придуманную мной правоту…

* * *

…В детском саду взрослая, скорее даже пожилая, воспитательница отвела в сторону и убедительно наставляла, не допуская возражений – по общепринятой в этих кругах схеме.

– Ребёнок ещё совсем маленький, папа. Вы попробуйте с мамой поговорить, потерпите… Может, не нужно пока ему что-то знать, может, всё у вас ещё исправится?

Не зная, откуда она что узнала, всё же обещал постараться. Удовлетворённая женщина, погладив моего сына по голове, с возгласом: «Так, дети, внимание!» – проплыла в группу.

Зайдя домой, оставив жене записку, долго гуляли, потом ещё дольше сидели в детском кафе, где весело смеялись над бесконечными приключениями американского глупого кота и очень умного мышонка. Ночевал опять на полу в комнате сына.

Утром жена была категорична. Нервно, но уверенно она сновала по коридору, доходя до высокого зеркала у входных дверей, смотрелась в него и, что-то поправив на себе, возвращалась обратно. «Доплыв» до меня, сидящего в кухне с кружкой холодного чая, веско и убедительно что-то сказав, повторяла манёвр до зеркала, где, изменив выражение лица и тональность голоса, выдвигала новый, не в мою сторону, аргумент…

– Что толку от такой жизни?! Тебя вроде и нет, но постоянно о тебе нужно помнить, а зачем? Опять же, в любой момент можешь появиться, войти, права начать качать. И я в своём доме вроде как в общаге живу, не хозяйкой. – Она дошла до зеркала и, одёрнув тугую на бёдрах юбку, не удовлетворившись, сразу подтянула высокие сапоги, сбив ритм движения.

– Много я приезжаю, забываю уже лицо сына…

Не услышав меня, жена остановилась напротив, скрестив руки на груди, наконец объявила:

– Ключи оставь от дома и не приезжай больше, я подала на развод…

– Как это?! – испугавшись этих слов, брякнул кружку на стол, разлив по блестящей столешнице коричневую жидкость.

– А так это, – жена бросила на стол тряпку, – подала и всё. Мне нужно жить, а ты – не сухой, не мокрый. Так нам обоим будет лучше, уверена! Тебе женой твоя деревня будет или рыбалка, или лодка, – теперь она зло и фальшиво смеялась, – ты многоженец, вообще. И мне не мешай. И пейджер себе купи, вот такой, – она показала пластмассовый брелок, – удобная вещь. В магазине научат пользоваться. Как нам будет что-то нужно, сообщу.

Она словно заранее прорепетировала сцену и, надев плащ, уже у двери, ждала. Я заторопился, но, вытащив ключи, не удержался:

– Всё? Обратной дороги нет?

– Нет, конечно! Только, надеюсь, жилплощадь нам оставишь, такой мизер даже на две комнаты нормальные не разменять. А здесь же твой сын останется, сволочью не будь!

Мне захотелось заорать на неё или даже ударить, но, увидев в зеркале своё страшное лицо, вышел, бросив ключи под дверь…

Приехал в деревню и, как обычно проскочив вначале на берег, заметил, что вода очень быстро подходит, «утопив» уже метров двести дна. Вдалеке остров Могильный словно стал ниже – значит, уровень поднялся, снова на предстоящий год спрятав от людей свою трагедию и тайну… В душу полезла непередаваемая тоска, когда прощаешься с очень важным и родным, но объяснить себе и понять, с чем, не можешь. Обеспокоеный такими мыслями, пошёл к отцу. Батя, выслушав меня, завёл в предбанник и, налив из спрятанной бутылки самогона по полстакана, попросил:

– Давай выпьем, и я тебе свои мысли скажу по поводу жизни, твоей и вообще…

Проглотив горечь, минуту сидели молча: он, уверенный, что что-то нужно сказать, я, неуверенный, что хочу что-то услышать.

– Ты, Кир, не хозяин жизни своей, совсем. Ни весу в тебе, ни росту, ни голосу… И вот, думаю я, начни с себя, реши, что предпринять. Но только когда надумаешь, то делай, не отступая и не сворачивая, до конца. И надейся только на себя, пока в людях разбираться научишься. Это самый дешёвый, из правильных, но самый рисковый путь. Один ведь в поле не воин… Только одному лучше, чем абы с кем, учти. А я, пока жив, помогу!

Он налил ещё, и мы долго, до сумерек, сидели молча, благодарные друг другу за это молчание.

Утром меня разбудила встревоженная мать, которая, в волнении, говорила всегда непонятно.

– Кир, вставай, там тебя парни зовут, может, что, не дай Бог, ненужное случилось…

За тополями, несмотря на ранний час, собралось много народа. Частью это были взрослые мужики, ещё державшие коров и ждущие со своими терпеливыми бурёнками пастуха Толю Тутсина, чтобы проводить их в стадо, бредущее по пробивающейся на берегу первой весенней траве. В центре внимания были Вакула и Латок, пьяные до того сильно, что совершенно серьёзно пытались показать себя трезвыми.

Вакула увидел меня и, отталкивая более высокого Лёху, торопливо рассказывал, будто был здесь один:

– Я и говорю, деньги есть – выпить не с кем! А Скворец мне: пошли на остров да пошли. Уж почти уболтали, хорошо, Латок попался, с ним проще, на берегу загудели. Скворец же вечером, уже к темну, ушли, и тихо совсем было. А днём-то вчера ветер с кордона – шугу в кашу перемешало и волна – метра два!

Он, задохнувшись, закашлял и пропустил вперёд Латка, в сапогах и брезентовом отцовском плаще с оторванными пуговицами. Этот говорил медленно, но веско, периодически откидывая лацкан плаща, показывая болтающийся на худой шее старый бинокль, с вытертой до железа тысячей рук краской.

– Я ему сам говорил: мол, не надо… ещё холод, да «Время» ветер обещало! Но где там, молодая кровь кипит… Друг к нему приехал, вина взяли и на гребках впрямо. Обещал вчера в обед вернуться: дело, говорит, серьёзное у друга, нужно быть тут. Однако вчера мы с Юрой, – он наконец пропустил из-за спины Вакулу, и тот, потеряв упор, проскочив круг, неуклюже упал, – мы с Юрой периодически выходили с проверкой! Но – нет. Так более того, с вечера поднялся сильный ветер и чтобы решиться пойти в шторм на такой, как у них, лодке, нужно быть дураком! Или пьяным…

Все вокруг, остерегаясь скандального, неловко пытающегося встать Вакулу, скромно посмеивались, предполагая весёлое или хотя бы неожиданное окончание истории.

– Ну и что, дождались, нет, где они? – Я попытался ускорить процесс повествования

– А вон, – Вакула, наконец поднявшись, протянул синюю от наколок руку в сторону воды, – там кто скачет?

Латок, молча сняв с шеи бинокль, протянул мне. Я примерился к видавшему виды «Цейсу» и совершенно отчётливо правым глазом, левая линза была расколота, увидел бегающего по песчаному берегу острова человека. Он явно хотел быть увиденным, подбегал к воде, подпрыгивая, махал руками, потом возвращался от воды к острову, но, стараясь не слиться с деревьями, в него не входил. И уж явно, что подтверждало его отчаянное положение, – человек был в трусах.

Что-то трагически-жуткое, несовместимое со здравым смыслом, было в этой мультяшной фигурке, карикатурно пляшущей на пронизывающем стылом ветру. Неужели это Скворец? И старое кладбище уже назначило нам цену за варварское поведение?!

– Понял, Киря, – Латок знал, что я думаю, – на улице-то ноль! Шуга не растаяла, лёд поутру в заберегах. А он, – Лёха теперь уверенно ставя точку, ткнул пальцем, – голый! И один! Значит, беда?!

…Не дойдя метров триста до острова, мы узнали Скворца. Саня был в трусах, в намотанном на тело целлофане, повязанный по поясу гнилой верёвкой. Скорее всего, эта самодельная одежда позволила ему, лазая в воде, не замёрзнуть на ветру. По его поведению было понятно, что случилось самое страшное. Парень, входя по пояс в воду, взвывая волком от холода и отчаяния, торопливо выбирался обратно, но, пробежав немного вдоль заберега, снова лез навстречу нам. Не дав причалить, он схватился за борт и чакая зубами, наверное, в сотый раз за ночь, вспомнил, что случилось, рассказывал это теперь нам, крича простуженно и сипло.

– Мы на озере в острове день просидели, карась не пошёл. К вечеру и вакса кончилась, и рыбы нет – решили домой. Да всё нормально было, только темень. Откуда накатит, не видно, лодку не удержать, вертит. Устали шибко, решили курнуть, а на ветру не прикуришь. Он ко мне наклонился, тут бульк – в воде, будто выдуло нас за корму… И ничего нет, ночь кругом – да вода, вода, вода…

Скворец хрипло заплакал, кутаясь в привезённое нами одеяло, потом замолк, просил прикурить и глотал густой дым, надеясь заглушить боль. Через минуту спохватился: – Водка есть? – не дожидаясь ответа, продолжал, будто проживая снова.

– Саня рядом, испугался, но вроде держится… Кричу ему: раздевайся, слышит – нет, не пойму, сам под волну повернулся, поднырнув, сапоги с ног содрал, потом ещё раз – куртку, штаны болоньевые утеплённые. Легче стало держаться, пытаюсь ему орать… Вижу, впереди вроде голова мелькает, гребу вдогон, но вижу-то как? Ничего не вижу! Всё на автомате, и значит, он также… Понимаю, что свитер тоже нужно сбросить, опять ныряю, а когда пытаюсь подработать ногами, чтобы всплыть, вдруг дна касаюсь, такое счастье не испытать больше никогда!.. Воздух хватаю и снова ныряю, ногами вниз – земля! Ещё раз, ещё, теперь волнами бьёт, на мель катит. Но в воде не встать, с ног валит, не удержаться. Выполз на берег, отдышался, но куда идти его искать, не знаю: гул вокруг, брызги и холод, словно огнём жжёт – сдохнуть проще. Когда почти закостенел, до острова добежал, от ветра вроде спрятался, но теплее не стаёт. Ползком пробрался вглубь, траву нашёл сухую, залёг в неё, но земля холодная, кости будто выворачиваются… Сколько мог терпел, а по рассвету на ту сторону острова перешёл, там загородь летняя вокруг стола сколочена, спрятался в ней. А как совсем рассвело, в салафан замотался, обратно пришёл, знал, что заметите…

Скворец, согреваясь, начал растягивать слова, часто зевал, хрустя челюстью, и наконец уснул, забыв на это время боль.

* * *

Уровень воды в этом году действительно поднимали стремительно. Все заинтересованные давно стаскали лодки к воде, но из-за «суеты», связанной с поиском утопленника, первое время ставить побаивались. Ситуацию облегчил сам главный рыбнадзор, Илья Иванович, появившийся буквально на третий день поисков. Он, словно рачительный хозяин, остановив уазик у самого берега, выйдя, потянулся, картинно оглядевшись, словно случайно заметил нас и, открыто заулыбавшись золотым ртом, показательно трогая руками пистолетную кобуру, двинулся в нашу сторону, издали начав укорять:

– Вот, пожалуйста, в рабочее время, вместо того чтобы пахать поля, у них собрания без конца – хорошо живёте, селяне…

Скотник подошёл со всеми, не пропустив ни одного, поздоровался за руку, расспросил и выслушал будто в первый раз наши новости. Потом, как к старому знакомому, обратился ко мне.

– Что у вас нонче так неспокойно? То пожары до небес, то утопленники. Время работать, а вы топчетесь на берегу баранами, – и, повысив голос, донёс всем: – Нужно найти этого бедолагу по-скорому, да спокойно работать! Я обещаю, вас прикрою, если что, в плане выхода на воду, конечно. У вас здесь пока хорошо, течения почти нет, пробуйте кошками, якорите, не останавливаясь. Всё одно поднимите, где-то он тут, лежит себе спокойно, а время идёт. Вам самим же невыгодно ждать…

Скотник, не прощаясь, уверенный, что его услышали и поняли все, быстро прошёл в машину и, тронувшись, махал в окошко рукой: давайте, давайте.

– Вот смотри, сука, один полкает, без свидетелей. Невыгодно Иванычу, когда браконьер вдруг не работает. Начальство по голове не погладит…

Все понимали, что его слова – это именно толчок к движению, вызов на соревнование, где нам нужно украсть, плюнув на закон, пытаясь заработать, – другим, прикрываясь законом, проконтролировать это воровство, – заработав на украденном нами…

В этот же день в воду полезли все, днём немного плавая в поисках утопленника, ночью вытягивая сети, полные рыбы

Саню нашли через неделю, когда майское горячее солнце немного прогрело воду. Его тело всплыло в тихий день, примерно в том месте, где показывал Скворец, и плавающие в поиске вдоль острова дежурные мужики через час затащили тело на берег, где ждала родня погибшего. За неделю в холодной воде видимых изменений с трупом не произошло, и мать в отчаянной надежде трясла парня, гладя мокрые волосы и роняя голову на грудь, пытаясь услышать стук сердца. Однако совсем скоро кожа начала, набухая, сереть и к обеду, оторвав бедную женщину от сына и замотав тело в брезент, неузнаваемого уже никем утопленника увезли на экспертизу.

Меня смерть Сани поразила глупой и нелепой будничностью. Хотя, возможно, я стал привыкать к страшной и почти неизбежной закономерности. Если есть вода – должен же кто-то в ней тонуть?!

На прощание с Саней, которого мать решила похоронить на нашем кладбище, собралось вдруг очень много народа. Мужики и парни, даже не видевшие покойного в жизни, но за неделю поисков представляющие его давним знакомым, а тем более, кто его знал, собрались в маленькой ограде его тётки. Гроб, уже из больницы, был наглухо заколочен, с прикреплённой на крышке фотографией покойного. Именно поэтому всё происходило непривычно скупо и быстро. Родне, выплакавшей все слёзы, плакать уже не хотелось, и через час, закопав гроб с неизвестным содержимым, но с фотографией улыбающегося Сани, народ вернулся к поминальному столу.

Скворец ходил между людьми потерянный, убеждённо рассказывая всем о случайности и глупости произошедшего. Поминающие слушали его внимательно, но при первой возможности отходили в сторону. Скворец, как заговорённый, цеплялся за другого и повторял рассказ. Посидев за столом, он ушёл за сарай и долго плакал там, поливая солёными слезами молодую яркую крапиву.

Дома отец рассказал, что перед автобусом приходили Татарин с тётей Люсей, замотанной платком и с красным лицом.

– Сказали, что по больницам пробегутся, сильно обожглись, через неделю – назад. Олег за сторожа остался, просили как-нибудь проведать…

Затем батя, узнав, что я всё же хочу продолжать рыбачить, предложил:

– Давай сегодня к вечеру баньку сладим. Сейчас природа тёплая, она скоро созреет. Мне хочется тебе одну историю рассказать, которая на моих, вернее, на наших с матерью глазах произошла. Может, она поможет тебе что понять.

Мне действительно вдруг захотелось попариться, а потом, лёжа в предбаннике, слушать ба́тины – немного с лукавством, но, несомненно, обдуманные и честные мысли.

Парился я долго, в несколько заходов, сначала греясь до пота и остывая, потом под веником. Отец же сидел в предбаннике, потягивал свою сладенькую лёгкую настойку на магазинных дрожжах, всё лето зреющую у него в смородине, и рассказывал мне историю из жизни, которая, как он решил, должна была чему-то научить. Зная, как я парюсь, он говорил непрерывно несколько минут, потом терпеливо ждал меня, вспоминая продолжение, чтобы, как только выйду, продолжать без запинки.

– То было в середине семидесятых, плюс минус ерунда, точно можно на памятнике посмотреть, – он, поняв, что не с того начал, отхлебнул из стакана, прикрыв глаза, щёлкнул пальцами и исправился: – А вот не так, чичас заново начну.

– Началось всё с того, что переехали мы с матерью твоей, моей женой, в новый дом! В совхозе участок выделили, материал предоставили. А строили мы с матерью сами, два года, в свободное время. Мы, конечно, праздник организовали – родню, гостей позвали. И среди всех приехала племянница матери твоей, Тамара, молоденькая девушка, но, знаешь, он красноречиво показал руками, – бабёнка уже такая, красивящая и всё в ней есть! Ну, понятно, тебя потискали, выпили понемногу за всё хорошее, молодые на танцы убежали. А у нас там парень был, год как из армии, да словно в ответку ей: красивый, весёлый, духовитый, работящий – всем на зависть! Звали его Вовка Гребеньков, и был он из семьи, где пятеро детей, единственный сын, с детства женским полом избалованный. Ох и загорелась у них любовь, как порох дымный. Где и огонь, и гром, и сила! А ещё бы… За тем все деревенские девчонки – только моргни, а эта появилась, как с другой планеты! Но, к чести, как вцепились друг в дружку, так держались до конца…

Отец предусмотрительно замолчал, я пошёл калиться. Через десять минут батя продолжил.

– Поженились они, вскоре две девчоночки появились, раз за разом, значит, по любви. Жизнь продолжается. Вовка – сварщик первостатейный. Вот лет уж к десяти прошло, поехал он в соседнюю деревню, вроде как в командировку, два помощника с ним, друзья, стало быть. Ну и закружилось там у них, без присмотра остались, кровь молодая искрит! И попросили их однажды новые подруги рыбки поймать, вода же вроде вот она, под боком. А этим что? Уж если показывать себя, то со всех сторон. Они на следующий раз из дома прямо по воде и подались, чтобы сразу дело обстряпать. И пропали…

Я, не ожидая такого поворота, немного даже растерялся.

– Как пропали, тут до соседнего совхоза одиннадцать километров по воде, на вёслах три-четыре часа.

– Да вот хоть двадцать минут, пропали и – всё. Через две недели Вовку нашли, первым. Но лето, сам понимаешь, что с ним стало в горячей воде. Опознали его только по ремню на брюках, с инициалами… И точно, как сегодня, гроб закрытый, горе без слёз – выплаканы – да надежда страшная: может, не он?! Вскоре второго опять по каким-то приметам узнавали, а третьего вообще к осени. Уже просто, что должен быть, совсем не узнанный, для счёту…

Отец, видя мою растерянность от рассказа, встал от стола и теперь уже всё объяснил:

– Не понятна мне, сына, жизня наша нонешняя, зыбкость постоянная, словно по болоту дорогу тропи́шь?.. Когда первенца дочку, да погодя сына сродили, не думал я о будущем, верил, что только лучше будет, только спокойнее и сытнее… И работал потому, как трактор, ни на секунду мотора не глуша. Счастье было осязаемо, – отец, закрыв глаза, правильно и чётко произнёс трудное слово, – потому и радость была. Жену, мать твою, любил и люблю как жизнь, самое родное и важное. Потому и ещё ребятёнка затеяли, – отец смотрел на меня и улыбался, зная, что понимаю, теперь разговор обо мне. Он сделал ещё глоток и, посмотрев стакан на «просвет», удовлетворённо продолжал. – Я тебя, сын, родил поздно, в сорок с лишним, да мать немного моложе. И теперь ой как не хочется зыбкости этой – боюсь я воды. Всё, говорят, из неё вышло и опять в неё вернётся, нужно ли? Мать по утрам к иконке обращается, покоя ей нет, может, найдёшь другую себе работу, по земле ходя. Не прощает вода ошибок, нет у неё авторитетов. А ведь мужики тоже не просто так – с пелёнок на воде росли, но одна ошибка и – всё, шансов нет, как у сапёров.

Отец выпил последний глоток, отодвинул стакан и устало, словно уже не надеясь на понимание, закончил:

– Не думал, что в старости покоя мне не будет. Но… не слушай меня. Вижу, что вас сейчас, всё поколение, от земли оторвало. И наука, что меня отец учил, вам уже не подходит. Потому, – батя встал, ткнув тяжёлой рукой в стол, – делай, как считаешь правильным. В конце концов, ты сам отец, тебе теперь решать за свою жизнь! Мы с матерью всегда за тебя, за вас! – Он, чуть пошатнувшись, вышел, забыв, что тоже хотел «погреться» в бане.

Ночью долго думал… «Жизнь не останавливается, даже если что-то заканчивается. Нужно многое понять, через что-то перешагнуть, с нерешаемым смириться. Но останавливаться нельзя! Пусть кончились отношения с женой, но ведь есть сын, и для чего в конечном счёте всё начиналось!.. А потом, мне тридцать – и в этом моё преимущество во многом и над многими!..» Засыпая, намечал планы на первое время: успокоить родоков, заработать денег, построить дом… А уж потом! Явственно всплыла Лада и, засыпая волосами, тихо говорила: «Я же не там осталась, а к тебе пришла…» Она целовала губы, но губы жгло, словно огнём. Открыл глаза: напротив, на подоконнике жмурится кошка, недовольная, что занял её подушку. Через незадвинутую штору солнце горячо целует лицо: «Вставай, вставай, всё продолжается!»

* * *

Оторвать местных мужиков от хозяйства, даже на короткое время, было делом проблематичным. Почти все ещё держали скот, засаживали огромные, до двадцати соток, огороды, в принципе не понимая, как покупать в магазине продукты, которые можно вырастить самим. Потому их рыбалку, больше как попутный заработок назвать нельзя. Но уже многие, уловив пока малоизвестную, но, несомненно, безграничную власть денег, начинали жить по другому закону: заработаю и то, что нужно, куплю. Здесь «заработаю» было равносильно «украду»!

Макар, всё-таки заставив свой организм жить по старой, с наличием курева и алкоголя, схеме, купив лодку с немощным пока мотором, тоже основал базу на острове, недалеко от меня. Как ни странно, работать с ним согласился Веня, вернувшийся буквально через неделю, весёлый и воодушевлённый. Оказывается, в свободное время он писал стихи и, набрав целую тетрадку, отнёс их в известный журнал, где обещали через месяц дать ответ.

Пропивший и раскидавший «куда полетело» свою долю, чуть не сгоревший вместе с Латком от польского спирта Вакула согласился поработать с ними «временно».

– Двум волкам, – он кивал на Макара, – в одном логове не ужиться. Чичас за лето-осень бабок с Латком набьём и тоже движочек сладим лёгенький, типа «Ветерка». Там уж посмотрим, кто тут рыбак правильный…

Они с Макаром часто пили горькую и только по какой-то счастливой судьбе оставались здоровы после «пацанских» разговоров. У Вени хватало ума в такие моменты к ним не лезть. Чаще всего он приходил по острову ко мне и, взяв лёгкую шпонку, уплывал на соседний остров. На этом островке, отрезанном от основного осенними штормами, ему приглянулась огромная берёза, наклонившаяся над водой. Вот около неё или даже забравшись в крону, он подолгу сидел, что-то вписывая в тонкую тетрадку.

Сам я работал с двадцатых чисел мая вполсилы, один растягивая по камышам полтора-два километра сетей, благо уровень воды в этом году позволял. Рыбу из сетей выбирал ночью на острове и рано утром вывозил на берег, где по предварительной договорённости сдавал по очереди перекупам, обычно Серёге или Ваньке.

Иосиф после весенней сделки больше не приезжал. Мысли о Ладе становились постепенно безболезненнее, скромнее и реже, не вызывая уже томительного мужского предчувствия. Много сил и времени занимало благоустройство базы, где решил всё же наладить уже большие, по примеру Татарина, коптильни.

Недели через две вспомнил, что обещал навестить Олега, и, взяв Веню, в очередной раз сидящего под своей берёзой, пошли на «татарскую» стоянку.

Вокруг Коровьего, по ещё кое-где видным следам весеннего пала сплошным ковром стояла густая ярко-зелёная поросль молодого камыша, создавая пейзаж фантастической красоты и радости неудержимой силы жизни. Олег, наверняка заметивший нас издалека, появился неожиданно, сильно хромая на правую ногу, но только когда несомненно меня узнал. Сразу стало понятно, что с ним недавно произошло что-то серьёзное.

– Ладно ты, Килилл, но плохо, – я думал мама с папой. Их долго уже нет, целый месяц… – И он заплакал, притягивая лодку.

Через час, угостив бедолагу полустаканом спирта из бортового НЗ, мы слушали его рассказ, словно криминальную милицейскую сводку.

– Папа с мамой уехали, говолят, жди немного, ещё листья не вылезут, велнёмся. Я жду, день, день, ещё потом лаза тли. – Он, жадно откусив от бутерброда с колбасой и сразу оправдавшись, – вкусно, – продолжал: – Сало кончилось, сухали тоже, вместо чая тлаву пью… и лыбу солёную ем. А потом лодка подошла большая, тли мужика весёлые, доблые!.. Они поздоловались и есть стакан, говолят? Я говолю, есть. Они выпили и мне дали выпить, тли лаза и ещё. Потом я опьянел и уснул…

В общем, эти мужики, появившиеся через неделю после отъезда хозяев, напоили Олега и, пристегнув его наручниками за ногу к огромному, пудовому яхтному якорю, найденному и притащенному на базу по весенней отмели самими хозяевами, украли всю наработанную ими за весну рыбу. Татарин, не имея возможность таскать улов на берег, рыбу просто солил в огромных ямах и, закрыв полиэтиленом, сверху заваливал снегом. Уже поверх снега накладывал камыш и густые сосновые ветки, что позволяло сохранять рыбу, в основном судака, до июня в отличном, слабосолёном состоянии. А по открытии навигации солёнка коптилась и без всякого риска продавалась по более высокой, чем свежая, цене перекупам.

Так вот, каким-то образом узнав об этом, лихие ребята опорожнили все ямы до одной, словно украл рыбу у себя сам Татарин. Олег же, проспавшись, понял, что приговорён к голодной смерти, так как ходить с огромной чугуниной на ноге ему из-за болезни и так ходящему с трудом, не получится. Его слова о мучениях и борьбе за жизнь вызвали у нас с Веней слёзы.

– Я ползу сначала. Потом ногу подтягиваю с железкой… а поднять, чтобы идти с ней, совсем не могу. Сначала ногой длыгал, думал, полву цепь, до кости кожу содлал, кловь клугом, больно. Вспомнил, что у папы молоток в сенках в ящике, туда полез, но челез положек пелелезть не получается. И олал, и плакал. Встану кое-как, но падаю в сенки, а нога на улице. Так и уснул в пелвую ночь… Плоснулся под утло, пошевелиться не могу, замёлз, как мамка говолит, в кость… Еле встал у двели, делжусь за стену, плачу… В туалет захотел – а как? Плямо тут, в столону, цепь оттянув… и нагадил, – парень, убрав со рта слюни и попросив ещё спирта, с надрывом продолжал:

– Солнышко взошло, смог пелевалить яколь челез полог… А там глина утоптана, дотянул до ящика с инстлументом… молоток нашёл и на колуне лаздолбил цепочку, а кольцо – нет, так на ноге и висит!

Олег, скуля, закинул ногу на лавку, задрал разорванную штанину и, отмотав тряпку, пропитанную ржавой сукровицей, открыл рану. Нога от ступни до колена была опухшая и воспалена, с рваными, прокисшими кусочками кожи. Стальное кольцо наручников от постоянных дёрганий затянулось до крайне возможного положения, перекрыв поступление крови в ступню, отчего последняя напоминала теперь натянутую на ногу синюю калошу… Само кольцо даже не шевелилось, сжатое опухшей плотью.

– Вот гады. – Венька вскочил и, обежав стол, надеялся внимательно осмотреть рану. Но прикасаться к ноге или, вернее к тому, что раньше ею называлось, Олег не давал, заранее взлаивая по-звериному в предчувствии боли.

Венька подмигнул, и я, поняв, долил спирта в кружку совсем уже пьяному парню. Выпив, страдалец неудержимо плавно потерял сознание, плаксиво бубня о своей бедовой проблеме.

– В больницу не надо, папа с мамой плиедут, будут лугать… мне железку снять, кот велнётся, ланку залижет.

Дальше всё происходило под руководством Веньки, удивившего меня в очередной раз. Он сразу, с упорством человека, понимающего, что делает, взял происходящее в свои руки.

– У меня на базе аптечка, там новокаин, пенициллин, шприцы и всё прочее. Только нужно кольцо снять, тогда, возможно, ему получится помочь.

Вскрыв ящики с инструментом, мы нашли у Татарина хорошую немецкую ножовку по металлу, на что Венька удовлетворённо отреагировал:

– Вот что значит человек продвинутый дядя Володя и дальновидный!

Подтянув бесчувственного Олега под стол, мы привязали раненую ногу к лавке скотчем, исключив ненужные сейчас помехи. Под самое кольцо, с трудом прижимая опухшее тело, подсунули широкую, но тонкую ручку супной поварёжки, обезопасив этим место для распила. Пилили по очереди, ответственно и аккуратно, оттого довольно долго. В процессе операции «больной» пришёл в себя и, открыв глаза, совершенно трезво и внятно попросил: – Отлезайте, только спилта дайте…тли литла, мне не больно будет, – потом снова пьяно потерял сознание. Когда, наконец, разрезали кольцо и освободили ногу, Венька пошёл на лодке за лекарством.

У меня было время осмотреть ещё раз базу Татарина, вернее, что от неё осталось. Дом не сгорел чудом. Огонь прошёл буквально в двух метрах, и только отсутствием ветра можно было объяснить этот счастливый случай, хотя от жара в окне полопались стёкла. Баня, стоявшая впритык к камышу, сгорела дотла, и только железная печь с высокой трубой обозначала её прежнее присутствие в чёрном квадрате, окружённом светло-зелёной травой. За пустыми свиными летними загонами из вкопанных столбов, обшитых длинными строгаными прожилинами – большая яма коптильни с нависшими над ней объёмными железными ларями на швеллерах с неплотными крышками. А по обрыву берега вдоль широкой тропинки – ямы разграбленных ворами погребов.

– Одна, вторая, третья. – Я считал, пытаясь определить масштаб работы, проделанной Татарином, и, как следствие, объём украденного. – Четвёртая!..

Даже по самым моим скромным подсчётам, в четырёх ямах на берегу и в пятой, под домом, рыбы было не менее пяти тонн. И понятно: чтобы вывезти всё это, нужна была не одна лодка, много времени и народа. Примерно прикинув сумму денег даже по свежей рыбе, я ужаснулся.

– Татарину повезло, что его с женой не было на острове! Лежать бы им сейчас в одной из этих ям или на фарватере втроём на глубине, привязанными к известному якорю… Олег же, как не представляющий опасности, вообще отделался детским наказанием!

Услышав звук мотора, я поспешил к дому. Веня приехал не один. С ним в лодке сидел бледный Макар, пытающийся перетерпеть «всухую» похмельный синдром. Он, по обыкновению, орал ещё издали, замолкая только на приступы головокружения и сухие рвотные позывы, которые провоцировала «морская болезнь» из-за незначительной качки в лодке.

Серёга показушно бодро выскочил, поздоровался со мной за руку, мельком оглядел лежащего на брезенте Олега и высказал свою теорию произошедшего, захватив объяснение своего появления здесь.

– Я бухать решил тормознуть, уже тяжело… Вакуле маленько спирта оставил, вареньем разведённого, пусть лечится. Лодку на цепь посадил, а то в деревню уполкает за добавкой, – и сразу уже без сомнения…

– Это война. Она давно началась, только мы ещё ссым себе сознаться. Воры дурачку-то голову не отрубили потому, что он всего лишь дурачок. У него спроси, кто был, он ответит «тли большие и доблые». – Макар презрительно плюнул, сел за стол и понюхал кружку. – Анестезин? Одобряю, – и уже с юмором, – доза выбрана правильно!

– Слышь, Серый, а он ведь так и сказал, – трое больших и добрых. – Я сел напротив за стол.

Венька разбирал аптечку, раскладывая медикаменты по столу.

– Он другого счёта не знает – три да больше. А если водки ему наливают, значит, добрые. Только Володе здесь теперь не жить, вернее, не работать на себя. Чую, новые хозяева сюда пришли.

Веня умело развёл пенициллин и ловко, как медбрат, разделив на две инъекции, уколол ногу сначала чуть сбоку провалившейся в опухоль бабки, потом, перескочив открытую рану, выше – в рыже-синий нарыв. Олег открыл глаза, но испуганно молчал, скорее всего, нас не узнавая. Добровольный врач раздавил в ложке две жёлтенькие таблетки, аккуратно посыпал этой пылью рану и, обернув ногу большими мытыми листьями подорожника, плотно повязал всё бинтом.

– Через три часа ещё укол можно, не открывая рану, – Веня сказал это как профессор мединститута.

– Ты чё дразнишься, – Макар продолжал с удовольствием нюхать кружку, – почему тли, а не четыре?

– Потому, что два дня, через три часа по уколу, – твёрдо проговорил Веня, – или заражение гарантировано. Ещё желательны перевязки.

Но окончательно проснувшийся Олег ни за что не соглашался уезжать с острова, даже на короткое время, мотивируя тем, что «папа его накажет».

– Они тебя и так, дурака, наказали, благо, что живой ещё, – Макар ударил кружкой по столу, – дай, Киря, грамм сто пятьдесят спирта нам с Олежкой, выпьем за дружбу, а? Олега?

Тот согласно заулыбался и радостно заболтал головой.

Через полчаса мы, закрыв дом и спрятав под сосновым пнём ключ, тронулись ко мне на базу, где Олег будет проходить лечение.

* * *

Всё, что происходит в стране, я узнавал от бати, почему-то боящегося этих перемен. Он при каждом удобном случае читал мне короткую лекцию о «политике и вообще», как сам это понимал. Я видел: что-то происходило вокруг, но постоянный гон за мнимой удачей не оставлял времени даже на простые размышления. К тому же здесь, вдали от центра, изменения происходили медленно, именно по привычному желанию селян жить спокойно, «как-нибудь с Божьей помощью», по неписаному закону деревни, где все друг другу какая-то родня.

Но наступившая демократия – эта сладкая девка, с которой всё можно, – очень быстро запудрила мозги и развязала руки. Пока мы этого не видели, но, словно заговорённые, стремились к пресловутой свободе всего и от всех, ещё не понимая, в какую яму добровольно падаем.

Стали появляться целые группы праздных людей, которые, по нашим понятиям, вроде как бы ничего и не делали, но были всегда с деньгами, а, следовательно, на высоте. По островам организовалось много стоянок, где люди просто отдыхали, беззаботно прожигая жизнь с весны до осени.

Нам они не мешали и даже, наоборот, часто обращаясь за помощью или какими-то услугами, приносили дополнительный, довольно ощутимый доход.

Постепенно эти знакомства перерастут в дружбу, иногда в другие, более серьёзные, отношения. Но это впереди, теперь же всё только начиналось…

Татарин с женой приехали в середине августа прямо к нам на остров на незнакомой лодке с двумя мужиками. Уже почти здоровый Олег кинулся к тёте Люсе и, захлёбываясь слезами, стал бормотать о всём пережитом. Сам прошёл мимо, не взглянув на родственника, и обратился сразу ко мне.

– Я всё знаю, Кирилл. Где батя твой рассказал, где ещё кто. После придёшь ко мне, обтолкуем ситуацию. Нужно понять, что происходит…

Мужики оказались офицерами, дембельнувшимися из Афгана. Что постарше, седовласый с посечённым лицом – капитан, помоложе, тёмный, но также почти седой, в полевой старой, но аккуратной форме – с майорскими звёздочками. Я поздоровался со всеми за руку.

– Олега не гноби. Если бы не напился, его бы просто убили. Так что он не виноват, только очень тебя боится. Мы завтра придём после обеда с Макаром, посидим, конечно, поговорим…

Вечером в деревне узнал, что у Латка умерла мать и, сдав рыбу, пошёл к нему. Латок сидел посреди ограды на крышке погреба, замещающей ему и лавку, и стол, с банкой браги и нащипанными коротенькими перьями свежего лука, сохнущими на крышке.

– Вот и всё, Киря, бабка моя осела. Как была на пятнадцать лет моложе бати, так пятнадцать и провдовствовала… Догнала его в возрасте и всё, не позволил больше. Как он в семьдесят, так и она четыре дня назад рождение справила. И вот… Захожу, сидит в кухне на порожке, голову прислонила к косяку, на коленях травка свежая гусятам нарвана. И улыбается… только глаза закрыты. Тронул, а плечо твёрдое. Выстыло уже, видать, с самого солнца сидела… Я-то со вчера в бане ночевал, выпимши был, чтобы не ругалась, на полку́ прилёг, вот как…

В анатомку женщину не возили, и через день мы похоронили её в тяжеленном гробу, сделанном Вакулой с дядей Саней. На жалобу могильщиков по поводу тяжести гроба Юркин отец, не стесняясь, ругался.

– Сухого лесу нет на пилораме. Раньше у любого прораба на стройке запас был, на всякий случай. Теперь – хорошо что сырого дали три доски. Сами окромили и строгали. Начальство только о сейчас думает, и потому, что возможно будет завтра, никому не интересно даже предполагать.

На поминки я не пошёл. Вокруг происходило столько интересного, что останавливаться и грустить даже на час не хотелось. К тому же ежедневный обязательный процесс сдачи рыбы и получения денег полностью поработил. Одно – гораздо хуже – двухдневный перерыв вызывал в душе неуправляемый и неконтролируемый процесс обиды, похожий на настоящую потерю денег. Вот их нет, но они могли же быть, если бы… В это «если бы» вкладывалось всё или почти всё, за малым исключением. К тому же стоило небольшое время не работать на своём негласном, известном всем заинтересованным, месте, как там сразу появлялся новый рыбак. И уже после двух-трёх его поставок вчера твоя территория сегодня становилась чужой. Потом спорь, доказывай, что мотор сломался или у соседа сына три дня крестили. Причём вчера ещё хорошие знакомые, запросто сегодня могли наглухо поругаться, с возможным боданием, где, как следствие, травмы и долгосрочные обиды…

Когда совсем уже собрался к Татарину, неожиданно появился Валерка. Он, не подчаливая к пирсу и с улыбкой показывая маленький конвертик, надуманно нескладно запел, заставив меня неподдельно заволноваться.

– А налей-ка мне сто грамм, тогда получишь телеграмм…

Он наконец подчалил и, взобравшись на пирс, продолжил свой танец прямо до стола у костра, закрытого от дождя и солнца брезентом.

Я выставил на стол начатую бутылку, схватил конверт и с непонятным волнением оторвал край.

«Здравствуй, родной! Валера повёз мужа к друзьям на остров, я осталась на берегу. Жду на машине за кордоном, надеюсь, сможешь приплыть».

Под строчками сначала было написано «твоя Лада», но «твоя» жирными полосами зачёркнуто.

– Я его к Косте на стоянку завёз. Они друзья, оказывается. Сейчас сам к ним занырну, там девчонок тьма, открытие сезона. Думаю, часа три посидим, потом повезу обратно.

Последние слова уже не слушал. Здорово, что мой тридцатый «Вихрь» хорошо заводится именно холодный.

Чёрный уазик я заметил издалека, но, когда подчалил к берегу, Лада съехала в прибрежную низину, скрывшую машину от случайных глаз.

Она вышла из машины, и уже издалека была видна её беременность. Наверное, она, заметив, как моё лицо из радостного превратилось в растерянное, чуть улыбнувшись, успокоила.

– Всё хорошо, не переживай, просто захотела тебя увидеть, очень. Скоро же совсем не смогу сюда какое-то время ездить. – Она плавно провела руками вдоль выпирающего живота. Я обнял её, и Лада так знакомо и уютно положила голову мне на грудь. – Очень скучала по тебе, любимый.

Потом мы сидели в машине и словно пытаясь сделать больней, объясняли друг другу, почему так получилось и что будет дальше.

– Это мой ребёнок?

– Скорее нет, чем да. У меня есть муж.

Я боялся положительного ответа, но, услышав отказ и даже поняв, что именно его ждал, теперь по-детски закапризничал.

– Ещё недавно ты совсем не хотела о муже вспоминать. Не мог же я всю зиму ошибаться.

– Не мог… Ты не мог, родной… сама опять ошиблась.

Я вдруг понял, что она приехала сегодня поставить точку в наших отношениях. И совершенно точно знал почему. Но всё же надеялся услышать от неё какое-то оправдание, даже ложь, которая бы немного реабилитировала меня, да хоть что, только не правду. Но Лада молчала. Откинув голову на спинку сиденья и закрыв глаза, она плакала, больше ничем, не выдавая свою боль.

Нужно было уйти. Возможно, тогда бы остался шанс на своё оправдание… но нет.

– Ты его любишь?

– Да разве это важно?! Гораздо важнее, что ты меня не любишь… Ты, целуя и лаская меня, ни разу не позволил себе быть со мной честным и, возможно искренним. Понимая, как утонула в тебе, не дал мне почувствовать что-то большее, чем страсть, не разрешил поверить в мою важность тебе?..

Она больше не плакала и сев прямо, теперь говорила, не торопясь и не повышая голоса.

– А с Иосифом всё не так, и возможно я в нём ошибалась?! Он наверняка чувствует и понимает что-то… даже больше. Но ни разу, – она повернулась ко мне и повторила, – ни разу не выказал сомнения, ни одного вопроса неудобного не задал. Потому что любит меня как женщину и уважает как женщину. – Она вздохнула и как-то по-девчачьи беззащитно закончила: – Вот!!!

Вредный мотор, не успевший остыть, долго не заводился. Я накручивал верёвку на маховик, дёргал её рывком, снова накручивал и рвал, всеми грязными словами в мире помянув не вовремя сломавшийся электростартёр. Когда он всё же загудел, с трудом успокаивая дыхание, включил скорость и поднял глаза. Женщина, лучше которой в жизни я ещё не видел, стояла на берегу и махала рукой, прощаясь. Дав газ, я больше не оборачивался.

Сначала направив лодку на стоянку Кости, с полдороги передумал и, пройдя вдоль острова, чтобы Валерка, увидев меня, понял, что разговор с Ладой окончен, я пошёл к Татарину. Казалось, что именно он меня сейчас поймёт и поддержит.

На стоянке было видно, что сюда вернулась жизнь. Даже кот, который в тяжёлое время мышковал где-то по острову, теперь лежал на своём любимом месте, у большого пня, недалеко от уличного стола. Сам дядя Вова, Олег и черноволосый офицер, которого Татарин звал Грек, восстанавливали баню, натягивая вокруг торчащей памятником печи брезентовую палатку.

Увидев меня, хозяин обрадовался и сразу потащил к столу. Бросилось в глаза, что Татарин сильно сдал, осел, потерял ранешный мужицкий лоск. Не в пример предыдущим встречам был не ухожен, с немытыми глазами в провалившихся щетинистых щеках. И вдруг – до неприятного суетлив, постоянно оправдываясь за только что сделанное. Даже Олег, не успев привыкнуть к такому «папе», виновато молчал, вообще не поднимая глаз.

Гость же, которого Олег в перевес Татарину называл «дядя Антоша», наоборот, сел барином, облокотившись на стол и крякнув в предвкушении. Ещё было видно, что в дом вернулась хозяйка: в тарелках на столе, прикрытых чистой тряпкой, жареная рыба, нарезанный ломтиками хлеб, свежий батун.

– Давай, давай, спиртика по пятьдесят, за начало восстановления, – хозяин трясущейся рукой, испачканной банной золой, разлил из солдатской алюминиевой кружки по трём рюмкам спирт, виновато ойкнул, – ой, героического сторожа нашего пропустил, – долил в четвёртую.

– Ну, Кирилл, спасибо, что не бросил, что вовремя приехал, Олежка рассказал. Так неудача, а могло ведь, опоздай ты, горе…

Все выпили. Солдат, зажевав лук и ломая о стол посохший хлеб, подал, наконец, голос.

– Конечно, не опоздал, к самому шапочному разбору! И не рискнул ничем, и подвиг совершил?!

Меня прямо в печень кольнули слова Антоши, но и ругаться, тем более бодаться, точно сейчас нельзя.

– Мне ордена не нужно, орденов сейчас дефицит. А кто на что горазд, думаю, время скоро покажет.

– А ты чё, мальчик, – майор поднялся над столом, – во мне не уверен?

Я тоже поднялся с другой стороны стола, и мы в упор смотрели друг на друга.

Татарин резко обежал стол и, на секунду вернувшись в того Татарина, которого я знал ещё буквально осенью, прервал наш не начавшийся поединок.

– Ну хорош, молодой да взрослый. Успокойтесь оба два, нам теперь делить нечего, пока… Давайте повторим ещё по два раза, чтобы «тли» получилось, как Олежа любит.

Он, зачерпнув кружкой спирт из стоящей рядом фляги, скоро и удивительно точно разлил жидкость по рюмкам. Антоша-Грек со снисходительной улыбкой сел, ловко со стола бросив в рот кусочек хлеба.

– Давай, по три…

Выпив, закусывали молча, и, чтобы скорей закончить, хозяин снова налил.

С плавным опьянением мне в мозгу заскребла злость, до того неудержимая, что, забыв слова Татарина, стал искать на лице Антоши место, куда нанесу первый удар. И только тут вспомнил о хозяйке: «А где тётя Люся-то… Сижу, пью, угощаюсь и хозяйке спасибо не скажу?»

Татарин, всунув мне в руку рюмку, с явно слышимой злостью пояснил:

– Они с Василием Павловичем вчера вечером сети поставили на крупного карася. А сегодня уже два часа, как проверяют. Вот, наверное, рыбы хапнули, – он по-обезьяньи присел, гадко скорчил лицо и покрутил перед собой открытыми пятернями, – кормильцы наши?!

Заметно хмельной Антоша громко, со взвизгами засмеялся и, явно куражась, подхватил, – в натуре, их за смертью посылать, кормильцы!

Я встал, не прощаясь пошёл к берегу, за мной, припрыгивая в хромоте, поскакал Олег. Он схватился за нос лодки и, помогая оттягивать, негромко, но с отчаянием свистел:

– Они с войны плишли, сейчас в отпуске. На лодке плиплыли и лужья с собой, с одним стволом. И две фляги спилта, и гланаты тли, одну в озело блосили, только тихо взолвалось, говолят, очень глубоко. А у дяди Васи ещё пистолет, он его в лодке, в балдачке плячет. Мне стлелять давали, тли лаза стлелял, не попал. А мамка с ним плавает, папа говолит тихо пло неё, – бл…дь!.. И говолит, что всё лавно убьёт.

Олег уже зашёл по пояс в воду, но пьяно не чувствовал этого, торопясь и захлёбываясь слюнями всё бормотал что-то, надеясь, что я его слышу, и боясь, что услышат на берегу.

– Ладно, Олега, отцепляйся… Я всё понял, буду чаще наведываться в гости. Мы же корефаны?!

Он с готовностью затряс головой, украдкой махая мне ладонью на прощание… Злой и полупьяный решил двигать на остров к Косте. «Может, кому в харю врежу, – думал, выжимая до отказа ручку газа, – или девки какие есть, свободные?!»

Тяжёлая надёжная лодка, выйдя на глиссер, как большая торпеда, – так мне казалось, – понеслась на другой конец поймы, к Косте!

У Кости праздника, какой я хотел, не оказалось. Молодёжь, задающая всегда тон, появится только в пятницу.

– Сегодня Иосиф приплывал с Валеркой. – Костя как-то виновато рассказывал, проведя меня под навес. – Хотя гостям всегда рады. Сейчас столик организуем небольшой, винца попьём.

На удивление, у них гостил Венька, приплывший сюда на шпонке. Увидев меня, он немного смутился, но выправившись, объяснил:

– Сегодня пораньше поставились, и с солнцем, Серёга сказал часа в четыре, снимем. Мы вот тут у костра, спать не будем, посидим. – Рядом с ним сидела красивая, намного взрослее Веньки женщина, как я потом узнал, сестра Костиной жены. Она мне открыто улыбнулась и шутливо пообещала:

– Обязуемся в три часа юношу отпустить – мы люди взрослые, не обманем.

Вино я пить не стал и, вспомнив, что сам сегодня не поставился, заспешил на базу.

– Хоть километр воткну. Всё не прогул.

* * *

Карающие органы не дремали. Рыбнадзоры, всякая другая инспекция и даже просто менты, иногда сами отдыхающие на природе, шугали рыбаков. Главное в такой «работе» быть уверенным, наглым, знать несколько фамилий и иметь при себе красную книжечку.

Сбиваясь в подобные бригады, отвязанные блюстители порядка, словно опричники, только на новый манер, разбойничали по округе, конкретно мародёрствуя и учиняя поборы. Ведь если человека, который нарушает закон, сначала испугав наказанием, но потом «войдя в его положение» и от своего имени разрешить украсть, он с благодарностью поделится… Понятно, что у таких групп были свои командиры, действительно служившие в тех органах, которые обязаны были следить за порядком на законных основаниях. Позднее, в конце девяностых, эти «командиры на местах» вообще трактовали закон так, как сами его понимали или как хотели, или как было удобно в этот момент и на определённом месте.

Хотя условного договора с инспекцией никто с нашей стороны не нарушал, к нам на берег зачастили проверяющие. По два раза в неделю, то утром, то вечером, вдоль берега проезжала машина с молоденькими милиционерами и обязательно рыбинспектор с корочками. Совершенно «обоснованно» проявляли внимание ко всему происходящему на берегу, начиная от машин, кончая приплывающими лодками. Стало много задержаний, тем более что при любой, даже у́дочной рыбалке, инспектора только по своему желанию могли завести дело. Правила самой рыбалки постоянно менялись, а здесь, именно где нужно, о переменах узнавали в последний момент. Рыбникам это выгодно и с какого-то момента стало выгодно ментам. Ведь если, к примеру, пятнадцать рыбок и сто рублей ущерба водным ресурсам – это административное дело, то двадцать рыбок и сто пятьдесят – это уже уголовное!

А отсюда – раскрываемость, погони, часто за теми, которые и не убегают. И как следствие – моментальное повышение в званиях, награды, карьерная лестница! И вот рядом с настоящими ментами, без оглядки рискующими своими жизнями в борьбе с расцветающим в девяностые бандитизмом, «вспухли» те, кто сделал себе карьеру в борьбе с деревенскими «дурачками», пытающимися выжить.

К тому же нужно учесть, что у простого деревенского мужика, остерегающегося всякого начальства, даже вид «власти» вызывал ступор и неодолимое желание каяться во всём, заранее соглашаясь почти с любым, даже абсурдным обвинением.

* * *

Алексею Павловичу восьмой десяток. Ухи захотел неожиданно, словно, как выразилась бабка, путной еды нет?! По правде, он четыре недели отлежал в больничке с шумами в сердце и именно там наскучался по ухе…

– А что, дадут на обед суп из неизвестных рыбьих голов и говорят, – уха! Давимся сидим с мужиками, в палате вонь – словно из клея пища… Но я-то знаю, что такое уха, какой у неё должо́н быть бульон, какой вкус!

В общем, выписали из больнички, он удочку в руки и на берег. А берег размыло – мель, клюют мальки с палец размером, беда! Но не пойдёт же настоящий хозяин, добытчик, за рыбкой с протянутой рукой, хотя многие, такое узнав и не осудят… Только не по-мужицки это… что он, совсем ослаб, что ли?

Павлович в деревянном гараже, где хранился ещё с семидесятых старый надёжный мотоцикл, нашёл «тряпошную», не модную теперь сеть и для проверки растянул на заборе. Увидевшая это бабка возмутилась.

– Ты вчера только от сердца отлечился! Забыл? Если уж такая охота ухи, давай сама схожу к кому-нибудь, спрошу, коль тебе неудобно, зачем рисковать будешь?

Дед упёрся: «Чем рисковать-то, неопытная! Вечером штаны спущу, за камышами вдоль берега по пояс глубины, поставлю, а утром сниму. Сетюшка хоть и старинная, а пяток карасиков возьмёт точно! Вот и уха – как есть, самая что надо!»

Бабка сдалась, решив не портить нервами дедово сердце.

Вечером Алексей Павлович, по первым сумеркам, сняв, как и обещал, штаны, протянул двадцать пять метров «доисторической, тряпошной» сети вдоль редкого прибрежного камыша… Вернувшись, покемарил на веранде в прохладе и по зацветающей зорьке, взяв старое самодельное, в ловких ножнах шило, которое каждый год использовал для ремонта пимов, и крапивный тяжёлый мешок, подался с проверкой…

Утром было прохладнее, чем вечером, но, немного постояв в воде в привычку, отгоняя пытавшихся позавтракать им комаров, «браконьер» полез к сети. На его радость, сразу у кола, под первым поплавком, висел большой, граммов на четыреста, карась… Дед долго и аккуратно его выпутывал, остерегаясь, освободив от ниток, уронить. Наконец толстолобый, блестящий красавец был помещён на самое дно мокрого мешка, и рыбак пошёл дальше. К разочарованию, в следующей половине рыбы не было, но дальше чувствовались сильные потяги, и дед заторопился. Приподняв повыше сеть с захлёстнутым на повод камышом, дед с восторженным удивлением увидел большую щуку.

– Вот те на, привет, кума, – прошептал он складно и, подтянув ближе, чуть не закричал, растерявшись… рыба была килограмма на три.

Поняв, что с живой ему с ней не справиться, он полегоньку подтянул за повод голову громадины к себе и, удостоверившись, что запуталась она плотно, взял минутный передых. Во-первых, нужно было, замотав мешок, чтобы не убежал карась, приткнуть его на время выбора щуки на камыш, во-вторых достать из грудного кармана шило и снять с него защитные ножны. Щука, надёжно зацепившись челюстями, достаточно спокойно стояла, плавно шевеля огромным, словно весло, хвостом. Дед, притянув к себе рыбину, рассчитанно поставил острие шила чуть ниже окончания головы и уверенно резко прижал до ручки. Десятисантиметровое жало, с хрустом протыкая мышцы, мягко вошло в плоть щуки. Рыба сильно – раз-два – ударила хвостом, окатив рыбака, на несколько секунд покрылась волнистой дрожью, буквально сразу мёртво потяжелев, обвисла в сети.

Не боясь больше, что добыча уйдёт, охотник, отпустив сеть, сунул на место шило, вдруг почувствовав, что зябнет, быстро выпутал рыбину и, запрятав её в мешок, пошёл обратно. За сетями он решил прийти завтра в вечер: может, ещё карась влезет, тогда совсем хорошо – на месяц рыбой обеспечены! «А бабка-то, пойду, спрошу», – дед ехидно её передразнил.

Вокруг было совсем светло и тихо: природа ждала первого взгляда солнца, чтобы ожить тысячами голосов, проснуться миллионами глаз.

Старик, словно буксир, тянул за собой здоровый, распластанный по воде мешок и любовался видными в нём буграми рыб. Он, спиной вперёд, добрался до мели и, повернувшись, осел в воду на колени. В двадцати метрах на полосе, разделяющей воду от суши, его ждали два мента, со звёздами и в фуражках. Чуть дальше стояла цветная машина с заметными, но не понятными деду людьми.

– Доброе утро, гражданин, браконьерим по-малому?

– Доброе, – дед поднялся и стоял с голыми белыми ногами в мокрых семейных трусах и сверху в тёплой болоньевой куртке, – нет, да, помаленьку, на уху…

– Я тоже хочу ухи, особенно под рюмку водки, но не позволяю же себе противозаконные действия, – который пониже, взял инициативу на себя, – а вам что, наши законы не писаны?!

В машине раздался звонкий женский смех и мужское шиканье.

Дед растерянно топтался в прохладной утренней мели, но вразумительного сказать не мог.

– Да, вот, из больнички, бабка же предупреждала, стыдно просить… сам с усам… на уху-то, поди, ничё…

– Интересно, – теперь подал голос высокий, расстегнув китель и засунув большие пальцы рук под ремень, – тому на уху, другому, пятому?.. и к чему придём? Как сказал коллега, к беззаконию. – И он словно озвучил приговор: – Давайте, составляем протокол, хватит о высоком, кому-то и дело делать…

Дед, словно ударенный, вскрикнул и, опять упав на колени, с отчаянием зашептал:

– Да кого здесь, робяты, кого… рыбы-то, совсем, – он вытряхнул улов на воду, и карась на боку живо зашлёпал кругами, пытаясь плыть, живёхонький – я его вглубь, и бывай…

Старик схватил карася, поднявшись, сделал три шага от берега, прижимая добычу к груди, упал пластом в воду, теперь держа карася одной рукой, второй упирался в проваливающееся дно, пытаясь встать. Проползя в воде несколько метров, отбросил рыбу и даже как бы отряхнул руки, улыбаясь, обернулся: «Вот, вот и всё! Он же живучий гад, рыба такая сволочная, карась звать, его чистишь через день, а он скачет, будто спал всего…»

Дед, задыхаясь, подошёл к лежавшей бревном щуке, не сомневаясь в правоте, ухватил её под жабры и, крякнув, поднял.

Весь измызганный глиной, насквозь мокрый, он, словно заговорённый, шёл к ментам: «Но эту-то возьмите, я её ткнул, чтобы не билась, ишь как. А то, можа, тоже бы чичас плыла, да нет, угробил… Так на уху возьмите, жёны сварят, под водочку». – Дед говорил всё тише и протяжнее, словно пьяный, болтаясь сильнее и сильнее.

Длинный, поняв это именно так – пьяный – ухватил щуку двумя пальцами под жабры: «Ого! Весит! Тогда прощаем тебя, шлёпай домой, проспись». Они бросили добычу в багажник, смеясь расселись.

Кто-то из них открыл в машине окно и, уже отъезжая, кричал деду:

– Не зная броду – не лезь в воду, старый! А то таких, как мы, добрых мало сейчас, могут и протокол, и кутузку. – В машине смеялись…

Через несколько минут к себе во двор зашёл грязный и мокрый, босой и голоногий Алексей Павлович. Он расшиперившись, с трудом дошёл до крыльца, хлюпнул задом на нижнюю ступеньку и, растирая грудь под курткой, оправдывал себя.

– Вот тебе и охота… не жил сыто, не хрен начинать. – Дед плавно клонился на бок и, упав, захрипел, задыхаясь и пуская слюни…

* * *

Так или иначе, взять кусочек от халявного пирога нравилось всем. Что здесь слишком задуряться: «у водицы – да не напиться?!» И действительно, видимая простота действия, приносящая моментальную прибыль, обескураживала. Достаточно прикупить за копейки китайскую сеть, найти какое-никакое плавсредство, кинув снасть в воду, подождать – и пожалуйста! Назавтра наличка в кармане, нос в табаке, глаз под градусом. И эта манящая простота, поглощавшая человека, раньше с большим трудом добывающего хлеб насущный, очень скоро губила его, в лучшем случае ломая жизненный уклад. В худшем, и с возрастающей закономерностью, она его убивала. В буквальном смысле.

В конце лета с лодки упал и моментально утонул совсем молодой парнишка. Он с другом, опять же наслушавшись басен о «лёгкой» жизни вольных рыбаков, организовались в парную бригаду и, даже не имея мотора, ставили сети на вёслах вдоль берега. Попадись они изначально кому-то из инспекции, заплатили бы штраф, чухнули суеты с протоколами и повестками, может бы и разонравилась «вольная жизнь»?! Но нет, как в картах: везёт, кто в первый раз. Вот и их, на задрипанной фанерной шпонке, не отплывающих далеко от берега, ни разу не шуганули. К тому же просто работы в разваливавшемся уже совхозе для молодых парней не было. И понятно, что, когда «скорей и больше», о какой-то безопасности разговора вообще нет. Так и здесь: не было элементарных спасательных жилетов, не позволяющих даже без сознания упавшему в воду утонуть.

После, испуганный и враз сломленный произошедшим напарник погибшего объяснял убитым горем родителям.

– Вроде всё нормально было – и не сильно с похмелья болели, и погода тихая. Он стоял на носу, скидывал сети, я взад грёб. Вдруг «нырк» – как стоял, так упал лицом в воду… Думаю, дуркует, перегрелся на солнце. А его всё нет и нет, уже и круги разошлись, пузырьки пробулькали. Прогрёб, туда-сюда – тишина, будто и не было ничего…

Благодаря тихой погоде утопленника нашли быстро. Следов побоев на трупе не было, экспертиза сказала что-то невнятное – типа «острый криз». Что это – непонятно никому. А на нашем погосте появился ещё один стандартный памятник с фотографией молодого улыбающегося парня.

От всего происходящего голова шла кругом: почему-то оказалось, что меня касается буквально всё – происходящее или только назревающее. На берегу, вокруг наших с Макаром лодок образовалась стихийная пристань, где стали оставлять свои плавсредства не только местные рыбаки, но и отдыхающие, которых в сезон было не меньше. Поговорив с основными, более-менее серьёзными хозяевами, я предложил Латку стать ночным сторожем этой импровизированной лодочной базы. Перебивающийся случайными заработками Лёха с радостью согласился, уверяя, что сам давно хотел это предложить.

– Всё равно ночами не сплю – то на луну, то на звёзды вою. А так уж по делу буду ночь любить, без прогулов.

Буквально в первый же день он сделал под берегом удобную, со спинкой лавочку, и на ручной тележке навозил, собрав тут же, большую кучу намытых прибоем коряг. С ценой: червонец – ночь, согласились сразу почти все, оценив подобную услугу. Латок моментально превратился не только в нужную рабочую единицу, но и прекрасный беспроводной телеграф, передающий информацию точно и без задержек.

Скинувшись на материал, «всем народом» за несколько дней сколотили на деревянных столбах большой, буквой «П», широкий пирс. Окружённый с трёх сторон камышом, с узким входом, он в дополнение удачно защищал от ветров, позволяя даже в тишине заниматься ещё и ремонтом. Вскоре этот импровизированный док объединил почти всю прибрежную жизнь, включая отдых и купание. Латок для виду бурчал, но был очень доволен положением!

Веня к осени совсем потерял голову, точнее, безоговорочно влюбился! В женщину на тринадцать лет старше себя. Парадоксальность ситуации была в том, что Рита, его Ритонька, была замужем за мужчиной уже на десять лет старше её. Я, узнав суть, понял ужас положения. Эта красивая женщина по-настоящему увлеклась Веней, но муж, которого Рита боялась до слёз, был серьёзно «при деле», со всеми вытекающими последствиями.

Скучающий по-мужицки Макар неожиданно решился на «сожительницу». Довольно скрытный в личном, как-то занырнувший ко мне выпившим, он разоткровенничался.

– Я бабу свою до слёз люблю и всю жизнь любил. Но редко ведь мы теперь… вместе, понимаешь? – Он своей больной рукой тыкал воздух, изображая и то, как любит, и то, как редко – а здесь под боком. И сама ничего, и в этом ловкая. – Макар опять показал рукой, уверенный, что я понимаю: и покормит когда, не внагруз. Глядишь, может сам чем помогу, одна она чичас…

Пили они теперь с Вакулой довольно редко, но жадные до «кайфа» часто пользовали местную коноплю, мягкую и не популярную среди наркоманов. Накурившись, подолгу молчали, набирая сети, или вдруг, наоборот, без удержу балаболили, поочерёдно вспоминая жизнь до ползунков. Иногда, под каким-то особенным настроением, заваривали чифир и вкусно, из одной кружки по очереди, шумя и отдуваясь, тянули его в прикус с карамелькой. После этого Вакула маятником туда-сюда ходил вдоль стоянки по берегу, натоптав за лето твёрдую тропу. Макар предсказуемо, с привычно появлявшимся после этого головокружением, скупо срыгивал почти чёрные слюни в воду у пирса, пытаясь унять тошноту куревом, попутно желчно матерясь. Но, показательно переболев, назавтра, по предложению Юрки, не мог отказать себе в повторе экзекуции. Оба они привязались к Веньке и, неподдельно жалея, по переменке учили его жизни, как сами её понимали.

Иногда, раз-два в месяц, к ним «залетал» Скворец. С пятницы, в первую ночь выходных, он профессионально варил уху, жарил рыбу в огромной сковороде и даже пёк её на углях. Под заранее намеченное меню он сам лично подбирал алкоголь, наиболее, как он считал, подходящий. Например, под уху с налимьей печенью и молоками категорически рекомендовалась водка «Пшеничная» с жёлтыми снопами на этикетке. Жаренный на открытом огне в подсолнечном масле чебак – пища ресторанных эстетов и гурманов, был просто «жареной рыбой» – без трёх по сто граммов горькой настойки «Зубровка» или, на худой конец, «Стрелецкая»! Печёного же на углях, резаного толстыми кольцами налима прекрасно дополнял разбавленный вишнёвым соком спирт «Роял»!

С утра при любом раскладе Скворец протрясал протянутые вечером по камышам сети, мариновал и сразу коптил рыбу, попутно легко опохмеляясь. Вечером для душевного равновесия перед двухнедельным предстоящим расставанием, на одноместной резиновой лодке обплывал близлежащие камыши и обхлопывал их всеми возможными и невозможными блёснами!

Назавтра к обеду Макар увозил его на Большую землю, желчно подшучивая над Саниной практичностью…

Гаже всего стало у Володи Татарина. Получилось так, что он полностью отдал инициативу своим «защитникам», сам теперь став словно вольнонаёмный в деле, им же организованном. Однажды, в середине августа, я столкнулся с ним в ограде отца. Татарин без особой радости вяло пожал руку, предложил выпить, а после моего отказа выпил сам и, присев на чурбак возле ограды, неожиданно стал жаловаться.

– Веришь нет, Кирилл, сучья жизнь настала. Вроде всё идёт, а я на месте. Мужиков опять набрал, четверо работают плюс Олег как может – сам не сижу. Только ни денег, ни удовольствия. Баба, – он не назвал имени жены, словно говорил о ком-то чужом, живущим рядом и приносящим беду, – с капитаном слизалась, курва. Палатку у леса поставили крепкую, солдатскую. Уезжают с острова по очереди, рыбу копчёную начальникам таскают, и за это в отпуске всё лето. Торговлишка опять же через них, денег совсем не остаётся.

Он на секунды замер, глотнул прямо из горлышка и уже отчаянно продолжал:

– Я же люблю её, бабу свою. Тока она мне за лето ни разу понюхать не разрешила, будто чужой я теперь… А Олежку тверёзым уже не видел давно, спирт у них канистрами. Военное обеспечение. – Он заплакал, брызгая слюнями. – Ох дождутся, суки… убью.

Мне было жалко на него смотреть, грязного, по-дикому лохматого и совсем уже чужого. Успокоившись, он тяжело поднялся, пнул пустую бутылку, долго ковыряясь в мятой пачке, наконец закурил и, пошагав в сторону берега, с дымом выдавил: «Прощай…»

Я, не зная, как поступить, начал глупо умничать, понимая, что говорю ерунду.

– Ты пить бросай, дядь Володь, потихоньку всё наладится, может быть.

– Хорошо, пацан, – весело или показалось ответил он. И, выпрямившись, пошёл быстрей…

В сентябре Лада родила девочку! Со слов Кости, который ездил к Иосифу в гости, ей разрезали живот… Но теперь всё хорошо, и они даже уже дома. Папа счастлив и зиму ездить за рыбой не будет.

Я не понимал, что чувствовал, вернее не мог разобраться в этих чувствах. Постоянный бег за удачей, без возможности что-то наметить наперёд, приучил жить только происходящим, менять планы и намерения буквально по ходу дела. Про Ладу думал постоянно, но всё серьёзнее понимал, что нужно что-то решать, забрав инициативу в свои руки. Ведь сейчас всем рулил Иосиф, и моя любимая женщина была рядом с ним…

С середины октября заштормило. Для многих из нас осенний ветродуй дело привычное, которое требует определённых, часто стандартных, привычных решений… По крайней мере в шторм рыбачить никто не полезет: в отличие от летней, осенняя вода уже стылая, и рыба спокойно провисит в сетях два, а то и три дня. К тому же ставят в эту пору обычно вглубь, стараясь исключить потерю сети от прибрежного мусора, поднятого отливом. Поэтому когда от Татарина на пейджер пришло сообщение: «Люся с офицерами вчера ушли на воду, сообщи, если там», стало понятно, что случилось что-то страшное. Днём Латок высмотрел в свой бинокль, среди волн под островом, мелькающий в пене нос затопленной лодки. Выходить в помощь не имело смысла, и буквально через час она исчезла совсем. На моё сообщение об этом Татарин вскоре ответил: «Утонули?!»

Беда, долго ждущая в засаде, выстрелила.

* * *

Как успокоился шторм, на берег пришёл Татарин. К удивлению, несмотря на такую трагедию, был он совершенно спокоен, побрит и будто в новой, стиранной одежде.

Мы с батей подвязывали на зиму кусты смородины и малины, убирая попутно часть забора, отделяющего огород от ограды, чтобы уменьшить снегозадержание. Поздоровавшись, рыбак кинул на крыльцо верхонки, уселся и, закурив, вдохнул дым несколько раз всей грудью, будто задыхался чистым воздухом.

– По всем мелякам проплыл за островами, как юго-запад дул, вдоль камышей заставил работников в костюмах пройти. Только скорее, – он на секунду запнулся, но упрямо продолжил, – погибших по руслу протянуло и на течение вынесло, воду вон как активно сбрасывают. Лодка офицерская, пока штормило, на одном месте носом мелькала, будто привязанная. Теперь стихло, полдня проплавал там и кошкой пробовал – не найду. Как кто не даёт, будто нарочно… Сейчас пойду в гараж, звонить надо в милицию, заявлять. – Он, не дожидаясь ответа, встал, задавил в пальцах окурок сигареты и, растерев его в ладонях, сдул пыль с рук, – верхонки пускай полежат, на обратном пути заберу.

Батя с сожалением смотрел вслед Татарину и тихо, точно для меня, вздохнул: вот вишь, пришла беда, откуда не ждали… На воде – как на войне!

Не успели мы закончить, Татарин вернулся, теперь злой и возбуждённый. Снова сев на верхонки, закурил, зеркально повторив первый перекур, и с вопросительной интонацией торопливо стал рассказывать, надеясь заручиться нашей поддержкой.

– Всё объяснил, а они мне – жди нас завтра… Увезёшь осмотреть место преступления, место их до этого проживания и т. д. Дураки, нет?! – Он закурил ещё, привычно растерев предыдущий окурок в пыль. – Откуда я место преступления знаю? Они в вечер ушли с острова. Причём зачем, не знаю, спирта у нас много, можно печь топить. Просто собрались втроём и – вперёд, не слыша, что опасно…

Он попрощался с батей, а меня, не отпуская поданной на прощание руки, попросил проводить его до берега.

Выйдя за ограду, накинул на плечи ожидавший его здесь рюкзак, тихо вопросительно советуясь.

– Кирилл, нужно что-то с Олегом придумать. У него крыша посыпалась от ваксы, честное слово. Пробовал не давать, грозится повешаться. И языком кривым метёт, псёныш, что метлой. Говорит мне: «зачем мамку убил, нужно было без неё солдат наказать», – а я, Киря, ни сном, ни духом, верь. Работники, конечно, подтвердят, но вдруг ему какая вера будет? Про оружие ещё твердит, а где оно, кто знает? Лучше уж об этом молчать, а то совсем кранты…

Я понимал, о чём говорит мужик. И не показывал, будто чего не знаю…

– Ты, наоборот, ему завтра с утра налей банку спирта и, как сюда поедешь, на мой остров закинь его, наврав что-нибудь. Думаю, сейчас он без тормозов, пока синька не кончится, спать будет. Только разбавь больше, чтобы не сгорел совсем, и закуски дай какой, курева вволю. Холод небольшой – в будку не заводи, пускай костёр палит. Как разделаешься, заберёшь…

Татарин, уже отвязав лодку, чего-то ждал, не торопясь отходить от берега.

– А про оружие сам смотри. Только лучше откопай и утопи подальше от берега… или оно однажды выстрелит. Это закон – сам знаешь…

Он, услышав, что хотел, не оборачиваясь и не прощаясь как принято поднятием руки: «Всё хорошо!» – быстро уходил на своей вечной «Москве».

Как я потом узнал, Татарин не стал ждать завтра, а прямо вечером перевёз на мою базу вместе с Олегом и работников, ссудив им на сутки пятёрку спирта. Скатав на следующий день на свой остров двух оперов, дал такие объяснения, какие всех устроили, показав аккуратные палатки без следов борьбы и место, откуда предполагаемые утопленники отплыли. Ведь, возможно, они где-то теперь и зависают – кто их мёртвыми видел?! Вода всё скроет, а что не скроет, тиной замоет.

Через день после ментов Татарин привёз на берег и отправил в город троих работников, чуть хмельных и, на удивление, радостных. Мне показалось, что в этот раз он рассчитался с ними по-хорошему, заранее пообещав принять на следующий год. Одного, самого взрослого, и, как говорили, бездомного, оставил на острове в помощники. После сам уехал в город и через несколько дней вернулся с кем-то на машине. Загрузив полную лодку продуктами и солью, он, как по расписанию, ушёл на зимовку, обещав прийти по льду.

Я, пока неразбериха до крепкого льда, устроился сторожем в летний пионерский лагерь. В этом скромном, от небольшого института, хозяйстве значилось и встало под мою охрану: три небольших летних корпуса, тёплый домик обслуги, старый, но, на радость, довольно хороший, снегоход «буран», собака Рында, лаем действительно напоминающая колокол, и совсем пожилой, отчаянно пьющий мужик.

Принимавший меня на работу нервный и торопливый начальник отдела кадров, подписывая заявление, обозначил:

– Придётся быть тут всегда! Его, гада, не уволишь – родня директора института… Потому бери всё на себя. За деньгами приезжай в город, зимой мы сюда ни ногой. В принципе тут и одному делать нечего, но по-другому никак. Терпи… – Начальник написал адрес института, пожал руку, и красная «восьмёрка» укатила в город до весны!

Я на радостях дал напарнику денег и разрешил не приходить сюда вовсе.

– Согласен за тебя смены отрабатывать! За получкой своей езди сам, трудодни – за тобой, соскучишься, заходи.

Это был мой первый и последний, до весны, разговор с «напарником». На зиму я неожиданно стал хозяином прекрасного дома отдыха, за проживание в котором к тому же платили деньги!.. А если ещё взять в счёт снегоход, обладателем которого я опять же стал на совершенно выгодных для себя условиях, то работой мою предстоящую жизнь назвать было точно нельзя!

Я прекрасно понимал, что уже в ноябре подотчётную мне территорию завалит снег. Значит, никто не сможет, вернее не захочет, сюда лезть, проваливаясь по грудь в мягкую, пушистую подушку. Мне будет достаточно объехать лагерь по периметру, обозначив колеёй границу, и потом два-три раза в неделю проезжать по ней, регистрируя возможные нарушения. Но таких, я заранее был уверен, не будет. Чужие здесь не ходят.

На дачу в деревне сразу поселил Веньку, совсем потерявшего башку через любовь к летней островной знакомой. В разговоре он называл её Риточкой, невзирая на серьёзную разницу в возрасте, и кроме неё теперь ни о чём не думал. По поводу возможных проблем с мужем избранницы сначала отмалчивался, потом начал нервно вспыхивать.

– Что муж, стена? Не разобьюсь, поди… самортизирую!

Этот эфемерный муж, хоть и точно был, но совсем не утруждал своим присутствием там, где была жена. Детей у женщины не было, и, по-моему, таким стал для неё Венька, скромный, тихий и чистый.

За осенней суетой и заботами морозы пришли незаметно, и за два дня стылая вода замёрзла ровным стеклом. Теперь опоздавшему снегу было не за что зацепиться на льду и неуютный колючий ветер сгонял его под берег, сглаживая обрывы…

В лагере же, стоящем словно заимка в лесу, снег, потеряв несущий вольный ветер, путался в лохматых огромных соснах и, падая, копился, укрывая корни деревьев холодным высоким пухом. Не откладывая в долгий ящик, потихоньку прокатился на снегоходе, ответственно обозначив границу, а в последующие дни, проехав несколько раз, утрамбовал колею, которая получилась гораздо ниже основной неутоптанной территории.

Теперь, если кто-то наблюдал за мной со стороны, то «Бурана» во время контрольного проезда было не видно, а я, словно сказочный сторож леса – леший, летел, петляя среди деревьев в дыму и грохоте!..

Часто хотел привезти сюда Ладу, вспоминая, с каким восторгом она слушала мои рассказы о природе, в которой я жил и о которой она мечтала. Потом, в тысячный раз вспомнив, что сам всё испортил в наших отношениях, злился, кормил собаку и уезжал обратно в деревню.

По первому льду хорошо порыбачили и заработали нормально денег.

В декабре, в очередной раз навещая сына, уговорил жену взять алименты по июнь следующего года. Заодно узнал, что уже не являюсь её мужем, а она мне не жена. Как она так смогла, было для меня загадкой, ровно до моего приезда за исполнительным листом. Там секретарь суда предоставила несколько корешков повесток, которые я якобы проигнорировал. Ещё секретарь, перетянутая как оса пополам тонким ремешком молоденькая девчушка, хвалила мою жену…

– Судья хотела вас привлечь за неуважение к суду, но ваша жена, – она посмотрела на меня уничижительно и, оскаливая замаранные губной помадой зубы, исправилась, – бывшая, вас защищала. Будто вы где-то далеко, даже пейджер не берёт, работаете. Потому судья пошла навстречу и расторгла брак без вашего присутствия.

– Значит, теперь мы исправили наш брак?! – Мне стало незнакомо легко и радостно, будто выиграл серьёзные деньги в лотерею. Расписавшись в толстых судебных книгах, тут же получил небольшой серый листок, сделавший меня свободным в прямом и переносном смысле.

Возвращаясь к автовокзалу, зашёл на базар и был ошарашен увиденным. Буквально за три года добрая организованная структура превратилась в безобразный шалман, где за рубль можно было купить или продать всё: честь, совесть, свободу, жизнь. Причём ценилось это гораздо меньше килограмма сухофруктов или стакана «узбекской» махорки.

В деревне, навестив родителей, вечером зашёл к Веньке. Сразу заметил его расстройство, но, думая, что это из-за Риты, был удивлён ответом.

– Да нет, с ней всё хорошо, насколько возможно. Вчера с Генкой в город ездил, в журнал, насчёт стихов…

– И что, забраковали?

Венька неопределённо, словно не желая разговаривать – вышел из кухни, но было видно, что не поделиться этой проблемой не мог.

– Понимаешь, Кирилл, хуже чем забраковали. Там этот гад, главный у них, редактор, вообще потерял мои стихи. То есть взял, сказал приходи тогда-то… и вот, потерял. А сам такой деловой, тоже поэт, фамилия русская Подберёзкин… А ведёт себя как фашист.

– И что дальше?

– Да ничего. Я принёс ему другие, думал ещё попросит, как первые понравятся. А пришлось и эти отдать, лишь бы почитал. Теперь сказал: весной приходи, а весна где ещё, представь…

Мне было действительно жалко парня, так надеявшегося на оценку профессионала.

– Не переживай, Веня, мы как раз к весне денег собьём, книжку издашь, утрём нос этому подберёзовику червивому.

Парень натянуто заулыбался, но, не решаясь даже мне довериться до конца, туманно обещал.

– Я тебе потом, к весне ближе, почитаю стихи свои о любви… а пока ещё сам не осознал, что нашёл неожиданно.

Мне становилось неуютно от его постоянного трагизма, обязательного посвящения себя кому-то, пусть даже женщине… Разочаровывать его своим пониманием происходящего не хотелось, потому долго не задержался.

На обратном пути зашёл к Валерке, разговаривали ни о чём, в какой-то глупой бездоверительности. Наконец хозяин, поняв, что происходит, предложил «по пять капель», а я радостно согласился! Быстро, словно перед самолётом, выпили бутылку и, уже доверяя друг другу, строили планы до весны. В процессе, решив, что «недолёт», не ленясь оделись и, выкатив «макарашку», поехали за добавкой. Добравшись до дяди Толи, торгующего разведённым техническим спиртом и выпив на пробу по глотку, взяли литр, пообещав рассчитаться свежей рыбой. Спекулянт был недоволен, но торговаться и качать права не стал, видя наше боевое настроение. Приехав обратно, перешли в гараж, не желая слушать Валеркину недовольную «гулянкой» мать. Там, расставив на столе закуску, сели уже плотно. После третьей, вспомнив о том случайно, показал ему телефон, приобретённый на базаре. За неимением доступных сотовых абонентов звонили на домашний знакомым городским девчонкам и пьяно врали, что зависаем в кабаке…

Проснулся уже по свету, в лагере, около печки, рядом со свернувшейся клубком Рындой. Умная собака, подняв на меня глаза, с пониманием и сочувствием молчала, ещё раз доказав, что не зря жрёт свой хлеб. Ведь все же знают, как важно понимание в таких ситуациях – знают все, но не осуждают только собаки. Утерев выступившие от «чувств» слёзы, поднялся, даже не думая, выпил водки, радуясь сразу наступившему облегчению, растопил печь. Через полчаса выпил ещё и, закусив китайской лапшой, лёг спать. Рында со мной не пила, лапшу тоже не ела и явно меня не одобряла.

Проснувшись по сумеркам, пытался стыдить себя за алкоголь, но не смог сделать это серьёзно. Вчера мне было хорошо, а сегодня не совсем уж и плохо, чтобы самому себе портить нервы.

Рында уже скулила под порогом, соскучившись по улице. Выйдя с ней и вдохнув морозного свежего воздуха, чуть не заорал от восторга – что мир прекрасен и я вот в нём есть!

Захотелось с кем-то поделиться этим счастьем или хотя бы пообещать важный подвиг, совершить который будет трудно, может даже, невозможно… Я скорее всего, погибну, но люди после запомнят меня и будут чтить в веках…

На моё счастье, в «Буране» закончился бензин. Топливо, конечно, было – две полные двадцатилитровые канистры, закопанные в снегу за домом. Но заморачиваться с заправкой по темноте не хотелось и с облегчением решил никуда не ехать.

Побродив в эйфории по тропинкам в ограде, всё же достал последнюю бутылку из заначки. Словно ребёнок, поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы собака поняла про эту слабость. Но она смотрела, совершенно всё понимая.

– Последняя… Обещаю. Завтра берусь за ум.

Утром проснулся на удивление легко. Прелесть маленьких домов именно в том, что хозяин одним взглядом видит – всё хорошо! Моя избушка была очень старая, наверное, конца шестидесятых годов, но правильно и добротно сделанная. Простояв долгое время в лесу, не просела ни одним углом, не обвисла ни одной потолочной балкой, не прокисла ни одним из трёх, пропитанных натуральной олифой, подоконников. И даже крупная печка-трёхоборотка, сложенная в полкирпича, не выкрадывала свободу у и так небольшого жилого пространства, а наоборот, словно белая парусная яхта, добавляла живого объёма!..

Сегодня нужно было выходить на проверку. Инструмент хранился на даче, и я сразу проехал туда, решив к родителям заскочить после рыбалки. Венька обедал разносолами, словно закупал еду в хорошей столовой.

– Садись, Кирилл, перекуси. Рита приезжала, наготовила мне на неделю, а суп – вкуснее не пробовал!..

Я отказался есть, и он, не настаивая, налил чай. Почему-то трудно было избавиться от мысли, что Венька ребёнок, хотя за время вместе он показал себя в самых серьёзных делах нормальным парнем, духовитым и способным на движняк. Другое дело, был не скандальным – лучше отходил от спора даже в своей правоте, чем пробовал бодаться. Это для себя. Если же возникали проблемы, касающиеся нас вместе, тогда до конца не отступал, не разбираясь, правы мы или нет…

Ещё я заметил, и именно поэтому он казался салагой: его нужно было постоянно вести, направлять, контролировать. Даже зная досконально, что делать, ждал приказа действовать, но после толчка можно было быть спокойным – кровь из носа справится. Но сразу после серьёзных замутов, когда мы вытирали разбитые рожи или поздравлялись ста граммами после почти невозможных проходов с рыбой по шуге, он моментально остывал. То есть не испытывал драйва от победы, скупо радовался довольно серьёзным деньгам, натурально заработанным потом и кровью, и совершенно не верил в счастливый случай.

Теперь эта любовь. Напоминавшая любовь к матери, без каких-то оговорок, допусков или, ещё хуже, сомнений. Он отдал себя всего этой страсти, поверив в исключительность взрослой женщины, смирившись с тем, что она не свободна. Венька сбил мои невесёлые мысли.

– Дядя Володя заходил, письмо вон оставил, под хлебницей… чуть не забыл совсем.

На большом куске конфетной коробки, сложенной пополам, было кривой «Татарской» рукой написано: «Кирилл приходите ко нам в баню. Мы её наладили сейчас хорошо Жарко В прорубь попрыгаем Олега сладит в озере. Все кто может Ище базар есть. Сурьёзный. Спирт ещё есть. Мы до того не пьем. Ждум. Татарин».

* * *

Перед праздниками, как добрый, накупил всем подарков и тридцатого с утра поехал в город. Сын был рад, уговаривал остаться. Его мать, специально отпросившись с работы, упрекала в том, что мало уделяю внимания ребёнку, а уж в денежном эквиваленте…подавно. Расстроенный, убежал, не поняв претензий. Подарок для неё, духи, по довольно серьёзной цене увёз в сумке, так и не решившись отдать!

Тридцать первого с утра сходили на сети, и уже к вечеру весёлый и возбуждённый Венька, сегодня разговаривавший по «блатному» телефону с «женщиной жизни», приготовил на даче баню. Быстро съездив на работу, поздравил праздничным обедом Рынду, объехал пограничный круг лагеря и, закрыв дом на маленький замочек, направился в деревню.

…Потея в густом пару на верхнем полке, разговорились с Венькой «за жизнь». Я попробовал объяснить, что совсем равнодушен к празднику, хотя, поздравляя знакомых, искренне пытаюсь показать радость, бодрый, нефальшивый оптимизм.

– Стареешь, вернее, стареем, Кирилл. – Венька сидел, закрыв глаза, не сбивая с лица густой пот, только периодически, словно пытаясь напиться каплями, слизывая их с губ.

– Ой, боюсь, боюсь… Я тридцати отроду, тебе до четвертака ещё сезон. Не об этом я. Может, не поймёшь, только не вижу я перспектив в жизни своей. Настроя назавтра нету, просто, думаю, будь, как будет, там уже подстроюсь. Всё вокруг меня лопается и осыпается яблоками спелыми, бери, жри… самая радость, самый сахар. Ан нет, не хочу вдруг и наклоняться надоело, кланяться, вернее. Помню, салагой был, мать мандаринку под ёлку в пим спрячет – в шортики от счастья пискал, стихи про Деда Мороза читал полночи. Батя шубу белую вывернет, бороду из ваты сладит и под окнами огонь бенгальский зажгёт, на свет – машинку в коробке или юлу какую, помню положит аккуратно, чтоб его не узнал, и уйдёт в темноту. Верил! А сейчас, думаю, уже ничему не удивлюсь и мало какому подарку обрадуюсь. Потерял замануху и радость сказки, а в реалии жить не научился и трудности не решаю, а обхожу, точно на «Буране» намёты снежные. Ладу вон люблю, но всё одно оттолкнул – а она… – Я вдруг опомнился и посмотрел на Веньку, слышит – нет?

Тот, будто йог под дождём, сидел с закрытыми глазами, прижавшись к горячим брёвнам парилки, не подавая признаков жизни. Но только вытащил из таза веник, помахав им над полком, проверяя готовность, Венька открыл глаза и неестественно громко и как-то торжественно проговорил.

– А я в городе у цыган кольцо купил, обручальное. Рита обещала после праздника приехать, предложение сделаю. Ответ подожду до весны…

Я, разозленный своей неожиданной исповедью, зло переспросил:

– Она же замужем, ты что, не въезжаешь, муж у неё, – и, не придумав более весомого аргумента, – спят они вместе, без одежды!

Он, обвязывая себя полотенцем, упрямо повторил: «Не страшно, я тоже с кем-то спал. Только я люблю её, по-настоящему, как жизнь! И не имею права поступить по-другому, она же мне поверила…»

Он наконец справился с полотенцем и, заступив в сланцы, закончил:

– Парься, я в хате обсохну, после схожу обмоюсь…

Я ничего не смог ему ответить, вдруг поняв, что именно так должен был себя вести с Ладой… именно так!

Новый год встретил у родителей и сразу пошёл в клуб, где собрались много таких же бесхозных, как я. Завклубом Ромка Салют, мой одноклассник, ставший культработником по случайности и полюбивший эту должность за возможность веселиться, получая за это деньги, увидев меня, обрадовался.

– Молодец, что припёрся, Киря. Давай в конце концов отдохнём, как люди, и прогоним этот собачий год, давай?!

Я был согласен. Ромка протащил меня в гримёрную, где был накрыт большой стол и собралось довольно много народа, «которым можно»!

Сначала мы поднимали тосты по-тихому, закусывая и выходя по одному через сцену на танцплощадку. Через час, уже раскрыв все двери, двигались гуртом через фойе, громко радуясь Новому году и сетуя, что стол далеко. Поняв, что тратим много времени зря, перетащили стол в зал, удивляясь, почему не сделали так сразу. Опять же, решив не обижать уходящий год, вывалившись из клуба, сняли с цепи у бабки Волковой огромного пса помесь добермана с волкодавом, сначала зажав того в сугробе и влив ему в пасть полстакана сладкой девчачьей настойки. Через несколько минут подобревший пёс пошёл с нами в клуб, где продолжал пить и лаять песни на сцене. Потом всё же вырубился и, спящий, был помещён под ёлку, на мягкий ватный снег.

Через несколько минут боящийся «пьяной агрессии», но уже с кровяным носом, Окулин Генка, скотник и хохмач, забравшись на сцену, предложил продолжить веселье.

– Люди и господа. – Он стёр сочившуюся из носа кровь, подождал немного и, увидев, что на него смотрят, продолжил: – С годом Свиньи вас, товарищи!

Переждав смех и ощупывая, вдобавок к разбитому носу, назревающий синяк под глазом, подбирая слова, продолжил:

– Сам обалдел, как узнал. Собаку мы ублажили, предлагаю взбодрить столы и привезти сюда виновницу года наступившего – свинью. У меня есть, Дося звать, как порошок, только пахнет вкуснее!

Разгорячённый народ обрадованно заорал в полном согласии.

Пока женщины приступили к обновлению столов, сам Генка и трое помощников, взяв десять бутылок пива на «уговоры», исчезли в праздничной темноте деревни… Мы, не веря в удачный исход предприятия, – всё же свинья не собака, ей сколько надо выпить?! – продолжали гулять…

…Проснулся я от громких вспышек боли в голове и, перетерпев тошноту, открыл глаза. Я и ещё несколько «бесхозных», спали на сцене, постелив на полу оторванный тут же бархатный занавес.

Внизу по танцполу бродила пятнистая пьяная свинья в завязанном поперёк пуза дедморозовском кушаке с нарисованными гуашью бровями и щеками. А под ёлкой, пластом, лежала бедная собака, болеющая, как и мы, с похмелья.

Салют, тоже приподняв опухшую рожу, с удовлетворением констатировал: «С Новым годом!»

Первого января опохмелялись! Волковой, у которой украли собаку, долго объясняли, что «та сама пришла». Повезло, что на праздник была закрыта контора и бабка не смогла вызвать милицию. Но, как ни странно, собака не хотела добровольно уходить из клуба, и, только угостив гостью пивом, мы смогли увести её домой. Самой старушке я наложил полмешка рыбы, после чего она наконец пообещала не обижаться.

Свинью, привезённую в клуб на рыбачьих нартах, обратно домой гнали самоходом, вызывая у людей законный радостный ажиотаж. Однако разозлённая Генкина жена не позволила «немного посидеть за праздник» и не пустила нас в дом. Не слишком расстроившись, выпили понемногу в сарае, прямо около измученной хозяйки года. На обратной дороге в клуб меня с Ромкой, на счастье, перехватил Венька и, загрузив в нарты, развёз на «Буране» по домам.

Оказавшись в материнских руках, я, моментально ослабев, уснул, как дитя, на сутки. На работу за меня поехал Венька.

Придя в себя третьего, обнаружил, что на Новый год звонил домой Ладе. Уже вечером, сменив Веньку, к которому приехала Рита, не сумев сдержаться, повторил вызов и через несколько секунд услышал знакомый голос.

– Алло, здравствуйте, Иосифа нет дома.

– Лада, здравствуй, это я, Кирилл, узнала?! С Новым годом!

Телефон секунды помолчал и, словно добрый волшебник, продолжил, наполняя душу радостью.

– Спасибо, Кирилл… Мы тебя тоже поздравляем, счастья, любви!

– Мы это кто?

– Я и дочка. Лида. Она уже всё понимает, и вот сейчас тебе в трубку улыбается…

Я услышал в трубке детское гуление, моментально почувствовал запах, словно увидел лицо ребёнка, своего ребёнка!

– Лада, Ладочка… Я люблю вас, вы мои родные, я заберу вас скоро, счастье…

– Не надо, Кирилл. Не мучь нас. Выбор же сделан, и сделан тобой. Сейчас наговоришь – мучиться будешь, вдруг жалеть? А нам жалость не нужна, пойми. Нас любить нужно, только-то и всего, любить!.. И не звони, муж может обидеться. Хорошо, что его сейчас нет, он своих поехал проведать. Если хочешь, дай телефон. Может, сама когда позвоню, расскажу, как живём.

Я назвал номер и, попрощавшись, долго слушал колющие в грудь гудки.

* * *

К Татарину попали лишь на Рождество. Доехать до острова сейчас проблем не было – техникой более-менее обзавелись. Но, как обычно перед Новым годом, не было возможности собраться в кучу именно тем, кто был немного в теме… Хотя Татарин и не обозначил в записке проблем, но лично мне чувствовалось напряжение, позволяющее кинуть нам клич. В конце концов у него, как и у всех, был пейджер, и он мог буквально за час озадачить проблемой заинтересованных. Но скрытный и довольно хитрый рыбак не доверил информацию «поганой технике», следовательно, было что скрывать?!

На шестое собрались почти все. Валерка отказался ехать, как всегда не объясняя, почему: «Не поеду, и всё!» Если он сразу был так категоричен, то убеждать его в обратном не имело смысла.

С другой стороны, он, не задавая вопросов, дал нам свой надёжный, как пылесос «Вихрь», макаран. За руль посадили Макара и, подцепив высокие сани, загрузили в них Вакулу с глубокого, ещё праздничного похмелья, согласного на всё… Со мной поехали Скворец, выпросивший у начальника и жены отгулы до «Старого Нового», и ещё один парень из соседней деревни, которого все просто звали «Брат Витька». Был он достаточно молодой, весёлый и разбитной, тоже безоговорочно любил рыбалку и всё, что с ней связано. Парень, как все «молодые», пока помогал «кто попросит», но с весны надеялся начать работать на себя. По возрасту был он ровесником Веньки, но намного проще, открытее. После армии тоже сначала работал в совхозе и так же, как многие, ушёл из-за отсутствия перспектив.

Сам Венька, хоть и проводил Риту в город, с нами не поехал, буквально озадачив меня ответом.

– Не хочу уже ни слушать его, ни смотреть на них. Удивительно: человек говорит о правде и справедливости, сам постоянно их игнорируя. Сколько вокруг него фуфла накопилось, сколько бед принёс. Что за государство такое «Татаринстан» появилось, вокруг которого постоянные разборы?

Я понимал, что ему хотелось посидеть с любимой тетрадкой, не отвлекаясь на не интересные его душе действия.

К Латку специально не собирался, но, встретив его случайно в магазине, предложил скататься уже так, «до кучи». Лёха стоял в стороне от прилавка и, щуря глаза, считал мелочь на ладони, передвигая монетки жёлтыми от табака пальцами. Увидев меня, обрадовался.

– Киря, подсоби. Едрёна вошь, очки дома на программке оставил, чичас, как филин днём, не могу наметиться. – И потом мне, подошедшему ближе, стал шептать доверительно: – Не могу привыкнуть щитать! Вроде всё, как повелось нонче, но отдать семь с лишним тыщ за одну среднюю «ноль пять», душа не позволяет. Мне в восемьдесят четвёртом один узбек за семь «Волгу» предлагал. И то я думал!.. А тут, семь тыщ за «похмелиться», и не думаю уже, хапаю. А деньги-то, смотри, – он подвинул дрожащим пальцем на ладони сторублёвую монетку и, сквасив лицо, презрительно протянул, – сстттооо рублей?!

Услышав моё предложение, для меня неожиданно ответил тоже категорично.

– Да пошёл он, Татарин ваш нерусский. Я ему, гаду, говорю летом, плати, мол, за лодку, как все, ты же её тут оставляешь. Пускай чуть в сторонке, но всё одно на виду, значит, под присмотром!.. А тот смеётся: она не баба, что на неё смотреть. Я ничего не сказал – он всё-таки с вами работает, но в мозг взял. А в мозг взял – не забуду. Ни разу у него не был и ни за какую коврижку не поеду.

Он наконец захлопнул ладонь с деньгами, с зажатым кулаком дошёл до кассы и открыл этот «сейф» над белой тарелочкой для денег. Получив бутылку, взболтнул её на свет, удовлетворённо что-то увидел и, запихнув товар в карман, нетерпеливо ушёл…

…Дядь Вова встретил нас радостно и сразу стал знакомить со сценарием встречи.

– Баньку вот подделали! Оказывается, Петро раньше штукатуром работал, гляди, какую ляльку сотворил!

Действительно, сделанное новым помощником нам понравилось. Они с помощью самого же Татарина и Олега нарубили веток талы и сплели на вкопанных вокруг банной палатки столбах каркас. После просто закидали эту обрешётку мягкой глиной, взятой тут же под размытым берегом. Потом, как сооружение высохло, ещё раз обтянули его палаточным брезентом, защитив от будущих летних дождей.

– Уверяю вас, пару хватит. – Татарин уверенно прижал дверь уже растопленной бани. – А вот здесь, – он обратился уже именно ко мне, – помнишь, Кирилл, как-то летом тут купались после бани? Мы майну пропилили ещё по осени. Хлыстами проложили и закрываем соломой, а то простынет купель… Открываем, когда воды набрать, и подрубаем, конечно пешнёй, чтобы не замёрзла совсем. Вот тут и покупаться можно будет… кто захочет.

– Так до Крещения далеко, и сердце может не выдержать праздничных перегрузок. Я, дру́ги, про баню сомневаюсь. – Вакула уже несколько раз пытался обратить внимание на свою приобретённую болезнь – похмелье!

– Ты, дядь Юр, не хочешь не купайся, а мне охота! И баню надо испытать: понравится, себе на острове сделаю такую. – Брат Витька внимательно всё рассматривал, изучая на будущее.

Татарин наконец повёл всех в дом, догадавшись, что многим не до разговоров. В доме сразу стало тесно, и хозяин выгнал Олега со знаменитым Петром на улицу.

– Давайте за баньку беритесь, чтобы жарче, можно купель всю открыть и края подрубить – гостей не поранить…

Раздевшись в довольно тёплых сенках, расселись за стол. Я вспомнил свой первый приезд сюда…

– Мало что изменилось… тёть Люси только не хватает, а так всё по местам, даже кот!

– Давай, Кирилл, не будем о грустном, было – прошло. У меня к вам дело есть, сейчас озвучу. – Он налил всем в стаканы. Я, Брат Витька, Скворец отказались, отложив алкоголь на после бани. Быстро выпив и закусив, Татарин начал:

– Сейчас, мужики, совсем тут плохо станет. В стране бардак наступает, а людям всё равно жрать надо. Короче, полезут сюда скоро все подряд: нам нужно как-то гуртом жить, работать и, если придётся, друг за друга постоять.

Макар, не поднимая головы от стола, спросил:

– А где твоя родня-то вся, Володя? Дети, дядьки, ещё кто-то… Ты полгорода кормишь, что, помочь некому?

– Родня насчёт Люси залупилась, думают, я её сделал. И теперь там ничего у меня не осталось, с нуля начинать надо. Потому и обращаюсь к вам, давайте вместе, хоть не работать, но помогать, если что. Сообща-то проще.

Уже довольно пьяный Вакула, дожевав кусок жареной рыбы, выдал:

– Где общак – там голодовка.

Татарин зло дёрнул головой и, ощерившись, почти прокричал:

– Жрать – дело поросячье, я работать буду. Ни у вас забирать, ни у кого-то… хочу, чтобы моё не забрали. Ведь и вы под Богом ходите и плаваете. Вдруг вам чем пригожусь.

– Мы, дядь Володя, с этим согласны. И содействовать друг другу – обязательно. О любом палеве или наездах каких, сообщай – если сможем, поможем. Хотя мне кажется, сейчас не так страшны бандиты – с этими можно договориться – как власть, которая скоро всё, вместе с нами, начнёт делить. Вот тогда пиши пропало – от них не отбиться. – Скворец, договорив, взял свой стакан и, словно ставя точку, выпил.

Я, понимая, о чём говорил Татарин, был совершенно согласен со Скворцом. Ничего нельзя сделать только при наезде ментов. Остальное можно как-то решить!

Баня была на удивление хороша. Петя с Олегом накалили печь до красного и если бы даже просто в палатке, жарко было бы всё равно. Мы трое решили париться, Макар с Вакулой – греться. Хозяева открыли полынью, которая по размеру была действительно купелью и ждали начала самой процедуры около неё. Первым решился Брат Витька и, сверкая задом, побежал к берегу. За молодым сразу Скворец, за ним я. Когда мы подбежали к майне, Витька уже вылезал из воды с вылупленными до отказа глазами и с разинутым в диком крике ртом. С жару мне показалось всё не таким уж страшным, но, увидев, как изменилось лицо Скворца, прыгнувшего в майну, засомневался. Скворец не так громко орал, но матерился отчаянно, пролетев мимо меня обратно в баню, забыв у проруби сланцы. Я уже не хотел лезть в воду и только нежелание потерять лицо перед наблюдавшими заставило сделать этот шаг.

Тело словно ошпарило холодом и, не дав себе секунду на адаптацию, буквально забыв, в отличие от Витьки, как кричать, ещё через секунду был уже на полке, влив свой голос в дикий драйвовый смех!

Когда мы более-менее успокоились и уже вполголоса делились впечатлениями, с нижней ступеньки встал Вакула и, потирая исколотую тушью грудь, оценил наш подвиг.

– Ну вы даёте, пацаны! Я до раз досчитать не успел, а вы уже моржами стали?!

Тяжёлая, сбитая из покупных досок, дверь открылась от нашего хохота.

* * *

Эта зима проходила незаметно. В деревне браконьеров, свободных рыбаков собралось достаточно много. Между собой старались не воевать: места хватало всем, именно тогда, когда каждая бригада знает, где у кого ставки. В какой-то мере в этом даже был свой плюс, позволяющий всем знать – где я, а мне – где все. Допустим стоят мои ставки под Коровьим, туда другой не лезет! И если вдруг кто увидел на моём месте народ, звонок или смс – кто? Если не я, не просто удочники, значит рыбники, палево – всем сидеть!

Рыбники выезжали довольно часто, но, даже если выкруживали, находили ставки, они сначала стояли около майны, ждали. Хозяин мог по-скорому подъехать и договориться за определённые деньги на «скащуху». То есть нате деньги, нате протокол на обязательно здравствующего человека – и до свидания. Какое-то время эта бригада будет объезжать твои ставки. Главное, чтобы с рыбниками не было ментов – тогда всё совсем плохо. Проезжает хозяин сетей мимо своих ставок, смотрит, как его дели рвут, и ничего не сделаешь – рыбники под усилением.

Главный же, Скотник Илья Иванович, вообще ездил один. Этот был настолько матёр, что нюхом чуял подо льдом сети. И если к нему, остановившемуся на майне, в течение какого-то времени не подъезжал хозяин ставки, не всучивал оговорённую по этому сезону сумму, то ещё через час подъезжала бригада с корочками, и всё просто выдирала.

Илья Иванович всегда и всем улыбался, обязательно здоровался за руку и расспрашивал о жизни. Как рачительный хозяин, знал в лицо и по имени почти всех основных, работающих хотя бы год, рыбаков. А таких вообще на его угодьях промышляли десятки. И какое-то время, а может и сейчас так, государственная собственность – читай народная, была фактически собственностью одного человека!

С середины января и до начала апреля на рыбалке мёртвый сезон. Рыба, задавленная льдом, испытывая серьёзный дефицит кислорода, больше стоит в ямах – буквально в летаргическом сне. Понятно, разговор о водоёмах со стоячей водой, о водохранилищах. Конечно, в них есть территория, по которой проходит русло основной реки, где вода более-менее насыщена кислородом. Зимой на этом, незначительном по площади участке, концентрируются основные рыбацкие бригады. Значит, они, если работают долго, обычно являются негласными хозяевами определённой площади воды, со всеми исходящими из этого плюсами и минусами. Опять же, почти для всех это не секрет, тем более для рыбнадзоров. И, как я со временем понял, именно для рыбнадзора важен такой порядок, чтобы конкретно знать и контролировать: где, когда и сколько инспектора получат денег. Поэтому очень часто именно они охраняли браконьерские участки от посягательств других браконьеров или даже инспекции. Показательные же, особенно в новое время, на камеру, рейды проходили по заранее оговорённым, пустым или отработанным (так бывает, рыба тут кончилась) территориям.

На более дальних участках, куда редко забирались большие «шишки» с проверками, именно инспекторы сколачивали браконьерские бригады. Перестройка посекла всех – и в деревнях, по берегу водохранилища, «голодали» до любой работы много совсем не старых мужиков. Их просто нанимали, давали сети, которые вчера конфисковали у других браконьеров, показывали место и крышевали, понятно, заранее зная всех и всё вокруг.

У рыбинспекции точно так же, как и милиции (скоро «полиции», что сути не меняло), и чиновников, и прочих мало-мальских начальников всех веток власти, лохматая рука моет руку холёную.

Мы сильно на фарватер не лезли: свои ставки проверяли по два раза в неделю, именно чтобы контролировать высоту воды да избежать гниения всё же попавшей в сети немногочисленной рыбы.

* * *

Свободными зимними вечерами иногда собирались, играли в местной школе в волейбол, где команда проигравшая мыла пол.

Вообще, я прижился у себя на работе, полюбил ставшую родной сторожку: чувствовал себя в ней уютно и спокойно. Порой казалось, что порядок и чистоту она организовывала себе сама, не привлекая к этому меня. Хотя, скорее всего, здесь было так немного свободного, лишнего, пространства, так рекламируемого сейчас, что я, не замечая, расставлял и раскладывал всё по местам, сам не допуская бардака…

Иногда привозил в гости девушек, пытаясь разбудить в себе к очередной какое-нибудь, кроме физического, влечение. После нескольких таких попыток понял, что ищу в них любую, хоть мизерную схожесть с Ладой и, не находя, прекращал вообще любые отношения.

…Лада позвонила неожиданно, в феврале, когда я вторые сутки сидел в сторожке безвылазно, пережидая сильную метель, засыпавшую мой домик уже по окна. По телефону мне звонили ещё очень редко, и это было событие. Нажав вызов и услышав её голос, чуть не заорал, встав столбом возле печки, боясь, что связь прервётся.

– Добрый вечер, родной!..

Голос её был близок, словно из кухни, я даже заглянул туда, а «родной», которое я помнил дыханием её губ, просто пробило сердце, заставив его запрыгать в груди.

– Добрый, добрый Лада. Как вы там живёте, как дочка?

– Дочка хорошо… и живём тоже хорошо… растём.

Мне показалась в её голосе грусть, но, может быть, она просто говорила тихо – у неё же муж! Это – «муж» – пресекло оптимизм, ведь теперь я обязан спросить и о нём… превращаясь в друга семьи?! Нет, нет, только не это, я не друг, я гораздо больше, – желание объяснить свои чувства именно сейчас, в эту секунду, когда я их переживал так искренне, захлестнуло, мешая в голове мысли и слова…

– Лада, я очень рад, что так получилось, нет, то, что ты родила… Я очень сильно скучаю по тебе… то есть по вам… люблю!

Выпалив это, с надеждой прислушивался, прижимая телефон к горящему уху.

– И мы тебя, родной… взаимно.

Её голос пропал, а я долго ещё стоял, улыбаясь чёрной пластмассовой коробочке в руке!

* * *

Что случилось в этом году, было непонятно, но обычного весеннего сброса воды не происходило. Прошлые годы в марте уже обозначались увалы из-за постепенного обмеления и к началу апреля становились видны все отмели и скрытые летней водой русла рек. Понятно, что рыба, выжимаемая с отмелей, в действительности с холмов, опускающимся льдом, собиралась в низинах, то есть летних глубинах! Более опытные рыбаки ставят сети здесь ещё осенью, тщательно промеряя места ставок. Молодым и нетерпеливым гораздо проще это делать весной, по месту, ещё по глубокому, но уже не плотному льду.

В этом году уровень не опускался, и сошедший весной снег обнажил ровные бело-голубые поля с крепким льдом, не прослабленным уходом воды.

И вот парадокс: водохранилище полное – рыбы мало! Мужики, изголодавшиеся зимой, не получая сейчас ожидаемого результата, ругались, передвигаясь по ставкам, безрезультатно булькая не работающие вдруг сети.

Решение неожиданно предложил работающий пока с нами Брат Витька. В этот раз мы, снова не поднявшие рыбы, заехали со льда прямо на чистый от снега остров проверить базу и заодно попить чаю. Венька, наскучавшийся по свободе, быстро организовал костёр и, набрав из ручейков, сбегающих с берега, воды, «колдовал» по этому поводу.

В это можно не верить, но человек, не пивший чая из лесной воды, сваренного на костре, вкуса его не знает! И не важно, запарил ты его заваркой, купленной в магазине, или нащипанным тут же тёмно-зелёным, вчера вытаявшим из-под снега брусничником. Вкус того и другого непередаваем и после первого уже раза – незабываем!

– Смотри, Кирилл, рыбы в сетях мало-мало?! Но ведь глянь, что творится по морю, а? Сотни машин, тысячи людей… Я вчера с утра думал, острова новые – а это рыбаки. И заметь, они именно в местах, где рыба, и не просто, а косяками! Ведь вся эта масса неудержимо передвигается по льду, иногда за день на километры! Что мы булькаем сети там, где пока нет фарта, давай будем влазить туда, где есть!

Мне было интересно, что ему был важен конечный результат нашей работы, а значит, трудности и риск сейчас не пугали. Решили мы вот что.

Завтра с утра, взяв набранные дели, прогоны, самую короткую, а значит, незаметную проволоку и упрятав всё в нарты, выдвигаемся на рыбалку словно удочники. Целый день рыбачим «по-фрайерски», но набуривая положенные дорожки будущих ставок. В суете, где десятки людей, торопясь вырвать «своего» судака, бурят сотни лунок, сделать это будет не так трудно и малозаметно для сторонних глаз.

Вечером, когда толпа, состоящая на 99 % из городских, разойдётся, мы по-скорому затянем в приготовленные таким образом прогоны дели.

Рыба, обычно прекращая клевать вечером, ещё продолжительное время кружит в определённом месте, иногда совсем останавливая ход косяка, по какой-то природной причине сбиваясь по кругу в огромные рыбные тучи. Если мы попадём в такую тучу или хотя бы рядом, рыбы нам возить не перевозить!

С рассветом поехали по стылой, обнажённой от снега дороге прямо на «Буране». Вечером, когда под солнцем оттаивали чёрные улицы, прилипающие к земле нарты до дачи не протащишь, на этот случай приготовили в ограде «макаран». По плану, мешки с рыбой будем довозить по льду под берег, потом по деревне на нём. Было очень удобно, что Брат Витька знал эту технику как свои пять пальцев, и теперь за неё отвечал.

На льду вовсю происходило движение, но определённого скопления ещё видно не было. Те, кто вчера были на рыбалке, направлялись уже на знакомое место, предполагая, что именно оттуда и сегодня начнёт клевать.

Из деревни тоже двигалось много всяких механических приспособлений, позволяющих скорее добраться до места рыбалки. Кто-то ехал на мотоцикле с люлькой. Многие добирались на велосипедах, благо голый лёд, ставший от дневного тепла пористым и нескользким, совершенно спокойно это позволял. Не имеющие ни мото-, ни велотехники, упорно шли пешком, волоча за собой лёгкие санки с привязанным буром.

По дороге мы догнали одного такого и подвезли его до острова, разделяющего пойму с фарватером, что было удобно для наблюдения за участками, где начинают сбиваться люди, а, следовательно, клюёт.

Мужик, звали его дядя Коля, был нетерпелив, как все, кто в «первый раз», твёрдо верил в свою сегодняшнюю удачу и не боялся ходить.

– Мне кровь из носа нужно сегодня поймать, хоть как. Бешеные деньги за ледоруб заплатил, даже на сапоги болотные баба денег не дала. Но это ладно, а вот если бур не оправдаю, да удочку ещё, то кранты – до пенсии поминать будет.

– Ты не торопись, дядь Коль, сейчас чайку попьём, увидим, где судак шевельнётся, и довезём тебя. К тому же туманчик вон идёт, можешь заплутать. И самое главное, в бардачке коньячка бутылочка, как ты?

Съедаемый желанием выпить мужик сглотнул слюну, но твёрдо отказался.

– Нет, парни, спасибо. Я вот отойду немного да начну потихоньку буриться, глядишь попаду где по голове судаку.

Он, больше не медля, спустился на лёд и, словно мячик, быстро засеменил в сторону фарватера. Буквально через пять минут его фигура исчезла в надвигающемся с холодного льда в сторону прогретого берега тумане. Иногда такой туман закрывал море на несколько часов, полностью пряча всё и всех, на свой грех, вышедших на лёд. Если же, на счастье, начинался ветер, молочный занавес сдувало довольно быстро, не дав людям, потерявшимся в нём, сильно испугаться. Сегодня было тихо.

– Вот обидно. – Венька озвучил наши мысли. – Если ветерок не задует, просидим тут до обеда.

– А что тебе? Жратва есть, по двести грамм на нос есть – отдыхай у огня, радуйся, что не выскочили на лёд. Как оказалось, Брат Витька был прав.

Только мы разложили у костра завтрак и открыли бутылку, как со стороны деревни, ровно откуда мы сюда заехали час назад, к костру подскочил ушедший на фарватер дядя Коля. Он ошарашенно остановился, узнав нас и поняв, что мы тоже растеряны его появлением, брякнул: «Привет, парни. Как вы?!»

Не рассмеяться было трудно и, словно подыгрывая ему, мы молчали.

Ответить смог Брат Витька:

– Да ничё… Из дома рано выдвинулись, решили вот позавтракать. – Он, налив в рюмку коньяк, протянул мужику.

Дядя Коля молча выпил, поднял с газетки кусочек сала, кинул его в рот и, оглядев заляпанный кусками бледно-белого тумана остров, спросил:

– Из деревни откуда?

Я, еле сдерживая дикое желание захохотать, показал на след, приведший нас на остров.

– Оттуда.

– Значит, фарватер там. – Горе-рыбак показал рукой в другую сторону.

– Да, скорее всего, там.

Дядя Коля немного расстегнул куртку, поддёрнул сани, поправил выбившиеся из коротких, с широкими голенищами сапог портянки: «Пойду. Думаю, зря влево забирал – чуть сбился. Чичас правильно сориентируюсь…» – И он, словно растворившись, нырнул в туман. Через секунды стало слышно стук санных полозьев по льду и короткое шарканье сапог.

Держаться мы больше не могли и смеялись до слёз, повторяя друг другу его слова.

Успокоившись, выпили по рюмке (Венька не стал) и, закусив, собрались уже повторить, как вдруг… Из-под берега, по знакомой уже ему дороге снова выскочил наш односельчанин. Теперь в его глазах был уже испуг, но граничащий с совершенным непониманием происходящего.

– Чёрт побери, опять вы?! Неужто мало вправо загибал – опять лоханулся!

Витька, словно ждал его появления, с бутылкой в руке, не думая, налил ему рюмку.

– Ещё одну, дядя Коля, да, может, закури, дай хоть лёгким отдышаться. Наша рыба-то никуда не денется, чё поди бежать?

На мужика было больно смотреть. Больше не разговаривая и не глядя на нас, он выпил, подвинув санки к костру, сел и, теперь сняв сапоги, перекрутил портянки. Отломил кусочек хлеба, положил на него сало, вздохнул:

– Ну, налей ещё Виктор, чтобы хоть маленько хмель почувствовать. Теперь-то точно не вернусь. Коньяк, правда, вообще дрянь и дорого вдобавок. По мне, самогона бы стакан – можно немного охмелеть. А это – тьфу… Сластит на языке жжёным сахаром – бабское питьё.

Витька, понимая его, налил теперь полстакана.

– На вот сразу, дядь Коля, на два прихода. Вдруг теперь промажешь, шире круг возьмёшь. И сигареток на со спичками. До солнца не загрустишь, поди, пока туман пройдёт. А там встретимся, у нас ещё бутылочка есть!..

Часа через полтора, когда туман, прогретый солнцем, вдруг исчез как не бывало, мы увидели дядю Колю в двухстах метрах от берега, дремлющего, сидя на санках, и определили его вместе с ними к себе в нарты.

Вдалеке собиралась в кучу толпа рыбаков. Судак зашевелился.

* * *

Теперь нам, вставшим в километре от острова, был виден масштаб предстоящего действа. Водохранилище напоминало город в час пик, в том смысле, что на льду, только на видимом расстоянии, находилось полторы-две сотни машин. И не просто старые, которые если что, можно списать в непредсказуемые убытки, а вполне хорошие, как отечественные, так и, пока редкие, а значит, наверняка более дорогие, импортные.

Пока техника носилась бесцельно, пролетая между не сформированными ещё кучками рыбаков на немыслимо серьёзной скорости, мы остановились осмотреться. Подобранный и дремавший уютно какое-то время дядя Коля вылез из нарт и растерянно смотрел на происходящее.

– В детстве меня дед прутом драл, если пукну громко на рыбалке, а тут, гляди чё творится. Неужели найдётся дура, которая в таком бардаке клевать будет?

– Погоди, дядь Коль, увидишь сейчас, чем отличается доисторическая и современная рыбалка – и по сути, и по масти, и по принципу!

Брат Витька долго просматривал гудящий горизонт через взятый напрокат у Латка бинокль, и наконец, насторожившись, скомандовал:

– Ключ на старт. Прём вдоль увала, километра три. Там зашевелились в сторону Лебединки, но надо метров на пятьсот по ходу встать. Наверняка косяк оттуда на мель пойдёт, мы должны опередить. – Парни заскочили в нарты, дядя Коля сидел уже там, предвидя старт.

Движение увидели не мы одни, но, в отличие от многих, я не поехал именно туда, где судак уже клевал.

Косяк, а это скорее было именно так, сбивается в кучу неожиданно, со всех сторон, словно по какому-то понятному рыбе сигналу. Приходя в возбуждение, хищник постепенно расклёвывается, начинает движение уже основной кучей прямо, но в неопределённую сторону. То есть может пойти вдоль увала, по предполагаемой мели, может загнуть далёкую дугу по глубине. Но обязательно закрутит круг от берега до течения по стоячей воде, пройдёт какое-то расстояние и снова плавно завернёт к мели. Таких огромных колец, или квадратов, сделает за день два-три, иногда пересекая даже пройденную раньше границу, не переставая хватать почти всё железо, что ему предлагают рыбаки. В любой момент рыба может прекратить брать приманку, но с направления не собьётся. Через какое-то время снова начинает жор, возобновляя ход косяка.

Мы угадали. Стоило, остановившись, быстро пробурить лунки, поклёвки стали происходить с завидной периодичностью. Судак шёл крупный, часто с трудом проходящий в стодвадцатую стандартную судачью лунку. Мы выхватили уже по нескольку рыбин, сразу затаривая их в мешки, а дядя Коля не мог даже проковырять лунку. Оказалось, раскрытым его новый бур был выше самого рыбака, что сразу вызвало определённые трудности… Он скакал вокруг бура, сбросив с головы шапку, запаленно дыша и матерясь, вспоминая поочерёдно всех, кто не желал ему удачи изначально. Сердобольный Брат Витька ловко добурил его лунку и серьёзно наставлял неопытного рыбака.

– Материться перестань, дядь Коль… Это ты жену чем больше материшь, тем она добрей – тут не так. И когда начнёшь судаков хапать, не считай, такая примета есть… начнёшь считать – конец фарту…

Витька, чтобы ускорить начало рыбалки, раскрутил крапивный мешок, взятый, несомненно, под улов, и достал завёрнутую в полиэтилен удочку. Мы, продолжая часто отвлекаться на поклёвки, искренне смеялись происходящему. Витька критиковал блесну.

– Ты что же это, дядь Коль, пожалел, что ли, ложку нормальную? Почему у тебя блесна из простой железной… негодно. Хочешь стать профи, нужно латунную, а может, даже мельхиоровую, вон как у Веньки… Глянь, он шпарит одного за одним. – Витька наконец настроил новоиспечённому рыбаку глубину и пошёл к своей лунке. После второго подъёма дядя Коля заорал не дошедшему до места Витьке.

– Ой, Витя, помоги, ударило, поднять не могу, что бревном давит…

Витька, плюнув, побежал обратно

– Ты давай, учись сам, а то придётся у тебя половину забирать за услуги!

Поклёвка была действительно серьёзная и, промучившись несколько минут, с использованием предварительно сделанного Венькой багорка, Витька вытащил зацепленного дядей Колей на «дешёвую ложку» огромного, килограмма на четыре, судака! Бросив рыбину к ногам совсем обалдевшего «новоиспечённого» рыбака, Витька побежал обратно, рассуждая нарочито громко, чтобы слышал счастливец: «Везёт кому не надо! Точно же видно, что пока с тобой возился, этот гад мимо моей лежащей блесны проплыл. – Он, начав плавно сакать, продолжал: – А твоего вон Венька дёрнул, будем по окончании клёва менять наших на твоих!

В этот момент Венька достал из лунки небольшого, граммов на семьсот, судачка.

Дядя Коля сидел на корточках около здоровой рыбы и, не зная, кому верить, улыбаясь, выкручивал из зажатой огромной пасти пробивший челюсть тройник. Народ вокруг не переставая выдёргивал судаков, попутно громко смеясь.

Наконец до нас дошёл основной косяк. Поклёвки стали постоянными, прерывающимися только отсутствием на дне блесны. Рыбаки уже не разговаривали, матерно вскрикивая лишь во время схода добычи либо громко спрашивая багор, когда нестандартный судак застревал в узкой лунке. Вокруг стоял непрерывный, поглощающий шум бегущих людей, гремящих снегоходов, работающих машин. Шипение вгрызающихся в лёд буров, шорканье тысяч ног в одном темпе непрерывного движения, взмахи рук и несмолкаемый гул криков, в основе своей содержащих маты, и за радость, и за неудачу…

Мы знали специфику такой «охоты», и поэтому леска, которая должна выдержать серьёзные и частые поклёвки, была гораздо крепче, чем нужно для спокойной рыбалки. Да и сами удочки были выстроганы вчера из небольших досок, с простыми ушами вместо механических барабанов для смотки лески. То же самое и с блеснами, представляющими собой серьёзные толстостенные блестящие железки с очень мощными якорьками. Судак в момент подобного состояния хватает всё, что блестит и движется, почти независимо от размера. И направление хода косяка было угадано! Мы не влезли в прореженную, разбитую рыбаками струю рыбы, когда половина особей выловлена, а встали чётко над заново собравшимся косяком. И пока на подходе ещё поклёвывало, но рыбаки теперь ждали поклёвок дальше, мы стали ловить рыбу из снова сбитого косяка без секундного перерыва, на первом-втором движении руки.

В общем, когда под нами прошёл косяк, а вокруг и между нами человек триста народу, Брат Витька поймал тридцать судаков, аккуратный Веня двадцать пять, я же сорок одну голову, но только потому, что не отвлекался совсем, бросая добычу сразу в нарты.

Напуганный невиданным ранее действом, дядя Коля так и просидел бы над одним добытым трофеем, но Брат Витька вырвал из пасти выловленного им судака якорёк, бросив снасть обратно в лунку. Два раза махнув рукой, мужик поймал ещё рыбину, но, сам вытянув её из лунки, умудрился серьёзно наглухо запутать леску, чем совсем прекратил свою рыбалку…

Ещё через двадцать минут толпа прошла совсем, оставив за собой тысячи залитых кровью лунок. В принципе до нас, не погнавшихся за толпой, вообще никому дела не было: совершенно спокойно можно было запускать прогоны и ставить сети. Рыбу, не задерживаясь, разложили в мешки с удобным для транспортировки весом и, решая, что будем делать дальше, сели перекусить. Дядя Коля, не смотря на нас, мотал запутанную леску, как бы показывая, что изо всех сил старается спасти ситуацию. Долго не пытая, позвали к столу, и он, засунув трофеи в мешок, потихоньку шёл, с гордостью оглядываясь на санки с уловом.

– Давай, дядь Коль, отметим твои крестины на звание рыбака, почётное, скажу тебе звание, достойное. Во времена коммунистов при рыбацких союзах за первый трофей значок, а скорее даже медальку блескучую давали, в форме рыбки. Сейчас, конечно, вместе с коммунистами и общества рыбацкие пропали, и медальки… но рюмочку выпей в посвящение!

Благодарный новопринятый выпил, не морщась закусил и, ещё раз посмотрев на санки с добычей, ответил: «Спасибо, мужики! Такого кайфа лет двадцать уже не испытывал, как к бабе привык. Я теперь думаю, на рыбалку чаще буду ходить, теперь меня никто не удержит!»

За перекусом мы решили: Брат Витька отвезёт рыбу и дядю Колю до острова, где улов в снег под берег закопает, а того направит на деревню. За два часа рыбак дойдёт до берега и ещё дома со скотом успеет управиться. Мы же с Венькой протянем прогоны для сетей и, не привлекая внимания, пробьём майны. По возвращении Витька́ по-скорому затягиваем сети и, чтобы не колеть на льду, снова вернёмся на остров. У костра всё одно ночевать сподручнее! Сети вытягиваем часа в четыре утра и сразу на берег, где уже по обстоятельствам. При хорошем раскладе завтра всё повторим, только днём покемарим на стоянке! На том и порешили.

Действительно, пока Брат Витька гонял до острова, мы протянули два прогона по сто метров и простучали неширокие майны. Затянуть, предварительно аккуратно набранные в ванны дели, вообще не представляло труда. Что мы и сделали буквально за час. В наступивших мутных сумерках заморо́зки вообще не стали прятать и, привязав к ним длинные ветки, просто положили на майны. Набитая бураном по мягкому дневному льду дорога была хорошо видна при свете фары, и промазать ночью мы не боялись. В принципе можно было уйти на мою стоянку, но расстояние до неё было в разы больше. Решили, что, если всё будет хорошо, остановиться на базе завтра, сегодня же как получится. Не привыкать…

Мы не ошиблись: с рыбой было не то что хорошо, а очень хорошо. С двухсот метров сняли полные нарты, а в мешки перекладывали добычу уже на острове. Дело в том, что переехать с гружёными нартами через остров было невозможно, а объезжать оттаявшую от снега и льда косу требовало времени и бензина. Перескочив на пустом «Буране» остров, мы за пятнадцать минут перетаскали мешки и, загрузившись, двинулись домой.

Буквально на следующий день было понятно, что похожую рыбалку практиковали не мы одни, но подъезжать и расспрашивать, а значит, явно всё знать, было не принято.

Такая охота продолжалась неделю. Вскоре стало ясно, что лёд, открытый солнцу и особенно ветру, потерял и толщину, и крепость. А когда за один день провалилось сразу три машины, лишь одну из которых сумели спасти, на следующий их уже не было. Только понятно, что рыбалку это не остановило, а огромная армия заражённых этой болезнью из мобильных превратилась в не меньшую по количеству, но более медленную армию рыбаков пеших. Вода наконец начала уходить, конкретно обозначая увалы и русла, и мы, стараясь придерживаться ориентиров, начали полосами набуривать дороги под установку сетей. Тридцатого апреля законсервировали «Буран» и вышли на лёд на «макарашке». В этом году из-за позднего сброса воды лёд в руслах и на глуби был долго крепкий и достаточно плотный. Но по мелям, где земля, прогреваясь солнцем, топила его, словно на печке, лёд стаял быстро, очень затрудняя работу. Приходилось минимум дважды перевозить мешки на самих «макарашках» до льда, где опять перекладывать на санки. Возить же только на «макарашках» очень невыгодно из-за гораздо меньшей вместимости по сравнению с санями.

Ещё было удобно что поздней весной инспекция работает только по берегу, это более-менее позволяет чувствовать себя свободно, хотя и сильно рискуя.

Несколько раз помогал Татарину довозить рыбу от сетей до острова, хотя основные уловы они сделали ещё по льду, упорно таская добычу до базы на санях, впрягаясь в них конями. С февраля, по его словам, к нему дважды наезжала инспекция.

– По пять миллионов за каждый приезд отдал шакалам, при условии, что шарить по стоянке не будут. Теперь не знаю, что и делать, но войну ещё и с ними не вытяну. Наверное, по-крупному пришло время завязывать, начну по мелочи щипать, как первогодок. Да много ли мне нужно теперь, одному?..

Татарин всё же очень много пил, и теперь это стало заметно, именно из-за потери им уверенности. Хотя свою упёртость, жестокость и жёсткость он сохранил. Сплетая это ещё с хитростью, чертами, свойственными человеку, постоянно ходящему по краю.

Олег и новый напарник, даже пьяные, теперь больше молчали, и было видно, что именно запрет «хозяина и папы» заставляет их так себя вести. И только Мрак, независимый и бесконтрольный, жил именно так, как считал нужным, иногда снисходительно позволяя себя гладить.

Вода стояла в уровне, но другая напасть – жара. Первого мая температура доходила до десяти – пятнадцати градусов. Чёрный берег, чёрные весенние острова буквально за одну ночь позеленели ярко, будто природа просто перевернула страницу с зимы на весну. Пейзаж, открывшийся от деревни, был фантастичен: зелёный ковёр до берега, дальше белый, пенопластом лежащий по всему морю лёд, мерцающий испарением на солнце, как серебром, потом, будто выползающие из-подо льда зазеленевшие тёмные увалы и над ними яркими кляксами рваные группы островов!

Народ, истосковавшийся по теплу, кучками выходил на берег, рассуждая и восхищаясь красотой.

Нам было не до того, и передых, организованный природой, мы заполняли делами, в основе которых лежали заботы о предстоящем летнем сезоне… Хотя для нас весенняя рыбалка не закончилась, а для многих только начиналась. До лодок, вытащенных ещё по льду к предполагаемой границе воды, появились тропинки, в самих лодках все приспособления для установки сетей, а то и сами сети, набранные в ванны. Очевидно, никто из рыбаков не боялся, что рыбнадзор, даже если увидит, заберёт орудие браконьерства, то есть сети! Начальнику нужен именно факт для отчёта и рыба для дополнительного заработка. Сам господин Скотник потихоньку проехал вдоль берега, пересчитал готовые к работе лодки и, хлопнув в ладоши, прокомментировал:

– Ай, молодцы парни, ай, молодцы! Оно ведь и вам надо, и нам надо… Без труда не вынуть рыбку из пруда?! То-то же!

Лёд, по которому уже нельзя ходить, и из-за которого ещё нельзя рыбачить, будет стоять или до первого сильного шторма, или пока не растает под горячим солнцем. Ветер разгонит и разобьёт шугу за один день, солнце, при тихой погоде – три-четыре дня. Ждём.

* * *

В лагерь приехало начальство, и тот же дёрганый из отдела кадров, рассевшись хозяином за столом, доносил до меня.

– Денег в институте нет. Вообще, что будет с лагерем, неизвестно. – Он посмотрел на меня отстранённо, явно что-то придумывая. – Так вот, неизвестно… Но охранять нужно. Предлагаю за то, что зиму отстоял тут, забирай «Буран», вместе с причиндалами. И оставайся пока, в смысле, живи тут, музыку включай, с собакой разговаривай. Без присмотра нельзя, сам понимаешь. А лагерь мы на продажу выставили, если повезёт, глядишь, кто выкупит… Там уже сам смотри, как быть. Я всегда на связи…

По новому, устному, договору я оставался в лагере хозяином на вольных хлебах. Главное, чтобы не были разграблены и разгромлены корпуса.

Дёрганый оставил мне свой телефон, но уехал уже на непривычно красивой иномарке, весело просигналив на прощание.

Недолго думая, вызвонил Брата Витьку, который моментально приехал на любимой старушке «Волге» с самодельным прицепом. В прицеп загрузили снегоход вместе с нартами, в которые я стаскал всё, что подходило под обозначение «причиндалы».

Витька за помощь выпросил новую охотничью палатку, найденную в гараже, котелок с треногой и плотницкий, в масле, топор.

– Вот видал, сам Бог велел мне отделяться от тебя. Дом считай есть, кухонные принадлежности тоже и дрова чем ломать! Осталась совсем мелочь – лодчонку какую. Но это решу!

Мне было жалко с ним расходиться, но, как раньше Валерка, я понимал, что быть помощником ему мало, а работать вполовину невыгодно мне!

Разгрузив снегоход у отца и законсервировав его в пустом после быка сарае, пошёл на дачу. Венька встретил меня снова почти в слезах и в каком-то незнакомом мне настроении. Он неоправданно суетливо метался по ограде, говорил протяжно и нудно, постоянно вытирая покрывающиеся по́том верхнюю губу и лоб. Чтобы успокоить его, заварил чай. Взяв горячую кружку, парень сел на пень посредине ограды и, остужая напиток, дул периодично, но куда придётся.

– Он же мне говорил, приезжай весной, говорил! Вот вчера и поехал. Автобус-то ходит как придётся, надёжи нет, я с Генкой попутно, за маленько денег… Сначала сразу туда, в редакцию журнала – его нету. Мужик какой-то в тех комнатах, книги разбросаны, бумаги всякой, ящики ломаные – капец. Где главный, не ведает и морду от меня воротит. Я сел в коридорчике, жду. Долго жду, в туалет захотел, куда идти, не знаю. Пришлось на улицу бежать, за гаражи. Ворочаюсь, в комнатах разговор слышу, ну думаю, слава Богу. – Венька закрыл глаза, пальцем потрогал в кружке чай и стал пить его как воду.

Я видел, что с ним что-то происходит, но совершенно не понимал что. Парень вытер пот и продолжал.

– Стучусь и захожу. Сидит этот Подберёзовиков, рожа красная, курит и мне: «Что надо?» Я так и так, помните ли, что говорили, вот пришёл. А он как заорёт! – Венька, снова проверив чай, допивает, закинув голову и уже со слезами в голосе. – Кто ты такой, дурак? Кто сказал, что ты стихи пишешь? Ты слова разные в тетрадку пишешь, да. Но это не стихи, а слова! Иди, говорит отсюда, мы переезжаем, нам некогда. А тетрадка твоя потерялась…

В ограду вошёл хмельной Макар. Он, услышав последние слова, переспросил Веньку, и тот ему повторил свой печальный рассказ. Макар словно с цепи сорвался.

– Вот же тварь гнилая, писатель-передвижник, «пи», и «до», и «р». И ещё всяко разно. Я завтра поеду ему уши откушу, да я… – И Макар долго и грязно говорил, как будет лишать этого «клоуна от культуры» здоровья, а, возможно, и девственности…

Потом он остановился и, увидев, что Венька плачет, налил ему кружку вина. Парень, на удивление не споря, выпил и буквально через несколько минут стал заваливаться на бок, опьянев совершенно.

Разгорячённый Макар ушёл, обещав прийти завтра и, узнав всё точно, ехать учить читать тех, кто, наверное, не умеет…

Я зашёл в дом и снова заметил какой-то необязательный, несвойственный Веньке беспорядок, будто ему поставлено условие уходить отсюда навсегда и не возвращаться… И только фотография юной Риты на старом хозяйском трюмо в глупой цветной рамочке с сердечками, с неправдоподобно красивой вымученной улыбкой… Только она, словно магазин в деревне, вокруг которого сконцентрирована жизнь, всё остальное потом…

Не стерпев, ткнул фото пальцем, рамка перевернулась, и я увидел спрятанные за ней два пакета. В одном лежало обручальное кольцо, в другом немного, треть чайной ложки белого порошка, похожего на зубной. Я почему-то не сомневался, что это наркотик, «дурь», как называл её в разговоре Макар. Да чёрт с ним, ведь Макар или Вакула видели и испытывали в жизни такое, что не во всяком фильме про бандитов увидишь… Но Венька, Господи, Венька?!

Я совершенно растерялся, понимая, что это значит, но не совсем представлял, как это всё происходило, если происходило вообще? Возможно, кому передать нужно, а может, купил по случаю, он же у цыган был, точно! Он мне про цыган говорил!

Мне немного отлегло от души, хотя и мучил себя сомнениями: зачем купил, да и как хотел использовать? Я, даже если захочу попробовать, без подсказки не сумею…

Бросив пакетик с порошком на стол, из второго вытащил кольцо. И тут он денег не пожалел! Кольцо явно было не новым, но качественно протравлено и почищено. А по кругу красивыми фигурными буквами надпись: «В + Р = Л».

Положив кольцо обратно, я засунул порошок под половик и, накидав на пол курток, лёг спать, решив дождаться Венькиного рассказа.

Проснувшись от лёгкого шума, сразу увидел Веньку, стоящего у трюмо. В комнате довольно темно, но под светом луны было видно, что он держал перед собой портрет Риты и что-то шептал над ним, словно молился. Я встал, включил свет. Напарник не испугался, не удивился и вообще будто был уверен в том, что я всё знаю.

– Что же это, Веня, как же это так, а, друг?

Он сел к столу и, не выпуская карточку из рук, заговорил ровно и спокойно, не повышая голоса, но и не поднимая глаз.

– Мы с ней в то лето попробовали. Остались однажды на острове вдвоём и в первый раз всё делали, как муж с женой! Я от происходящего чуть с ума не сошёл, просто от того, что вижу, оргазм испытывал. А она целует меня и смеётся, а потом как ребёнка ласкает и снова целует, а потом тихо плачет мне на грудь и целует. Я сутки не спал до свидания, сети с Макаром протрясали, тут всю ночь это… вырубаюсь или сознание уже теряю?! Она, смеясь, на ладонь что-то сыпнула, понюхай, говорит, я и понюхал. Что было потом, точно не помню, но, если рай это так, я готов с чёртом дружить, чтобы иногда там гостить. – Он заплакал…

– Так Рита тоже на «коксе», вы вместе с ней?

– Нет, нет… Она мне, только для меня, у мужа немного брала. И очень, очень боится… сказала, что больше не возьмёт. В тот раз, ещё зимой, сам купил у цыгана, вместе с кольцом. Вдувался, чтобы она не видела, понемногу, с Нового года три раза да сегодня вот.

– Зачем сегодня-то, нет же её, перед кем силу мужицкую показывать, мне не интересно. Дебил!..

– В городе ей после журнала звонил… Она сказала, что не может за меня замуж, любит, но не может!

Всё встало на места… По крайней мере мне теперь было понятно многое, если не сказать – всё. Самое обидное, что нужно было спасать его от любви, но как, я не знал. Может потому, что сам спасался от любви, не попробовав за неё побороться?

– Венька, протерпи, пожалуйста, прошу… Вода откроется, на остров уйдём, там природа, жизнь, воля! Мне самому нужно много ещё сделать, понять, исправить. Тоже запутался… И стихи у тебя – это же не просто так, это нужно правильно думать, а ты можешь. Только потерпи, обломайся по-тихому.

Он наконец внимательно на меня посмотрел и серьёзно, так серьёзно, что у меня защемило в груди, ответил, будто поклялся.

– Стихов больше не будет, уже нет… Я с утра ими печь подтопил. А от Риты не отступлюсь! И мужа она не любит, я это чувствую. Через страх ничего в жизни быть не может, не должно, тем более любовь!

* * *

Днём к родительскому дому на малой скорости, чтобы не застрять в глубоких весенних колеях, подполз КамАЗ с огромной фурой. Я помогал отцу в огороде, только теперь развязывать кусты малины да обратно вешать на столбы снятый осенью забор. По мне – так можно бы и без лишних загородок, но батя опять подвёл под это придуманную самим теорию.

– Огород – это совсем не то, это другое, особенное! Вот в ограде, в сараях, я могу быть хоть кем – и столяр немного, и плотник обязательно, и скотник желательно, и даже дворник себе… И ничего, так одно за другое цепляется, то и то по очереди идёт. А в огороде я только и есть что огородник! Хозяин, отвечающий за всё, что происходит, растёт и зреет в этой земле, включая работы, этому предшествующие! – Он замолчал, увидев подползшую фуру.

Машина остановилась прямо напротив ограды, утробно гуднула, привлекая внимание, и заглохла. Из кабины выскочил и, улыбаясь, двинул навстречу Вадик, парень немного старше меня, с которым три года назад мы привезли из города лодку.

– Вот наконец и встретиться пришлось. – Он крепко пожал руку. – А то пообещал тогда как-нибудь заскочить, и всё дороги в эту сторону не было.

– Хорошо что заехал, рад. Конечно, с рыбалкой сегодня не получится, видишь, лёд ещё киснет, но остальное – и посидеть, и баня – организуем.

– Здорово, если получится. – Вадик огляделся, и заметив прилепленную к забору у соседей лавочку, пошёл в ту сторону. – Давай только дельце небольшое обрисую, мне даже не помощь, компаньонство нужно!

Он закурил и, вытянув ноги, с шумом выдохнул дым: «Красота тут у вас, братка, лепота! Дал бы Бог до пенсии дожить, да и саму пенсию, купил бы у вас домик и кайфовал. Просто благодать: с одной стороны лес, грибы, ягоды, с другой – море, рыба, отдых, что вообще ещё?!» – Вадик подогнул ноги и, сменив тон, продолжил:

– Я издалека приехал. За две тыщи ходил, с какой-то химией съедобной. Так вот, разгрузился, думаю, в туалет сбегаю перед дорогой, пошёл искать. То-сё минут двадцать, обратно тянусь, а меня грузят буквально тут же. И ничего не спрашивают, не говорят – прямо с палет, трое парней. Забили больше половины фуры, крепи, говорят, чтобы не побилось. Я молча залез, груз стянул – коробки цветные, выхожу, закрываю двери, словно по плану всё, замочек втыкаю защёлкнуть. Мужик подходит, здоровается, в фактуру мои номера вписывает, руку жмёт, привет девчонкам посылает и уходит. Я сажусь за руль, руки играют, еле ключ вставил – запустился, давление прокачал и поехал! Понимаешь? Поехал! За город вырулил, посты прошёл, в лесок с трассы свернул, открываю фургон, рву коробку… а там – вино! Не просто вино, а кагор Монастырский, полусладкий, молдавский! Ну, успокоился, изучил фактуру, двинул дальше. Это, оказывается, в другой город нужно было везти, в какой-то храм евангелистам, секта такая есть, я слышал. Вот и решил: ладно наши, православные, вернул бы, возможно. А этим не повезу, нечего тут свои замуты приживлять. В общем, есть семьдесят коробок сладкого бухла, давай куда-нибудь сгрузим да используем по назначению!

Вадик отстегнул игрушечный контрольный замочек и распахнул широкие, как хозяйские ворота, двери. Посреди свободного от коробок небольшого пространства фуры, на коленях, вернее даже на карачках, как большая собака, стоял бородатый мужик, а может, дед. Он зажмурился, мотая лохматой головой, и, уже точно как собака, заскакал к двери, выговаривая только: «Господи, прости».

Вадик оторопело отпрянул от машины и испуганно объяснил:

– Я про него-то забыл… Буквально как на дорогу вернулся, мужик идёт с тележкой. Объехал его, разглядел – бомж, думаю возьму, пусть попробует пойло, вдруг какая отрава? Самим-то чтобы не рисковать, если что.

Страдалец подскрёбся к выходу, не вставая развернулся задом, и соскользнув на землю, уже на ногах побежал в глубину ещё голых кустов…

– Честно, из головы выпало. Боялся, как бы не тормознул кто на дороге, про него и забыл. Видать, натерпелся бедолага, я же обещал его пятнадцать километров всего подвезти, а увёз почти на пятьсот…

Вернувшийся путешественник без всяких претензий, словно ничего не произошло, и даже, наоборот, будто извиняясь за суету, стал торопливо нам рассказывать, вылавливая ногтями из широкой бороды остатки пищи.

– Я вина сразу отпил с Божьей помощью, на тряпки сел, еду. Так-то хорошо, но бутылку не поставишь, упадёт, прольётся христова кровь. И пробочку не вонзишь обратно, ну и пью, когда секунда между рывками перепадает. Как допи́л, совсем пьяный сделался, не емши целый день вдобавок. Хорошо, сухари с собой есть – первая еда как приспичит! – Он, увидев что Вадик достаёт сигарету, не отвлекаясь взял себе и, тут же у него прикурив, продолжал: – Да лезть никуда не надо – хоть кругом и темень, но оне в кармане! Но сглотнул что нажевал, давай меня тошнить. Нет думаю, пока не приземлился – никакой пищи! Ладно, вроде успокоился, прижался к твёрди зыбкой через тряпку да задремал ненадолго. А уж очнулся, вот беда насталась!.. И где, не вспомню, и что кругом, не вижу, лишь движение чую, будто кругами меня несёт ниже, в яму адову, не иначе…

Старик сел на пенёк и уже не для нас, а словно себе в оправдание, договорил: «Я же в церкву в райцентр ходил, деды и бабки наши меня спровадили, свечки поставить кому. А Пучуевым да Чагиным службы заказать, Сорокоуст к Радонице, у них деды недавно почили. Да вообще с отцом Павлом о делах мирских и Божьих беседу составили. Там, у церквы, и почивал в келье общественной. Утром в обратную дорогу двинулся и уже дымы печей своей деревни чуял. Да только на грех соблазнился помощью незаслуженной, вот и пролетел в трубе чёрной мимо берега своего, не замеченный!»

По разговору о нём можно было подумать, что он паломник, путешествующий в Святую землю. Но старый так ловко курил, а в конце своей исповеди, не смутившись, попросил «немного душе в помощь», что стали понятны его земные притязания.

– Я, конечно, верю, но людского не отрицаю… Все пороки после в себе изживу, как пред вратами Божьими встану. Тем более время наступит неограниченное, будет возможность покаяться. – Вадик выдал заблудшему ещё бутылку, но теперь, посадив его в кабину, в пионерский лагерь поехали все вместе. Там заскладили вино в пустующий после «Бурана» гараж и, взяв с собой ящик, пошли в гости к Рынде, доверчиво за нами наблюдавшей…

Вино оказалось довольно хорошим, но чрезмерно сладким, именно церковным. Как бы там ни было, а выпив по два стакана под нарезанное крупными кусками сало, развязали языки.

– Это чудо какое-то, Киря, просто зуб на мясо даю. Ты в раю живёшь, только сам ещё этого не осознаёшь. Там, за оградой, – Вадик махнул в неопределённом направлении, – всё уже по-другому. Сломалась страна, вернее, позвоночник ей переломили. Она сейчас распластанная лежит – ни руки, ни ноги не работают, защититься нечем… И уже стали от этой коровы под названием «Русь», наживую куски отрывать, шкуру резать, молоко сосать. Да, главное, именно те, кто ни сном ни духом, никакой заботой в хозяйстве, где эту корову растили, замечен не был!..

Он вдруг замолчал и, поняв, что я не хочу об этом говорить, отпив из стакана, пояснил:

– Не буду вещать, но начинай остерегаться. Когда основную тушу порвут, а это уже скоро, по мелочам щипать начнут. И вот это всё. – Он снова с восхищением, но уже и с сожалением обвёл вокруг рукой. – Станет неудобно своим благополучием. Ведь придут сюда люди, не признающие закон, а значит, превозносящие хаос и наживу как смысл жизни.

Старый, которого, оказывается, звали Филипп Янович, за короткое время познакомившись с Рындой, снял собаку с цепи, и уже вдвоём они обошли весь лагерь. Немного пьяный, он от удовольствия и радости хлопал в ладоши, а собака, будто тренированная, прыгала «аппорт» весело взвизгивая. Издали паломник был похож на лешего, играющего со своим лесным верным слугой. Спать в дом он не пошёл, объяснив отказ неожиданно просто и честно.

– Дух с меня чижолый, поди. Сам-то я к своему придышался, уж и не замечаю. Ты веранду вон открой, там на тряпках за стеклом и продружу с ночью…

Утром он удивил нас неожиданным предложением, удобным, как оказалось, и мне, и Вадику.

– Я можно, Кирилл, тут у тебя послужу недельку? Ноги отдохнут, душу успокою, тело отмою. Да одёжа кое-где в негодность пришла, подлатать требуется. Еды мне шибко не нужно, крупы вон выдай да масла бутылочку, мы с собачкой кашу парить будем, с лесным духом вперемеж. Потом, вон там в ложку,́ снег ещё не вытаял, дак вокруг берёзки соком доиться начали – совсем это в радость. Недельку отдохну, пойду в обратный путь, к дому. Ты к тому времени появись – проводишь. Если кто спрашивать будет, оставь запись на листочке, как тебя найти, я ищущим растолкую…

Мне всё происхоящее было неожиданно на руку, поскольку подошло время лезть в воду. Не откладывая в долгий ящик, выдал новому охраннику ящик вина, показал доступ в пищеблок и, написав на куске коробки фломастером телефон, мы оставили его служить.

Вадик довёз меня до деревни и, не заезжая, крайней улицей, погнал в сторону трассы. Я, понимая, что нужно организовывать рыбалку заново, поспешил в деревню.

Вода стояла в одном уровне, но жаркое солнце делало своё дело: быстро прогревало мелководье, освобождая поверхность ото льда уже далеко от берега. По предательским следам, чётко видимым на глинисто-песочном дне, было понятно, что по крайней мере пешие, самые трудолюбивые браконьеры, уже испытали радость добычи. Эти ставят сети в солдатских химзащитных костюмах, до безобразия неудобных, но не пропускающих воду. Выставив сеть на колах вдоль берега, они всю ночь, с небольшими перерывами, бродят вдоль неё взад-вперёд, на месте выбирая попавшую рыбу. При хорошем раскладе и здоровье за ночь из одной сети можно взять килограммов пятьдесят хорошей, а, если всей подряд, гораздо больше, рыбы. Тут дело только в выносливости самого рыбака, которому целую ночь приходится бродить по пояс в воде, выбирая, а затем по колени в суглинке таская добычу. Ещё в плюсе меньшая опасность, ведь вся работа проходит в полной темноте и почти совершенной тишине.

От лодок же, приготовленных хоть сейчас в бой, следов до воды ещё не было. Ждём…

Заинтересованные в скорейшем начале работы, все как один были накалены: так или иначе несколько раз на дню встречались в кустах крайней к воде улицы. Какая-то сила, неподвластная здравому смыслу, заставляла по очереди смотреть в латковский бинокль на синий, уже полностью пропитанный водой лёд и высказывать своё мнение по этому поводу. Рассуждения каждого были похожи на слова предыдущего и различались лишь некоторыми, не всегда добрыми, эпитетами. Иногда просто от тоски по очереди бились об заклад, споря то на ветер, который задует с берега через час, то на шторм, но обязательно с юго-запада! Последний должен будет дуть несколько суток и разогнать не только лёд, но и рыбу, томящуюся в ожидании открытых нерестилищ. Причём все знали примерный прогноз на неделю, обещающий штиль. «Выигравшие» штиль, без сожаления пропивали калым вместе с проигравшими, на какое-то время успокаивались, но, трезвея, собирались и спорили вновь. Ещё был плюс в том, что заранее, конечно достаточно примерно, договаривались о местах рыбалки, чтобы как-то минимизировать заходы на ставки других. Такие ситуации, помимо возможной потери серьёзного метража сетей, были очень расточительны по времени. В эту весну образовались четыре бригады, хотя, возможно, кто-то не захотел светиться совсем. Такие рыбаки есть всегда – они прячутся и от рыбнадзора, и от таких же, как сами.

Прямо на ходу узнав, что было интересно, пошёл к родителям. Мне было много проще: наш дом стоял на набережной улице, и, помогая по хозяйству, я спокойно наблюдал за водой.

Ничего не предвещало каких-либо изменений, шуга стояла плотно, освободив только полосу вдоль берега шириной двадцать-тридцать метров. В очередной раз мимолётом подняв глаза, увидел лодку, малым ходом ползущую к берегу.

– Татарин, – озвучил мою догадку отец, – неужто опять что случилось?

Решив, что дойду до воды за то же время, что и он до берега, надев болотники, пошёл встречать.

Татарин был один, весь взлохмаченный, в кровяных соскобах по всему телу и настолько явно расстроен, что я подумал о совсем худшем.

– Перестрелялись, наверно, или передрались до убийства?

Рыбак соскочил в воду и стал затягивать лодку на берег, я молча взялся помогать.

– Шуга совсем расслоилась. Всю дорогу на малых прошёл, ни разу мотором не стукнулся. И туда, на нашу сторону потянуло, от своего берега еле отошёл, долго по спрессованному льду лодку тянул, не мог провалить до воды. Сегодня в ночь, наверное, ставить будете, вот увидишь. – Он ждал ответа, теперь разматывая фал на якоре.

– А ты чё драный такой, случаем, не пособачились на острове?

– Да нет, тут другое. Вчера, пока в лодку с берега стаскивали мотор да гостинцы, да причиндалы все – немного поругались. Я со злости Олегу в ухо завернул, тот расплакался и домой утопал. А этот Петя, – Татарин, ещё недавно его хваливший, скрипнул зубами и сплюнул словно горечь, – сначала молчал, потом выпили, на перекуре расчувствовался. Я уж в ночь не пошёл на деревню – мало ли что. Давай, говорю, на этом конце острова костёр запалим, до света перекантуемся, да в утро проводишь. Спирта полторашка, с запасом брали на троих, рыба жареная, ещё чего всякого. Он вроде нормально, радостный, а выпили – тоже в дыбы. Ну я, недолго думая, в зубы ему, потом поленом жжёным по шее, да так ногами потоптал. Короче, убежал он, а лёд-то у острова сжат, плотный. – Татарин замолчал и, сунув руку под мышку, вытащил большого, уже напившегося крови клеща.

Я, слушая внимательно, даже растерялся такому переходу, но, ничего не понимая, смотрел словно в театре. Рыбак достал из кормы пол-литровую банку и, бросив в неё клеща, сразу же снял куртку и рубаху.

– Киря, собери, что заметишь, я спереди сто пятого снял, а со спины-то глаз нету и руками не достаю!

Что я увидел, теперь просто испугало: у Татарина на лопатках, между и по позвоночнику висели клещи величиной с багрово-синие виноградины, каждую секунду готовые отвалить безобразно раздутые тела от худого дяди Володиного!

– Как их снимать, нужно как-то скручивать, чтобы зубы в коже не остались?

– Какой на хер крутить, рви так. Я полбанки надёргал, что теперь аккуратничать, рви – и в кучу!

Я, надев перчатку, стал отрывать насекомых торопливо, разрывая грязную Татарскую кожу до мяса, серьёзно боясь, что мужик останется без крови, и бросал их в уже почти полную банку.

От берега к нам шли люди, и, заметив их, Татарин попросил:

– Ты, про что я говорил, молчи, прошу. Потом тебе дорасскажу, когда ушей чужих не будет.

С подошедшими мужиками мы заставили Татарина раздеться догола, и все вместе сняли с него ещё десять штук, забившихся в самые потайные места!

Пришедший со всеми Латок желчно пугал измученного «терпилу».

– Ты буквой «Г» гнись и булки шибче раздвигай, это у них самое любимое место для приёма пищи! Если какому фартануло, тот, не побрезгуя, к тебе в кишку через этот самый проход залезет… А там уже, в тепле, будет жить до старости, сося твою дурную заспиртованную кровь! И выползать оттуда не захочет по причине возможности постоянно, не суетясь, ею похмеляться…

Крутящийся на брошенной под ноги куртке голый мужик упорно не хотел той буквой сгибаться, тем более раздвигать проход! Мы, прогнав развеселившегося Лёху, поливали оперированного остатками спирта из бутылки, на что он криком кричал от боли и обиды.

– Оставьте на глоток, мужики. Мне же больно до слёз, поимейте понятие, волки…

Татарина, выпившего почти полстакана немного разведённого спирта, мы проводили в город, как обычно, задобрив водилу рыбой.

В автобусе, задвинутый в самую глубь крайних сидений, он держал меня за рукав и свистел угарным шёпотом в лицо…

– Кирилл, помоги! Вишь, всё против меня опять… Короче, Петя тот, гнилуха, по льду подался в сторону кордона. Он же не знает, клоун, что там дальше лёд только что видим, а ходить-то по нему нельзя…

Я сразу услышал в словах Татарина обречённость для взбунтовавшегося подельника.

– Почему ты о нём в прошедшем, Татарин? Если видел что, сразу скажи, мне проще будет.

– Не видел, истинный Бог, не видел! Уже темнялось совсем, да от костра он ушёл в темноту. Я ещё крикнул, мол вернись, гнида, прощу… Потом подождал немного да улёгся возле костра – спирт разморил. А утром – клещи, одежда шевелится, я и забыл всё. Пока снимал их, где видел, пока лодку в одного надрывался тянул, пока движок завёл, шёл еле-еле, как ледокол, вот и всё…

Он опустил рукав и, будто прощаясь навсегда, добавил:

– Олежку, козла этого хромого, не брось. Я этих зверей в больничку сдам, пускай проверят. Хотя полтораста штук…кому надо? Так что, если не приду, рыбы там ещё миллионов на двести по ямам, только солёной! А если скоптить?

Он, по-моему, первый раз в жизни заплакал и, сжавшись в пружину, безнадёжно повторил:

– Дойди до Олежки, там и рыбачь весну, разрешаю, что хочешь… прощай…

Автобус ушёл, мужики смеялись, вспоминая наперебой, откуда снимали у Татарина клещей, а я был разозлён ещё одной, свалившейся, как снежный ком на голову, заботой, а может и бедой.

У Веньки был замок и в дужке – сложенный пополам лист бумаги: «Кирилл, я у Макара. Сегодня будем ставиться точно».

К Валерке решил не ходить, понимая, что он тоже томится на старте. Я неожиданно осознал, что сейчас один, но лишь это вдруг показалось правильным: «Где общак – там голодовка», именно так. И не только в общепринятом понимании, но и в другом, наверное, более важном для человека, хотя и более сложном. В себе можно и нужно разобраться только самому!

У меня было всё: небольшая плоскодонная лодка, именно для тихой работы весной; удобные, в полутораметровой посадке набранные сети и, что очень важно, хороший «макаран», который поможет рыбу не корячить на себе, а вывозить из-под берега сразу домой! Я решил, сократив вполовину метраж сетей, работать в одного, то есть на воде и вывозе.

За выборку рыбы и набор сетей будут отвечать специальные люди, местные женщины, тоже сейчас безработные. С главной, которая успешно работала сразу на несколько команд, по кличке Гагара, договорился заранее. Женщина эта была в своём роде движителем всего «безмужьего сообщества», вокруг которой вольно-невольно сплотилась команда умеющих и желающих работать за деньги.

– А, Кирильчик, привет, – встретила она меня бодро, – что вспомнил няньку свою, сыночек, так ей и надо! Вижу, хочешь чем-то надсадить, шибко хорошо она живёт?

Мне казалось, что я её знал ещё в утробе матери, потому как вспоминал детство обязательно с ней в одной из главных ролей. Понятно, что в какое-то время связи эти прервались, но мы были на виду друг у друга. Не дослушав просьбу, но правильно поняв, весело отвечала.

– Да, конечно, поможем, что мы безрукие, что ль? Сама лично для тебя всё сделаю, глядишь, и за шортики с пилоточкой рассчитаешься, которые тебе купила за сэкономленные от училищных завтраков деньги. – Женщина весело подмигнула, зная, что я помню, о чём она говорит. И тут же сама себе ответила: – Тапочки мне белые и колечко с бирюзой на вдовий пальчик, бабке…

Этой «бабке» исполнилось недавно сорок лет, была она ещё очень красива, в «добром теле», как говорили мужики, но уже два года «действующей» вдовой.

Сегодня я решил так: всё из своей лодки переложу в лодку Татарина и завтра с утра уйду на его базу. В любом случае там лучше, хотя по времени дольше. Опять же, есть возможность улов остужать в довольно холодном погребе, чтобы делать ходки домой более загруженным. Всё было «за» и только непонятки с находящимися там обитателями настораживали. И ещё: я почему-то был совершенно уверен, что Татарин вернётся. То есть не было никакого сожаления по поводу произошедшего с ним, хотя ситуация патовая. По крайней мере из тех, кого клещи кусали, а я знал таких около десяти человек, у двоих клещи были заразные и укушенных лечили в больнице. Третьего перекосило, повело, как говорят у нас, и ему даже давали инвалидность на год. Бедолага долго лечился, но кривизна лица и неработающая в полной мере рука остались насовсем. Инвалидность, правда, сняли, мотивировав тем, что такому работать можно. Работать мужик мог и даже обязательно хотел, только его никуда не брали…

Так вот, шансов у Татарина, считай, не было, сняли с него литровую банку этих страшных насекомых, но я был уверен, что он скоро вернётся!

Пройти на лодке прямо до базы Татарина, чтобы не таскаться через остров, можно было лишь со стороны фарватера. И, как в ненастоящем кино, мне повезло! Ночью подул устойчивый «запад», который до нуля разогнал скопившуюся в пойме ледовую шугу. Эти гладкие кусочки льда будут болтаться поплавками ещё, возможно, сутки-двое, но ничего неудобного сделать уже не смогут.

Выставившиеся вчера рыбаки сегодня в ночь спокойно будут снимать свои ставки сетей, сплошь забитых рыбой. Икромёт начался!

Я обошёл острова по дальней траектории вынужденно, втрое увеличив расстояние пути. Если вода не начнёт прибывать, обратно мне придётся добираться так же, а если повезёт, на что я надеялся, пришедшая вода откроет сухие сейчас проходы вдоль острова.

Олег, увидев меня издали, бежал к лодке, сильно хромая и взмахивая руками. Когда же, подбежав, узнал, сначала растерялся, но потом повеселел ещё сильнее.

– Думал папка – и боюсь, и лад, немножко… Они с Петлушей ушли тли дня назад, и не велнулись: опять один с котом, плохо.

Подойдя к берегу, я увидел, что ровно сюда недавно причаливала лодка с высоким килем и несколько человек выходили на берег. Сразу спросил об этом у Олега.

Парень моментально скис и, криво улыбаясь, стал оправдываться, будто зная за собой вину.

– Это дядя Илья был, мужик холосый! Его даже папка боится, сам говолил. Он никого к нам не пустил, а сам зашёл. Дал мне бутылку и где папка сплосил. Я сказал, что уплыли они. Он засмеялся, пливет, говолит, пеледай от меня. Потом лыбы сплосил, я дал немного.

– Как рыбы, он что, рыбы поймать не может?

– Он сказал ему надо солёной немного, чтобы слазу коптить дома!

– А ты чё? – Я начал понимать, что произошло. – Ты что сделал, Олега?

– Отклыл поглеб и дал! Всё лавно у нас много, тли дал, папка даже не заметит. – Олег улыбался, словно спас кого от голода и теперь гордился этим.

– Потом, что потом было?

– Мы выпили немного, он, плавда, не стал, ему за луль. Я пловодил их. Они смеялись и махали. Холосые мужики!

Мне стало не по себе. Теперь присутствие здесь и рыбалка были совершенно бесполезны, и скорее, даже опасны. За рыбой скоро придут, и я стану совсем не нужным свидетелем. Действительно, Татарин висел надо мной карающим мечом, который карал за желание помочь. Нужно было уходить, бежать – другого варианта не было. Но куда Олега? И хотя было понятно, что теперь они его просто напоят до беспамятства, парня было жалко. Возможно, сам Татарин его после этого загнобит, ведь крайним останется однозначно Олег.

Мне же даже ставиться здесь теперь было нельзя, а это ещё сутки прогула.

– Поехали ко мне домой в гости, Олега? В бане помоешься, мать пирогов напечёт. А там папка приедет и с ним сюда обратно вернёшься. Мне сейчас надо уходить, сети буду ставить!

Но Олег ни в какую не соглашался, до слёз боясь наказания. Время было, и я решил поесть у него, надеясь по ходу уговорить. От лодки до дома было буквально сто шагов ходу через выросшие после пожара, как казалось вдвое выше, камыши. В месте, где зимой купались, было по колено, уровень воды не добирал примерно полтора метра.

В доме не было хозяйского уюта, и даже печь стояла стылым памятником. Олег просто не понимал необходимости создать себе даже минимальные удобства, обходясь тем, что для любого простого человека было бы катастрофически мало.

– Вот пригласил в дом, и даже пожрать нечего, чем ты живёшь, Олега, одной ваксой?

Но оказалось, что готовит он на костре и даже есть жареная рыба, которая сейчас ему заменяет и первое, и второе, и третье…

Пока я доставал и раскладывал закуску, привезённую с собой, он пошёл с чайником за водой, но зайдя за камыш, сразу закричал:

– Едут, едут…

Я понял, что попал, и, торопясь, послал смс Макару с тремя словами: «срочно нужна помощь». Потом повторил вызов Брату Витьке и Веньке, понимая, что кто-то из них сейчас спит после ночи. Больше ничего уже сделать не мог, и оставалось только ждать, чувствуя, как холод страха пополз по венам.

В отличие от Олега, примерно догадываясь, кто едет, я не побежал к мужикам навстречу и с берега видел, как первый спрыгнувший с лодки ткнул его в живот. Олег, согнувшись упал на колени и завалился на бок прямо в воду, задёргав ногами, как гигантский мормыш.

Лодки, одна за другой втыкались в берег, и трое, оставив одного, быстро пошли ко мне, совсем не разговаривая между собой, как в крутом боевике.

Понятно, что меня они тут не думали встретить, но передумывать им было поздно. Не узнавая никого, я надеялся, что это всё же рыбнадзоры, лишь тогда можно будет как-то разговаривать, и встал к столу спиной. Первый, толстомордый с кривой улыбкой, с ходу спросив: «Мы прямо к завтраку? Ты кто?» – справа резко ударил в лицо. Я ждал этого: сгруппировавшись, отдёрнул голову, но тренированный удар, словно тяжёлой битой, пришёлся в шею и выше. Вспышка в глазах дополнилась хрустом челюсти, а засыпающий от боли мозг считал удары… два… три…

…Лада улыбнулась, откинула с лица волосы и поцеловала в губы. Мне было больно, но, не понимая почему, пытался отодвинуть её руками… Она, вдруг закричав, стала бить обутыми в кирзовые сапоги ногами, заставляя боль вспыхивать молниями. Бух! Бух! Бух!..

Очнувшись, понял, что ломают дверь, но главное то, что я скорее жив, чем мёртв!

Первым прочитал сообщение пейджера Венька и прибежал к Макару. Брат Витька догнал их уже у лодки, и Веньку хотели оставить на берегу, но тот упёрся и не согласился. Понимая, что, как я, объезжая острова, они на своём слабом моторе будут идти долго, спасатели пошли на ближнюю сторону острова, где ночевал вчера Татарин. А уже оттуда через остров бежали на базу. Хищники заметили помощь ещё на воде, но всё же опустошили три погреба, именно на базе Татарина. Ещё три, в рабочем лагере, остались нетронутыми. Ушли лихие совершенно спокойно, уже когда видели бегущих парней, пробив топором лодку Татарина, забрав мотор и мои, готовые к работе, сети.

– Это что за херня, пацаны? – Макар зло и громко пытался рассуждать, как сам говорил, здраво. – Не было такого никогда, ни в какие времена! Чтобы вот так, открыто, словно своё, да ещё убить же могли…

– А в том году, забыл, то же самое было, только Олега одного зацепили.

– Точно. – Макар выпил и ударил по столу сухой рукой. – Точно. Это мы, сука, через Татарина в эту войну влезли, его добро защищаем. У меня вот нет запасов на будущее, не коплю, как крот, в ямах… Он, гнида, живой вернётся, за все нервы мне заплатит, и тебе Киря, за кровь и зубы.

Олег плакал: ему выбили плечо, и рука висела плетью, синея от груди. Нужно было срочно его в больницу, да и меня бесконечно тошнило, отчего периодически срыгивал, с трудом открывая рот…

В больнице пробыл два дня. Молодая врач, заинтересованно взяла меня в оборот, выписав направления на все анализы, в том числе на глистов. На мои отговорки, внимательно смотря в лицо и трогая на халате белую пуговицу, убеждала:

– Вы на воде живёте, представляете! А рыба – сплошной описторхоз. Вы, скорее всего, болеете этой заразой, а она почти не лечится.

– Так зачем сдавать анализ, если она не лечится, давайте зимой приеду, всё пройду, даже, может, полежу недельки две, на процедуры похожу.

Она с сожалением вздыхала и соглашалась, – до зимы ещё ой сколько воды утечёт. Ну хорошо, это можно не сдавать, но остальное надо.

Олегу что-то сделали и наложили гипс на полгруди. Он, и так еле ходячий, вообще теперь лежал, не поднимаясь, и плакал как ребёнок. Я обещал его не бросить.

На второй день вдруг приехала Лада.

* * *

Я, уставший от тяжёлых запахов в палате, сидел в коридоре и, увидев её, разговаривающую с сестричкой на посту, совершенно не удивился, будто точно знал и ждал её приезда. Она тоже улыбнулась и, взяв за руку, вышла за мной на улицу.

Здесь, как в первые наши дни, прижалась, приклонив голову к груди, и что-то покойное вдруг согрело душу. Словно и не было расставания, а если было, то необязательное, совсем короткое. И что нужны мы друг другу, без всяких сомнений!..

– Что же случилось с тобой, дорогой, я очень испугалась. Мне твой друг сообщил, что ты дрался, зачем? Это может быть очень плохо…

Мне по-ребячьи захотелось быть сильным, грозным бойцом, для которого биться до крови «за правду» что от комаров отмахиваться.

– Да ерунда всё это, Лада. Скажи, как живёшь, как дочка, как вы вообще?

– У нас хорошо. Лида уже всё понимает, я ей сказала, что к тебе поехала, она дома с крёстной, не капризничает.

Лада, словно что-то вспомнив, засобиралась и, прижавшись щекой зашептала торопливо в ухо:

– Мы тебя любим, Кирилл, не забывай! Очень любим и очень волнуемся, будь, пожалуйста, взрослым и звони иногда. Ждём!

* * *

После обеда позвонил Брат Витька. Он приехал за мной и теперь ждал на въезде в город, спрятавшись в кустах.

– Давай скорее, Киря. Я заныкался хорошо, но всё равно сачкую за палево. Мусора просекут, отнимут мою ласточку… Не любят они нас, не уважают басоту.

Я, зная, что никаких документов на машину у него нет, должен был приехать в пригород на автобусе.

Олег рвался со мной, хватая здоровой рукой и слюняво уговаривая:

– Мне тут лечиться нельзя, умлу. Лучше там, с котом буду лечиться, спокойно сидеть. И папа сколо велнётся, что скажу?

Объяснять ему, что я сам из больницы сбегаю, было бесполезно. Ведь, действительно, за столько времени пребывания на острове любые болячки проходили сами собой, с небольшой, по его пониманию, помощью извне. И даже антибиотики, спасшие его в том году, были просто уколы – «плививки», а не единственно возможная серьёзная помощь!

Я с трудом убедил его подождать немного, буквально несколько дней, обещав обязательно за ним приехать на машине. Он смирился, как смиряется приговоренный к казни.

Брат Витька, по бездорожью объехав пост ДПС, вздохнул с облегчением и неожиданно огорошил страшной новостью.

– Валерка Полухов утонул, сегодня ночью…

Я, буквально два дня назад выпивавший с парнями на берегу, по-идиотски глупо воскликнул:

Да мы вчера с ним…

– Вот вчера… я тоже вчера его здравым видел. А сегодня утром всё… Он, запсиховав, что рядом пойма заставлена, отъехал дальше по берегу, «резинку» надул и выставился. А там буквально двести метров от берега. Думаю, он сеть стал проверять с дальнего конца. – Брат Витька утвердительно посмотрел на меня, словно другого быть не могло, по-любому. – И первым же судаком лодку проколол! Ты же знаешь, какие они в нересте – как грабли шипы свои вздымают. У него вроде брезентом закрыты были бока лодки, но где ты удержишь самца такого?! Рыбина по дну запрыгала и сразу с обеих сторон дыры, будто шилом набила. Там до мели немного, можно было выпрыгнуть да за две минуты доплыть, а Валерка, видать решил всё спасти… Его в девять утра брат прямо около берега поймал. Как повод на руку намотнул, так и плавал вместе с лодкой и сетями, полными рыбы, судорогой стянуло скорее всего от холода, хотя может и моторчик заклинило. В общем два в одном – и нет мужика…

Я хорошо знал погибшего. Буквально несколько дней назад он жаловался, как трудно теперь жить, что совхоз окончательно развалился и денег вдруг не стало, хотя ему должны… Что начальство сошло с ума, режут весь подряд скот, включая дойных коров, что баба недовольна им, Валеркой, и такой жизнью непроглядной, и вообще всем. Да ребятишкам нужно обязательно, старшой восьмилетку закончил, в училище хочет поступать, в город… И вдруг ничего, темнота, будто выключил кто-то свет на всей земле, попробуйте в темноте, сами по себе!..

Вот он решил рискнуть весной, вернее, выбора заработать по-другому совсем не было. А то, что, казалось, могло принести быстрые деньги, принесло быструю и страшную смерть…

На берегу движение ничто не могло остановить. Утопленника, как обычно, увезли в анатомку, хотя было понятно, почему так получилось. По нашей, первой от берега, улице, походил окончивший недавно институт старший лейтенант, с надеждой, что кто-то что-то видел. Но желающих разговаривать с властью, даже без протокола, не находилось. Удовлетворённый опер уже думал уезжать, но его заметил из огорода Лёха Латок, который уже третий день с Вакулой «прибирались после зимы». Сам Юрка, не любящий милицию по понятным причинам, хотел бежать, увидев подошедшую власть, но оторваться от тёплой земли, где они с Латком «помаленьку упражнялись» с алкоголем, не смог, и потому залёг, надеясь, что его не заметят. Лёха же, наоборот, двумя руками крепко взявшись за штакетины забора и широко расставив в стойке ноги, всем видом показывал, что готов к разговору.

Молодой, ещё не совсем ловкий опер, сразу не разглядев в лохматом и бородатом мужике пьяного, со слышимой заранее благодарностью заговорил:

– Добрый день!

– И вам не хворать. – Латок пошире перехватился руками и облизнул горькие от самосада губы. – Гляжу, идёте, наверное, дело расследуете…

– Если так можно сказать… У вас тут мужчина сегодня утром утонул, что вы можете сказать по этому поводу, может, слышали чего?

Латок из-за трёхдневного загула с совсем незначительными выходами на люди – до «лабаза», как называл магазин, ещё не знал о сегодняшней трагедии и сейчас понял всё по-своему.

– Скажу: точно, тонут! Как с цепи сорвались… Кто по делу, кто просто так, на отдыхе, лишнего примут и туда же… тонут в воде!

– А как по делу тонут… не понял что-то. – Опер, открыв папку, достал лист бумаги и ручку.

Латок, силясь не потерять мысль, поймал взглядом этот лист и теперь, не отрывая от него глаз, засквозил словами без перерыва.

– Пойдут на лодке, то-сё, утонул… значит, по делу! Не просто же он мотор завёл, наверно, сети ставить намылился или по грибы, если сезон – тоже дело… Утонуть-то случай совсем не хитрый, если правильно рассудить. Таких прям в том годе, да позатом, несколько помню. Один буквально под берегом нырнул – и не вынырнул, трясучка сразила. Ему по земле бы ходить с такой болячкой, а он в рыбаки подался, вот и по делу теперь, значит!

– А про сегодняшнего что скажете: сам он или, может, кто помог, может, ругался с кем?

Лёха растерянно обернулся на лежащего, притаившись, Юрку, чуть повысив голос переспросил, надеясь, что его слышит и, возможно, подскажет собутыльник.

– Какой сегодняшний? Я давно из двора не выхожу, сегодня ещё никого не видел. – И он вдруг здраво и трезво объяснил.

– У нас тут запрет по закону, весна, икромёт, нерест! А отдыхать с вином на берегу ещё рано, по ночам прохладно… Потому, если и будут по делу, – Лёха многозначительно сделал секундную паузу, надув губы, – даже может, и просто так, то позже, когда сезон начнётся, извините…

Он с трудом разжал покрасневшие от натуги руки, по длинной дуге – левое плечо вперёд, развернулся и, запоздало попрощавшись, нетвёрдо затопал от забора.

Понявший, в чём дело, опер, спрятав чистый лист в папку, пошёл до ждущей на берегу машины.

С погибшим всё ясно и просто: жил, работал, как это принято, старался для семьи, погиб – всё… Послезавтра поплачет жена, поревут испуганные дети и ляжет он, не проживший и среднюю жизнь, на своё, теперь постоянное, место. Закружит сквозняк времени оставшихся на земле, потеряют они скоро в памяти мужа, отца, друга, словно и не было такого никогда рядом. И только мать с отцом до конца дней будут мучиться душевной болью, даже радуясь внукам, похожим на отца. Жизнь!

* * *

Вода стала приходить быстро. Обычно весной держат низкий уровень, перестраховываясь, ожидая большой весенний паводок с Алтая. Но какая будет там погода, знают только местные шаманы, но из вредности молчат… Гидрометцентр же, пущенный на самотёк, предсказывает погоду «сегодня на сегодня», хотя даже в таком раскладе ошибается.

Этой весной решили, что снега в горах мало, потому воду правильней подержать. Нам это неудобно, воды много – рыбы мало! Почти все, у кого была цель заработать, расползлись по островам, благо хороший уровень позволял пролезть на лодках в скрадки́ и затоны, пряча их от реального палева.

Я выходил на рыбалку по ночам, выставлял намеченное и, сразу сняв вчерашнюю ставку с рыбой, возвращался домой. В деревне было столько суеты, что оставаться на острове не было никакой возможности. Через три дня, накупив в магазине новомодных корейских закусок, типа лапша «Доширак», поехал в пионерский лагерь с ревизией.

За это малое время природа незаметно скинула с себя весеннюю весёлую неряшливость и превратилась в красивую нарядную барыню. Берёзовые колки, спрятав белые стволы за ярко-зелёными листьями, стояли словно сказочные лесные полки́, готовые к параду. Крикни: «Шагоом – арш!» – и двинут они к дороге, выбрасывая в марше стволы-ноги и качая в такт высокими киверами! А показавшийся сосновый бор, в котором и находился лагерь, издали вообще напоминал коричневый шоколадный торт, с верхом из тёмно-зелёного бизе!

Дед словно караулил, явно незадолго выйдя к воротам. Меня приятно удивили заметные изменения, произошедшие в нём. Похожим он стал на доброго священнослужителя, принёсшего мир в живший до него без веры монастырь. И одежда, простиранная и высушенная без складок, была словно проглажена, дополняя его блаженный вид.

– Слышь, дед, а может, выкупишь лагерь, он на продаже стоит, да организуешь тут какой божий дом, в веру будешь окунать ищущих?

Старик, поглаживая выравненную и расчёсанную бороду, улыбнулся и погрозил пальцем.

– Мне свои грехи смывать ещё время нужно, а за чужие и подавно не возьмусь!

В самом лагере был совершенный уют и чистота. Оказалось, дед любил порядок и не гнушался работой.

– При наличии свободного времени труд позволяет не посвящать себя мыслям, многие из которых истинно греховны, что недостойно христианина. Работу совершаю не в тягость, а в благодарность за предоставленный отдых.

Мне стало смешно: да если бы не Вадик, ты давно бы дома с бабкой своей отдыхал в огороде, разве нет?

Филипп Янович оценивающе посмотрел на меня, словно изучал заранее, что мне интересно, что нет…

– Соблазнился я, Кирилл, а соблазн – ой грех сурьёзный… вот замолю его тута в тиши, тогда спокойно в обрат двинусь, с чистой мыслью.

Рында не отходила от него ни на шаг, словно меня, её прежнего хозяина, вовсе не было.

За обедом дед мне по полной программе отчитывался:

– Народу пока мало, думаю из-за сырости в лесу, да грязи вокруг. Но только чувствуется словно напряжение какое, знаешь, как назревающий чирий в интересном месте. Вот нет ещё ничего, а уже болит предварительно. И ишшо: мужик пьющий приходил, злой и нудный. Долго рассказывал, как ему деньги платить перестали, а он, оказывается, с тобой тут работал посменно зимой этой. Я ему дал две бутылки вина, обещал, что ты до него доедешь, если что…

Дед, договорив, выпил полстакана вина, аккуратно наколов, достал из банки рыбный колобок, тщательно долго жевал. Рында лежала у стола и, болтая хвостиком, не сводила со старого влюблённых глаз.

– Мне скоро уходить нужно, Кирилл. И есть просьба, даже не знаю, как назвать, душевная, что ли. Позволь мне собаку с собой взять, шибко уж мы с ней сдружились, будто сослепу вместе, верь – не верь! Я ей просто что говорю – выполняет, а она тявкает – сам понимаю, в чём вопрос… – во как!

Я не знал, что ответить, и моё молчание дед понял по-своему. Помакав хлеб в консервной жиже, кинул Рынде.

– Уйду в пятницу с утра. День постный, от солнца до луны идти буду, куда дойду! А девятого встанем с Рындой биваком в полях, хотя можа и к какой деревне прискребёмся, да целый день поминать будем воинов «За Веру, Отечество и народ, жизнь свою положивших и всех мученически погибших в годы Великой Отечественной войны». И отца моего! Потому «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя»!.. А уж десятого дня с утра дале подадимся, да, думаю, к концу мая домой явлюсь. С тобой давай сейчас простимся, в пятницу нового сторожа сюда сели или сам, как знаешь, делай…

Мне было очень жаль расставаться со стариком. Казалось, что знаю его уже очень долго и что именно таким должен был быть мой дед, который погиб на Великой войне… Ведь всего за две недели старик смог навести тут порядок не только в хозяйстве, но и в ещё более важном, спокойно-духовном плане!

Восьмого мая днём Филиппа Яновича, простого русского с настоящей душой, и взрослой собаки Рынды в лагере уже не было. Проходная калитка у широких, захлёстнутых цепью ворот, была завязана куском цветной бечёвки!..

После ухода деда стало совсем невмоготу. Как ни старался бегать, категорически нигде не успевал, а если учесть, что после ночи нужно было немного спать, то получалось, на лагерь времени и не оставалось. Очерёдность дальнейшего движения контролировал телефон, он теперь автоматически стал связующим звеном. Как бы ни было, приходилось основное время находиться на большой земле, следовательно, через меня, точнее, на мне сосредоточились все движения и организаторские вопросы. «Волшебная машинка» не замолкала ни на минуту, требуя помощи или совета, что часто заводило в тупик, в смешную, глупую или серьёзную ситуацию.

– Кирилла, привет, – через въедливый шум, как обычно, громко орал Брат Витька. – Ты можешь не отвечать пока, слушай. Я тута на самой высокой сосне гнездюсь, телефон глючит, связи нет. – Мне стал понятен шум в эфире. – Мы с Пасечником (его новый компаньон, как понятно из клички любящий мёд) рыбки нормально черпанули, а мотор, сука, стуканул. Помоги до берега добраться, мне вокруг острова за темноту не успеть…

Я выбегал за тополя к берегу и, смотря в сторону островов, тоже орал в телефон, надеясь, что меня всё же слышно.

– Ты дуру не гони, Витя. Пока светло, таскай мешки на эту сторону острова, к деревне. Потом пустую лодку тяните по ручью, между Рваных, там воды сейчас по колено, пройдёте. И не бойтесь: пока по мелям ползаете, никто не сунется к вам, у них лодки серьёзные, с высоким килем… А тут обойдёте, по сумеркам снова грузись и на вёслах два часа ходу. Под берегом встречу на технике, до Деда доброшу. Всё, делай, отключаюсь.

Если обратного вызова не было, значит, план принимался к действию.

В этом сезоне с нами стал работать местный мужик, дядя Ваня, вышедший зимой на пенсию. Сам раньше ходивший в воду, сейчас он решил, что, сделав холодильник и став посредником между нами и перекупами, будет иметь свой «рубь на масло». Это было очень удобно для нас: рыбу можно привозить в любое время и для спикулей – не нужно бегать по берегу в поисках товара. Вскоре его огороженная от «дурного глаза» ограда стала центром всего рыбацкого люда округи. Получив погоняло «Дед», он своей усидчивостью и трудолюбием занял пустующую нишу организатора и технического директора, в любое время предоставляющего всевозможную помощь. Здесь можно было спокойно получить любую консультацию по ремонту постоянно ломающейся отечественной техники, обязательно заправку бензином по цене АЗС и любого другого вопроса, включая споры за «ловчие места».

И ещё важно: советы он давал, но в душу никогда не лез! Явно чью-то сторону в спорах не принимал, в денежных вопросах отстаивал интерес именно рыбаков. В общем – появившись, Дед конкретно облегчил нам жизнь.

Для меня рыбалка становилась всё более хлопотной, хотя именно она приносила основной доход. Но параллельная жизнь всё сильнее требовала приоритета именно там, где нужно было отдавать, а не брать, отвечать, а не молчать, часто рисковать, принимая на себя ответственность за действия других.

Служба в пионерском лагере теперь мешала. И хотя договора я не подписывал, взятые обязательства всё равно нужно было исполнять. Решив отказаться от работы, позвонил в институт. Там, поняв, о чём спрашиваю, обрадовали:

– С лагерем вопрос решён. Буквально со дня на день приедет новый хозяин, нужно будет с ним всё обойти, бумажки подписать какие…

– Обойти обойду, но бумаги сами подписывайте, мне без бумаг тут лихо…

Теперь встал вопрос о вывозе своих вещей, хотя их было немного, и вина, которое по-любому нужно куда-то тарить. Загрузив, сколько смог, в мотороллер, первую ходку решил увезти к отцу. Там, как назло, ждал Татарин!

Увидев меня, он неподдельно обрадовался:

– Отец сказал ты на работе: думаю, какая работа лучше рыбалки? – Он протянул руку. – Что, как у нас дела? Что вообще?

Татарин действительно сдал. Лицо, постоянно коричневое от загара, сейчас было красным и опухшим. Глаза непрерывно бегали, не останавливаясь ни на чём и не позволяя в них взглянуть, а влажные дрожащие руки дополняли неприятное впечатление. Я вдруг разозлился.

– А ничего, вообще… И новое всё по-старому. Хотел действительно у тебя поработать, да ты, оказывается, должен многим! В первый же день чуть не задавили, синяки только сошли, а Олежка в больничке киснет, в гипс упакованный – что за херня-то, дядь Володь?

Мужик невесело улыбнулся, словно ощерился, и отошёл к узлам, сгруженным в тополях. Я сел рядом, решив договорить начатое, ведь в конце концов сам взялся ему помогать.

– Лодку твою ходовую угробили, мотор забрали. Погреба опять вскрыли, наверное, через них и наезды, не знаю. Как теперь, что теперь будешь делать? А что с клещами?

– С клещами нормально. Неделю температура под сорок держалась, потом пенсию получил, взял десятку спирта: думаю, всё одно сдыхать. В хате моей, – он взглянул теперь понятно и жалостливо, – выдали мне дети комнатку, вот я там и лечился ещё неделю. Они-то, дети, думали сдохну, а я ни в какую! Отчего теперь трясёт: от клещей или от спирта, даже не знаю, одно другому не мешает…

Он вдруг вскинулся и, как раньше, зло и самоуверенно попросил, словно рассказал план дальнейшей жизни.

– Увези меня на остров. Я теперь по-тихому всё исправлю. Рыбу, что осталась, до ума доведу, мотор, может, где возьму. Главное, пойми, идти мне совсем некуда. Отовсюду нагнали, комнатёнку шесть квадратов выделили. – Он страшно скорчился, пытаясь не заплакать. – А то, что я им по квартире сделал, забыли, сучьи дети. Да ладно, не то главное. Главное мне, Кирилл, нужно бабу свою найти, похоронить по закону. Начала она ко мне приходить по ночам, жалуется на жизнь, страшно…

– На какую жизнь, она же утонула, чё гонишь?

– Вот и утонула, а где есть-то? Пока не брошу горсть земли на гроб… неспокойно мне стало… И Олега обязательно потом привезть, как обживусь, пусть какой ни есть на глазах будет – всё родная душонка рядом…

Я понимал, что нужно помогать, и, бросив все дела, увёз его. На стоянке нас встретил как ни в чём не бывало кот, не убиваемый и мрачный талисман острова.

* * *

Буквально на следующий день позвонили, что в лагере новое начальство. Опять, не поспав, покатил туда, надеясь, что всё решится быстро. У открытых ворот стоял красивый и совершенно неприличный в своём размере и, наверное, мощи чёрный автомобиль. Я торопливо, думая, что ждут новые собственники, побежал к толпившимся в глубине людям.

Счастливым хозяином оказался невысокий, совсем молодой мужик, в модном спортивном костюме, с ломаными толстыми ушами. Не знаю почему, но я обратился именно к нему и сразу понял, что угадал.

– А, старый сторож. Всё, сдавай ключи и свободен, больше в твоих услугах не нуждаемся, теперь здесь сторожа не нужны.

– Вы быстро. – Я подал ключи. – У меня тут вещи хранятся в сарайчике, мне нужно ходки три сделать, чтобы вывезти.

Мужик посмотрел на меня с удивлением.

– Никого! Вчера я отдал деньги за эту дыру и с сегодня, – всё, что тут, моё! Правда, по описи ещё собака где-то должна быть со смешной кличкой, так вот если не найдём, с тебя штраф, сто тыщ… А пока ходишь за деньгами, твоя табуретка на колёсах будет стоять здесь. Если до вечера денег не найдёшь – не приходи. Искать не будем – в расчёте! – Он резко отвернулся и пошёл впереди свиты, члены которой обходили меня со всех сторон, не грубо, но заметно задевая локтями.

Я растерялся. Впервые в жизни беспредел, про который всё чаще говорили знакомые, коснулся меня. И это получилось так безобразно просто и убедительно, что начинать какой-то спор было явно бесполезно. Даже то, что собака была, а теперь её нет – это факт! Какую же цену назначит за неё новый владелец – это только его решение или право, на основании того, что он хозяин. Этот порядок только для меня был спорным, у остальных слова хозяина вызвали лишь согласие, показанное одобрительным гулом.

На моём «муравье» уже лежал мосластый парень и, свесив с кузова ноги в кроссовках, курил в небо. Понимая, в какую яму попал, но совершенно не соображая, что можно сделать, позвонил Вадику. Перебив его радостные возгласы, запинаясь, объяснил ситуацию.

– Чёрный джип, говоришь, и на спорте братва?! Вот так дела, Кирилл, вот дела! И вино всё на месте, а я думал, выпил ты уже его.

– Я бы выпил, времени нет пока гулять. А теперь, похоже, и возможность иссякла.

– Ой не грусти. Мы как раз сейчас тут с ребятами общаемся, так что через час прилетим, будь там.

Конечно, я слышал о всяких разборках и даже участвовал в них – взять хотя бы налёт на Татарина. Но чтобы вот так, из-за ситуации, которая выеденного яйца не стоит, затевалась буча с неизбежными последствиями – для меня было новым. Именно в этот раз я испытал настоящую всепоглощающую ненависть, сравнимую с потерей рассудка, и побеждающее ненависть бессилие с малодушным желанием признать вину в надежде, что оставят в покое.

Первым появился Вадик на красной новой «девятке» с тремя парнями. За ними, в течение минуты, подъехали ещё четыре разномастных легковушки и остановились вдоль переднего, с воротами, забора лагеря.

Поздоровавшись, я повторил рассказ, теперь уже троим из первой машины. Высокий, тоже с поломанными ушами, хлопнув в ладоши, дал указания.

– Я понял! Вы, Вадик с терпилой, стойте тут, мы пойдём. Хорошо, что ты права качать не начал – так бы всё просрали. Если свистну, подойдёшь один. – Он показал на меня пальцем. – Махну рукой – вдвоём.

Высокий впереди, двое за ним пошли к воротам и, что-то сказав соскочившему с мотороллера парню у входа, встали.

Вскоре изнутри к воротам подошли тоже трое, во главе со спортсменом. О чём они говорили, мы не слышали, но Вадик спокойно курил, заставив меня молчать, просто не отвечая на вопросы. Буквально через пять минут наш и спортсмен пожали руки и разошлись.

– Всё нормально. Ты, – он снова указал на меня, – за завтра должен вывезти вино. Послезавтра заходить туда не позволят, успеешь?

– Конечно, думаю, за три ходки справлюсь. Помногу грузить не буду, боюсь побью. Спасибо вам. – Что ещё сказать, не знал, но главный озвучил сам.

– Спасибо много. Летом приедем к тебе, на остров забросишь на выходные, тогда в расчёте. И ещё, чуть не забыл – собаку им найди, не шибко здоровую, можно щенка. Но обязательно.

Они сели в машину и, пропустив одну вперёд, теперь по очереди упылили за лес.

Мои страхи про войну оказались эфемерными. Решилась проблема гораздо проще и впечатлила меня так же, как и наезд. Вечером Вадик по телефону объяснил:

– Да все они из одних мест, друг друга знают. Хватают, кто что успеет, я тебе раньше говорил. По силам пока равны, вот и делают уступки, так что сейчас повезло. И ещё, на будущее… Это новая сила, со своими придуманными на местах правилами. Скорее всего, какое-то время придётся жить по их условиям, но лучше к ним не обращаться… Хотя с волками жить – по-волчьи выть. Вино же пей, раздавай кому. Ещё не хватало из-за говна нервы портить. Жму лапу. Про собаку не забудь.

Назавтра, у большого любителя собак Жоры Умывалова по кличке «Таз», выкупил за две бутылки вина большелобого, совсем молодого щенка. Пока грузился первой ходкой, новые хозяева пристегнули его к цепи, и псёныш обречённо лежал, придавленный ею к земле.

Мне почему-то было неуютно и стыдно, будто совершил конкретное предательство…

* * *

Санька и Лёнька, семилетние пацаны, шли на берег за коровой. Если на то пошло, корова была Санькиных родителей, и его отец строго-настрого наказал встретить её около загона и пригнать до двора. У Лёньки коровы не было, хотя не было и отца. Мать его целый день работала на огородах, и, когда надоедал «женский коллектив», ему разрешалось погостить у Саньки. Само собой, если Саньке выпадали какие дела по дому, обычно от отца, воспитывающего сына в любви к труду, Лёнька обязательно помогал – друзья!

Коровы перед загоном проходили по широкому участку берега, где обязательно пили и уже на выходе с водопоя разбирались хозяевами дойных голов. Недойный скот, под весёлые маты и щёлканье бича пастуха дяди Толи, вставал на ночь в загон, а дойные коровы, отдав молоко, до утра мирно дремали с чистым выменем в хозяйских сараях.

Сегодня стада ещё не было, и друзья спустились к воде. В стороне от натоптанного коровами подхода к водопою на мели стояло несколько лодок.

– Давай вдоль берега катнёмся, – более свободный от родительской опеки Лёнька заскочил в лёгкую шпонку, привязанную за вбитый кол верёвочкой.

– Ага, мне папка прокатится – на зад не сяду. Тот раз у Ярова Серёжки велик взял без спроса, потом мне мамка подорожник на ляжки клеила…

Ребятишки помолчали. Лёнька знал суровый нрав Санькиного отца, но тут-то что, под берегом можно немножко.

– Да мы вот на этой лодке, тут даже вёсел нет, видишь кол большой, пихаться в воде. Это дяди Коли Шаброва, у него кто-то весло стащил, он тогда громко ругался. – Лёнька отвязал верёвочку и толкнул лодку от берега. Санька, больше не споря, помог другу, и, оттянув немного, залезли в неё.

– Мы, наверное, рано пришли, видишь, народа совсем нет давай вон туда, до камышей, балек наломаем. – Лёнька, упираясь колом, неумело толкался с кормы, пытаясь плыть к небольшому островку камышей.

Санька аккуратно сел на среднюю сидушку и молча поглядывал на берег.

Жаркий летний день сменился на уютный вечер, и с прогретого днём берега тянул лёгкий сквозняк на прохладную воду, рябью морща поверхность… Если будет тихая ночь, то утром сквозить будет наоборот – с более тёплой воды на остывшую за ночь сушу…

…Уже подплывая к камышам, Лёнька сильно ткнул кол в мягкое дно и, не сумев выдернуть, по инерции отпустил его, от неожиданности вскрикнув.

Он растерянно тоже сел, и они теперь вместе наблюдали, как их потихоньку относит от берега, от камышей и от торчащего недалеко кола.

– Сейчас придут за коровами, нас заметят и догонят. – Лёнька виновато смотрел на берег, не понимая, почему никого нет.

Лодку плавно крутило на воде и, чем дальше от берега, тем быстрее несло. Наконец к берегу стали подходить люди, но как назло на ребят не обращали внимания.

Вдалеке Санька заметил коров, медленно тянувшихся из низины на бугор в начале деревни, вскочил:

– Ой будет мне буча, если с коровой опоздаю, наверно я прыгну. – Пацан быстро скинул штанишки и рубашку. – А ты сиди, на берегу скажу про тебя…

– А вдруг глыбко, Санька, погоди, догонют нас, я боюсь…

– Тебе-то чего бояться? Я боюсь… Папка сам знаешь, шутить не любит, сказал – всё…

Мальчишка, опершись о борт перекинулся и погрузился в воду по шею, ещё не разжимая рук.

– Ой дна не достаю. – Он с вопросом смотрел на друга, надеясь на помощь, но тот, схватившись за сидушку, заплакал.

– Я же говорю не надо, чё не понятно, вылазь давай, дурак, чё, папка сам корову не заберёт?

Если ещё до этого Санька думал, то при упоминании об отце моментально, раскрыв ладони, нырнул. Через секунду он выскочил и со страхом закричал отплывающему в лодке Лёньке:

– Глубоко, я дно плохо достаю, подплыви. – Мальчишка, подняв лицо, хватал ртом воздух и испуганно кричал, подпрыгивая и фыркая от попадавшей в рот и нос воды…

– Я плавать не умею, Лёнька, подплыви пожалуйста, Лёнька…

Мальчишка в лодке плача ползал от борта к борту и пытался грести ладонями, боясь смотреть на удаляющуюся, мелькающую в воде голову друга.

– Не могу Санька, прыгай к берегу, плыви по-лягушачьи, Саняяя…

Санька не видел, куда прыгать, пытаясь ртом поймать воздух, но всё равно с каждым вдохом хватал воду. Силы быстро покидали его, дно под ногами превратилось в мягкую протоптанную яму, и он всё слабее выскакивал из воды. Синее небо в глазах тоже менялось на зелёный цвет воды, и уже не понимая, когда вдыхать, он всеми лёгкими захлебнул эту зелень. Отчаяние захолостнуло сердце, и Сашка, пузырями в воду, закричал о помощи – папа, папа, папа!!!

На берегу заметили происходящее и кинулись к лодкам. Но единственной непривязанной была именно та, на которой уплыли дети. С берега, вспенивая воду, бежали парни, увидев и поняв, что плещется пацан неглубоко. Не в силах сломать замки, мужики раскачивали из дна железную трубу с кольцом, за которую была пристёгнута цепь. Вырвав и бросив её в лодку, быстро поплыли.

Подплывшие и подбежавшие уже не застали ничего и остановились на секунды в надежде увидеть хотя бы пузырьки. Но поняв, что уже поздно, стали наугад нырять, надеясь что пропавшего поднимет образовавшимся течением…

…Выловили тельце через полчаса, холодное, с открытыми, цвета потерянного неба, глазами.

* * *

Неожиданно в июле Дед, нацеживая мне бензин, предложил:

– Слышь, Кирилл, давайте отметим День рыбака! Ведь так или по-другому с этим связаны – хоть раз да рыбалили всерьёз. Я за неделю оповещу и девятого соберёмся, посидим, байки потравим, рыбы нажарим и вообще… отдохнём! Столы накроем у тебя на базе – место хорошее, просторно.

Я согласился, и Дед сразу, с должным рвением, взялся за организацию праздника.

Девятого с утра на мою базу стали подходить лодки, полные весёлых мужиков и сумок.

К обеду собрали столы, вкопали вокруг временные лавочки и наконец более-менее разместились перед почти пустым столом, с нарезанными овощами и множеством разномастных бутылок. Основной жор, или, как сказал Дед по-интеллигентному; «блюда», договорились подавать в процессе уже самого праздника. Из основного было: жаренная на костре рыба, тройная уха по рецепту Скворца и шашлык. Последний, конечно, выпадал немного из категории рыбных блюд, но многим рыба, оказывается, так надоела, «что организм не принимает её», даже приготовленную Саней. Алкоголь договорились «жрать аккуратно», про что вначале объявил Дед, как самый опытный из нас в этом деле.

– Парни, давайте погуляем не в умат, чтобы лица не потерять. Ведь вакса никуда не денется, вон её сколько натащили. Если в море вылить всё, рыба охмелеет! А я предлагаю душевно отдохнуть, может, поговорить о чём, повспоминать. И закусывать, конечно! Закусь, она хоть градус крадёт, но располагает к дружеским беседам. И когда кто тост говорит, пробуйте молчать громче, ротаны!

Голос, конечно, у Деда был дай Бог, но угомонить двадцать с лишним человек удавалось с трудом. Наконец крики и смех более-менее стихли и только журчание наливаемого с тонким звяканием горлышек о стаканы раздавалось над столом. Дед больше не призывал к порядку, а поднял свой стакан.

– За людей, которые умеют ждать удачу, знают, какой ветер и не боятся волны, за тех, кому море – дом, а берег лишь пристань! За вас, рыбаки!

Гул одобрения раздался над островом с криками «ура» и весёлым смехом. После выпили ещё по одной, потом ещё…

Мне, на удивление, стало понятно, что все соскучились именно по такому дню, по возможности хоть немного расслабиться, отдохнуть, посмеяться.

Вскоре стали вспоминать интересные или смешные случаи, происходившие со всеми без исключения…

Серёга Кролик, добившись общего внимания, как крылатился над столом, успокаивая народ, так и стоял, для образности размахивая по ходу рассказа руками – с пустым стаканом в одной и вилкой в другой:

– Саня Фофан черпанул ведро воды на чай, а до чая дело не дошло. Утром просыпаюсь, в душе пожар, у костровища вода – пей! Я кружку и сглотил, вдогон другую, думаю ещё покемарю… – Кролик, не останавливаясь, долил себе, но, боясь потери внимания, пить пока не стал, продолжая громко, в лицах, рассказывать: – Только глаза зажмурил: оп! – в животе запело, да так сильно – ни секунды не подумать, ни метра лишнего отбежать… Хорошо кусты вокруг костровища, я и занырнул, только-только успел ремень расстегнуть да, портки скинув, присесть…. Ох и понесло меня, парни, словно в кишках моих ведро простокваши дрожжами развели! – Он наконец на выдохе опустошил рюмку и скоро заглотив кусок колбасы, азартно продолжал: – Выдул, не напрягаясь, из себя всё, что хотело выйти, полез в воду обмываться. Но только штаны застегнул, опять желание, да такое, что обделаюсь через секунду…

Серёга так смешно это показывал, меняя выражение лица, что народ смеялся не замолкая.

– Я снова за кусты и опять под тем же давлением из меня несёт. Причём будто кто в кишки помимо моей воли этой переработанной субстанции подливает, и соответственно насосом подкачивает… Короче, после третьего «жидкого стула», как называют это доктора́, прыгаю в лодку – и курс на дом. Дак пока до берега летел – а это сигарету искурить – ещё раз ершам да чебакам задницу показывал…

Теперь, зная, что заинтересовал слушателей завязкой истории, Кролик уже спокойно налил и, со вкусом выпив, закусил неторопливо. Наблюдавшие повторили его действие и даже не загалдели, желая продолжения.

– Когда приехала скорая, потому что к утру я уже даже штаны не надевал, чтобы не склоняться их снимая, сил стоять почти не было. Причём вода, выпитая по приказу нашей фельдшерицы, дескать, чтобы не обезводился, вытекала из другого отверстия сразу, будто бы у меня в животе не двенадцать метров кишок, а метр, как у селезня!

Хохот стоял нестихающий. Кто-то уже отвалился от стола и икал от ненормального напряжения, кто хрипел:

– Заткнись, заяц домашний!

Но Серёга решил закончить, даже рискуя некоторыми жизнями.

– Вот врачи, люди, несомненно, подготовленные, надели на меня новомодную нынче штуку – памперс! И эта прилада спасла меня от позора, а кто ехал со мной в скорой – от удушливой смерти!

Смеяться уже не могли, но не сумевший перекричать общий гул Серёга замолчал и устало сел. Когда более-менее успокоились, он, теперь без надрыва, закончил:

– В больнице мне выдали хитрую рубаху по колено, в которой я ходил вокруг туалета, конечно, в процессе лечения… Раз, забежишь в туалет, быстро дунешь и дальше по кругу, как луна по орбите земли. Неделю так бродил, потом прошло… Теперь я даже чай, если не видел, что он кипел, ещё раз кипячу…

Прохохотавшись, все стали вспоминать свои случаи, но, торопясь высказаться, кричали вразброс, перебивая друг друга. Стало понятно, что с поднятием градуса праздника очерёдность выступлений явно будет нарушена.

Дед, поняв бесперспективность борьбы за порядок, сам, немного выпив, подсел ко мне.

– Как дела, пацан, что хорошего в личном, если такое есть?

– Да всё хорошо, дед Вань, батя участок разделил свой, за домом, мол, огораживай, оформляй да дом начинай строить. Он прав: думаю, пока возможность есть, потихоньку замутить гараж с баней, потом уж дом. У меня опыт-то уже есть по строительству! Только теперь умнее буду, сам себе хозяин.

– Вот это здраво, Кирилл, своя рубаха ближе к телу, делай! Где помощь нужна будет, старичка запущу, он у меня в принципе только тронь…

Старичком он называл газика, на котором работал в совхозе до развала, а потом выкупил.

Дед налил понемногу, сам выпил, не дожидаясь меня.

– Татарин заходил позавчера, совсем сдал. Кажется, его немного на сторону даже ведёт, может, из-за клещей, может, от спирта. Он этим спиртом себе жратву замещает, чёрный стал да худой…

– Я был у него в июне, рыбу копчёную помогал вывозить. Хитрый, сразу большую партию хотел сбагрить, накоптил много, но хранилище маленькое. Партия, которая на улице двое суток стояла, прокисла. Марлю поднимаем, а там коробки, полные опарыша, хоть им иди торгуй. Гниль в погреба пустые скидали, закопали, наверное, тонну. Он плакал слёзно, говорил, надежды совсем похоронил… Теперь у него ни работников, ни помощников, ни бабы – никого… Олега привезли, у того и рука теперь почти не работает, рыбу даже пороть не может, только клякает, ходит по острову да коту пузо чешет. Но за проданное Татарин моторчик себе купил на базе и лодчонку небольшую, взамен погромленной ворами. И ещё недалеко, где раньше работали наёмные его, бабка поселилась, старая, но хваткая. Там земляночка есть с печуркой махонькой, мужики на всякий случай сделали, вот Татарин ей туда позволил. Я раз до неё с ним ходил, звать Анна Емельяновна, бойкая такая, жуть. Говорит, насовсем приехала, до смерти. Хочешь, можем зарулить после к ним, со старой пообщаемся, она вроде ведьмы: прорицает даже, как ты?

Дед был согласен, но «как-нибудь – время будет»…

За столом уже гуляли по-простому, как получится! Скворец упорно периодически приносил жареной рыбы, потчуя всех по очереди. Брат Витька объединил вокруг себя любителей мяса, которых тоже оказалось много… Были и те, кто чему-либо предпочтения не отдавал, с одинаковым азартом употребляя и то и другое!

Чуть хмельной Венька, накалив в костре выкопанный недавно прямо на острове огромный булыжник, неизвестно как тут оказавшийся, жарил на нём лепёхи!

Эти, немного обожжённые листы теста, которые нужно было перед едой оскрести от чёрного ножом, получались у него на удивление вкусными, и новоявленный пекарь краснел щеками от похвалы.

Было весело! Сам день выдался довольно жарким, и гуляющие вынуждены раздеться. Оказалось, что половина рыбаков белые, словно не видели дневного солнца.

Особенно выделился Латок, когда под общий хохот снял с себя «ещё отцово» китайского производства серое нательное бельё. Нам открылось на фоне цветной природы совершенно бумажного цвета создание с полосами синих вен по рукам-ногам и будто включённой лампой накаливания головой, с красным загорелым лицом. Контраст был настолько велик и очевиден, что хохотали повально все.

Латок, натягивая семейные трусы на впалый живот, бурчал:

– Вы мне сами такую работу назначили, в ночь! Вот и получается, что без солнышка бодрствую, а в солнышко отдыхаю – зря ржёте, кони! А купаюсь вообще первый раз с девяностого года, как у соседа Серёги Дуя внучку крестили. Я тот раз чуть в хмелю не потонул, когда с матраса свалился, уснувши… С той поры с водой не контактировал, но щас окупнусь!

Он шёл, аккуратно ступая по песочному здесь дну и, углубившись до «них», резко присел в воду по плечи, одновременно не по-мужицки, громко и звонко взвизгнув: аайсь! Это самоиспытание в честь «нужного праздника» вызвало очередной взрыв смеха!

Накупавшись и немного отрезвев, опять полезли за столы продолжать, и в этот момент приплыл Костя, которого за эти годы знали почти все. С ним здоровый, с огромным, обожжённым на солнце брюхом мужик, выпавший из Костиной «резинки» словно шар. Несмотря на свой размер, он вслед за Костей легко заскочил на берег и, знакомясь за руку, комментировал:

– Михась, привет пацаны, с праздником вас, Михась, с рыбаками посидеть настоящими. – Он поочерёдно поздоровался со всеми и сел за свободный угол стола…

Появление новых гостей стало сигналом к продолжению праздника, но я, оглядевшись, не заметил Веньку. Тот стоял за домиком и отчаянно махал мне рукой:

– Это Ритин муж, смотри, припёрся бегемот. – Венька возбуждённо трясся. – Падла пузатая…

– Он тебя знает и думаешь, на разбор приехал, что скажи делать?

– Костя знает, но не должен вложить… Мне, понимаешь, нужно сейчас до Риты добраться, поговорить… Устал ждать, а она даже телефон не берёт… Я на шпонке быстро доскребусь, вы их задержите маленько. Мне десять минут до их острова с нашей стороны, лодку в камыши спрячу, через остров перебегу до Костиной базы и всё решу!

Я никогда не видел Веньку таким возбуждённым и сейчас понял, что для него это всё не просто так. И в конце концов решить, что будет дальше, нужно, и чем раньше, тем лучше.

– Хорошо, беги, думаю, часа полтора у тебя есть. – Я вдруг вспомнил, как было неуютно и даже страшно встречаться с Иосифом после всего, что произошло с Ладой, и понимал, что у Веньки сейчас так же…

– Ты, главное, не спеши, Веня, что бы ни выяснилось сейчас там. Это же не твоё изначально было, а может и Рита надумала? После сам смеяться будешь над собой, когда время пройдёт. Теперь не наделай беды себе, ей и, возможно, нам.

Он улыбнулся, пожал руку и побежал на их с Макаром базу за своей надёжной шпонкой. За столом шумно гудели, и теперь нужно было думать, как дольше задержать Костю и этого, ставшего неожиданно несимпатичным, мужика, ничего плохого мне, ни вообще нам, не сделавшего.

Но, оказывается, ничего придумывать не нужно, всё придумано до нас. Это парадокс, но стоит нескольким малознакомым мужикам собраться в одном месте с алкоголем, между ними обязательно возникает напряжение. В «процессе» напряжение может неожиданной молнией превратиться в спор по любому, самому копеечному, пустяковому поводу, а если этот повод не заземлить, контролируя, – в драку, со всеми вытекающими из этого, часто страшными, последствиями. Это напряжение уже летало над столом, и мне, по просьбе деда сегодня не пьющему, было видно, даже чувственно. Видел это и сам дед, через стол показавший мне рогаткой из пальцев в глаза.

– Смотри!

А смотреть было на что.

Сначала решили мериться ручной силой, увидев лежавшую без дела двухпудовую облезлую гирю. Гирю эту я нашёл у Татарина, она исполняла обязанности груза при засолке рыбы, и решив, что она нужна мне «качать мышцы», обменял на три тракторных лаптя от гусеницы. Желания заниматься гиревым спортом хватило, чтобы дотащить эту тяжеленную «ляльку» до стоянки, где она, брошенная, уже наполовину вросла в землю. Тут её сейчас заметил полупьяным глазом Валерка и громко произнёс магическую фразу: «А спорим?»

Слова эти вообще, а сегодня и подавно, исполнили роль красной тряпки для быка, и уже через минуту полуголые торсы окружили место турнира.

Валерка занимался гиревым спортом в армии, но с того момента прошло уже много лет, и рука могла забыть… Понимая это, он хотел схитрить, предлагая первыми показать силу всем, кто хочет. Предполагая, что в любом случае отожмёт на раз больше лучшего результата. Однако это понимали многие, и железный турнир, не начавшись, едва не закончился дракой.

Спас ситуацию Ваня, предложив метнуть жребий, что сам и сделал, сломав семь спичек по числу участников, на разную длину. Валерке выпало третьим, Брату Витьке четвёртым, Косте пятым, а его другу седьмым. Я, помня, как болела рука, когда несколько раз жиманул гирю перед тем как бросить её до сегодня, от турнира отказался.

Первым вышел Пасечник и, подняв спортивный снаряд на плечо, покраснел, дав сразу понять, что ему тяжело. Не сдаваясь и вибрируя всем телом, он в приседе выжал раз, потом, хукнув с шагом вперёд – ещё раз и, уже не задерживая, бросил груз на землю.

Олежка Долев, высокий и худой, как хлыст, не выжав ни разу, оправдался: «Я на пудовой вырос, так взялся, попробовать…»

Валерка заметно волновался, делая разминку перед своей попыткой и дав понять, что шутить не намерен, отжал вес двадцать пять раз. Народ ухнул вместе с падающей гирей и с удивлением захлопал.

Брат Витька был здоров от природы, но, не доверяя только ей, периодически занимался собой. По крайней мере у них на стоянке между соснами был приделан турник и даже висела драная, похожая на колбасу, боксёрская груша. К тому же, один из немногих, он умудрялся успевать загорать, хотя в принципе для всех нас это проще простого: работай целый день раздетым – загар гарантирован. Только по каким-то причинам никто этого не делал, а вот он…

Подойдя вразвалку и слышно хрустнув всем телом, легко подхватил гирю и, даже не сбившись с такта, отжал её двадцать пять раз. А когда все по инерции проговорили следующий счёт, ожидая рывка, выскочил из-под веса. Через секунду раздались возмущённые возгласы, но Витька всех урезонил: мол, побеждать мне ещё рано, а проигрывать не к лицу. Если кто сделает больше, готов сразу переиграть…

Больше никто сделать не смог, даже Костин друг, который при своём огромном, навскидку вдвое большем по сравнению с Витькиным весом, на десятом рывке бросил груз, – кому железо толкать, кому пиво лакать! – и, упав на лавку, открыл бутылку пива.

Пребывающий в азарте народ стал придумывать разные соревнования, не всегда лицеприятные. Злой от проигрыша Пасечник, предлагавший, но в итоге не нашедший дурака, согласного заключить с ним пари просто так, для себя, раздавил зубами алюминиевую ложку. По-настоящему удивлённый дед, рассматривая словно тисками мятую железку, удивлялся, – сильный ход, ему надо в цирке выступать, гвозди грызть по размеру, за деньги!..

Понемногу и неуклюже стали пританцовывать, маслая по старинке руками у пояса, как колёса паровоза. Постепенно темп и количество желающих «продуть кишки» увеличилось, и хозяин «радива», Жиндос Петя, единственный из нас попавший сюда «штатский», вкрутил громкость до полного. Несовместимые, но совмещённые с летним праздником зимние «Белые розы» заставили многих вылиться на поляну. В процессе танца, скорее похожего на скачки дикарей у костра, стали друг друга прихватывать и, громко смеясь, пихать, пытаясь обязательно уронить. Остров шатался!

По окончании заводной композиции, мстительно вспоминая тех, кто мешал танцевать, начали выборочно бороться, уже по-настоящему схватываясь друг с другом, обязательно пытаясь провести выученный когда-то на службе заветный приём…

…Несмотря на давленные до крови носы и покусанные губы, с большим трудом, но драки удалось избежать, на месте применяя практику кнута (трезвая сила) и пряника (отвлечение алкоголем)!

Этот, по армейской терминологии, завершающий аккорд, длившийся часа два, был алкогольно и энергетически неконтролируем. Безрезультатно пытающийся подняться на ноги, пьяный в хлам диск-жокей Жиндос, прекратив попытки, на четвереньках отполз из круга и, опершись спиной о берёзовый пень, громко сделал вывод:

– Это вам не рыбалка, но танцы… Тут выдержка нужна… во-первых. А сила ваша дурная – только во-вторых… И никак иначе…

Наконец те, кто ещё мог соображать, начали разъезжаться, кто не мог – расползались кемарнуть на месте, прямо на неразобранных, брошенных на земле палатках. Эти «слиняют» позже, просыпаясь по очереди и обязательно похмелившись оставленным на столах алкоголем.

Когда отвлёкся разговором с дедом Михась, ко мне подсел Костя.

– Кирилл, я Веньку не вижу что-то… Ты ему накажи, чтобы к Рите больше не лез, Михась накалённый, что-то заподозрил. Она, дура тоже, слёзы давай лить, Михась меня пытает: «Что тут у вас?» – а что объяснить, не знаю. Они хоть и через бабу знакомые, а всё равно неуютно как-то, вроде предаю мужицкую солидарность. Скажи, пусть отстанет, он же ещё салага, сколько таких будет? А этот узнает, даже руки сам марать не будет, шептанёт своим шестым – и амба. И Ритку загнобит.

Прощаясь, Михась долго давил мне руку и, словно предупреждая, туманно нудил:

– Хорошо тут у вас, пацаны, спокойно! Так спокойно уже давно не живут, а вы не цените. Вы даже лбами ни с кем не стучались, и вдруг всё ваше, как в сказке! Вот же падла: кому борщ вчерашний, а кому жемчуг мелкий, завидую…

Он наконец упал в лодочку, выкинув на борт ноги, и Костя, скупо мне помахав, запустил редкий ещё тогда японский мотор.

Веньки не было, и где он, я не знал.

Забросив на берег Деда и Латка, вернулся на остров. Все «лежачие» места на «природе» и, конечно, мой домик были полны спящего народа, и отвоевать себе даже небольшое место было нереально.

Решив пересидеть на природе, подбросил в костёр подсушенного плавуна на долгую ночь. Из Скворцовской палатки торчали чьи-то ноги, покрытые будто мхом жирующими на них комарами. Провёл рукой – ладонь была вся в крови, словно с ног содрали кожу. Нашёл в кладовке дихлофос и тщательно, до мокрого их пропитал. В палатке громко скулил и матерился хозяин этих ног – Скворец.

…Наутро те, кто не успел полечиться и отплыть в ночь, опохмелки не получили и недовольные разъехались. Скворец, не доверяя глазам, приставал ко мне.

– Скажи, Киря, мне кажется или мои ноги действительно по колени обожжённые, словно я их в костре вчера оставлял на время?

Не дожидаясь ответа, он спустился под берег и поливал красные, будто лапы у селезня, ноги водой, стараясь унять боль и зуд…

* * *

День вынырнул из-под берега, как утром любящий муж из семейной кровати, – сытым, тёплым и бодрым!

Я, уже волнуясь, на лодке приплыл до Макара, но Веньки и здесь не было.

– Наверное, у берёзы своей чалится, он там маленькое гнёздышко сделал, как норку, и часто туда ускребается думать! Хочешь ползай, ищи его, а меня достало. Я в своих делах разобраться не могу, тут он чё ребёнок. Иногда вроде нормально, а иногда как поймает глюк и молчит, загадочно шарами лупя. Вакула вон хоть дурак, а в сто раз понятней!.. – Сам Юрка молча сидел у обвисшей палатки, запахнувшись в зимнюю шубу, и мёрз, заметно дрожа.

– Зубы у него болят коренные. Как на отсидке запустил, так и не хочет лечить. Говорит, скоро выгниют, зачем врачам деньги платить. Вчера-то под градусом забыл про них, сёдне – обратно. Но бухать хорош, до вечера проболеем и нужно работать?!

Макар встал и, давая понять, что разговор окончен, полез в палатку.

Мне ничего не оставалось, как отчаливать. Ненадёжный на заводку «Вихрь» проигнорировал первый рывок, второй, третий. С завистью вспомнил, как заводится Костин «японец», и решил, что если буду продолжать рыбалку в следующий сезон, кровь из носа – приобрету импортный мотор. Вся инспекция, да уже и много просто рыбаков ходили на такой технике. Мы же с глупым упорством пытались работать на отечественном «ширпотребе» только потому, что у каждого такого «добра» скопилось помногу. Лично у меня было три «Вихря», которые мог менять при любой проблеме. «Забыковал» один, снимаешь, ставишь следующий, ремонтный, и – вперёд. И чтобы заменить такую кучу «родного» железа в прямом смысле всего на один, с надеждой на безотказную работу, нужно было решиться…

Я знал рыбака, очень взрослого и профессионального в деле, который уже в позднее время, когда почти у всех была качественная импортная техника, с глупым упорством ходил на нашей. Он работал начальником лодочной базы и, когда все вдруг отказались от «неликвида», у него накопилось его с десяток и он жаловался.

– Даже продать не могу, не стало дураков нонче. А выбросить рука не поднимается, всё же с детства с этой техникой. Вот и мучаюсь пока…

Вот и мой железный друг мог в любое время перестать заводиться, просто, без каких-то видимых причин. И что было удивительно, но иногда нужно было просто подождать немного, и, словно опомнившись, через десять минут мотор заводился. Это совершенно достоверный факт…

…Я сел на борт, решив подождать, когда у моего «Вихря» появится желание работать.

Через минуту выскочил Макар из палатки и заорал в мою сторону.

– Кирилл, стой! Мне сообщение пришло на пейджер от Веньки, хорошо уснуть не могу. Этот сучок прощается со мной, прости, говорит, и прощай, дядька! Полетели на берёзу, что-то он затеял, щенок. – Макар, не дожидаясь меня, кинулся в одежде в воду и быстро добрался до лодки. Я, не сомневаясь, вернее забыв, что мотор не запускался, с первого рывка его завёл. До Венькиной берёзы было на доброй скорости три минуты.

…Выскочив из-за острова, мы увидели, как со склонённой с берега берёзы свалилось и повисло, словно кукла на нитках, забившись в конвульсиях тело. Руки несколько раз сами по себе взмахнули, ноги провалились сквозь блестящий целлофан воды, и тело, покачиваясь боксёрским мешком, тяжелея, плавно закружилось…

Я на полной скорости ударился килем в мель, и Макар, удачно вовремя сгруппировавшись, вылетел из лодки через лобовое стекло. Мячом кувыркнулся и в воде допрыгал до Веньки, схватив за ноги, пытался приподнять тело, ослабляя зажатое петлёй горло…

– Режь верёвку быстрее, Киря… Режь, сдохнет сука!..

От удара о берег я сильно ткнулся грудью в руль, а лицом в железную панель лодки, разбив в кровь лоб и нос. От страха не чувствуя боли, буквально на автомате схватил из бардачка нож и прыгнул в воду… Но дотянуться до верёвки не получилось, и, уже не понимая, что орёт, брызгая кровавой слюной, Макар, заскочив на берёзу, прополз по стволу и обрезал ослабленный фал. Макар с телом упал, я, выронив нож, тоже свалился около них и уже вдвоём затащили вдруг длинное и тяжёлое тело на берег.

Нам опять повезло… Готовя себе способ казни, Венька для петли отрезал фал от лодочного якоря, а тот был достаточно толстый и грубый. Именно потому петля не затянулась, врезавшись в кожу шеи, а, захлестнувшись на самой верёвке, оставила шею свободной, несомненно пережав горло. Это дало возможность без промедления снять петлю с бесчувственного тела.

– Массаж, массаж быстро. – Макар с секундным перерывом жал Веньке на грудь. – А ты дуй в него, Киря, дуй.

Я, вспоминая уроки НВП в училище, защемив парню пальцами нос, вдыхал полной грудью воздух и выдувал его в Веньку.

– Я спасу тебя, дешёвку, а потом своими руками убью! Как мужик умрёшь, а не по-бл…ски. – Серёга оттолкнул меня и своей негнущейся ладонью справа налево хлестанул по залитым моей кровью щекам Веньки.

– Ещё Киря, ещё. – Он начал, как волк над жертвой, выть: – Ааау, ааау…

Я вдыхал воздух и выдыхал в Веньку. На секунду отстраняясь, стирал с его лица кровь и снова дул, не допуская мысли что всё кончено…

Макар, прижавшись к груди ухом, уже с отчаянием орал: «Кончай, кореш, проснись, дурак…»

Я вдруг заметил на залитых кровью губах забулькавшие пузырьки, но, ещё не веря, пальцами разодрал ему плотно сжатые веки. На меня из заполняющихся слезами глазниц смотрели совершенно осмысленные кроваво-голубые Венькины глаза.

– Есть, – только и смог проговорить я и, отвалившись, в голос заревел, зажимая липкий от крови рот руками.

– Вот и ладно… А ты думал, мы фрайера, друга спасти не сможем? Ну уж хрен тебе, поживёшь ещё. – Макар, не вставая, перевернул Веньку на бок и тот длинно, с надрывом закашлял, вскрикивая от боли.

Лежали мы долго, и я понимал, что думает сейчас каждый о том, как вести себя дальше, что сказать друг другу и уж тем более, что делать.

Первым не выдержал Венька, проскрипев чужим, совершенно незнакомым голосом.

– Дядь Серёжа, Кирилл, я ног совсем не чувствую и руки будто током тянет, что со мной?

Макар молчал. И я понимал, что если он заговорит, то, разойдясь, запросто может задавить спасённого.

– А это, Веня, ты помер… Ты не просто помер, ты руки на себя наложил, грех совершил, который Богом не прощается…

Мне почему-то стало до боли обидно за то, что произошло – и за себя, и за плачущего сейчас, зажав зубами рукав куртки Макара, и за всех, кто Веньку знал.

– Тебя больше нет, нигде. Мы с Серёгой быстро яму копаем и туда тебя, неомытого, обосранного, как есть… И крест не поставим на бугорок, и руки́ не осрамим, прося Господа простить тебя! Потому что ты так решил, предав всех нас, своих друзей и знакомцев, а ещё больше тех, кто тебя родил. Не стало тебя на земле, а к Богу тебе дорога заказана… Вот что с тобой!

Несколько минут стояла тишина, прерываемая всхлипами спасённого, потом вернулся в жизнь Макар.

– Киря, давай, смотрим, что с ним, да решаем. Может, в натуре, проще ему вон кирпич на шею да вглубь… Татарин, красава, свои проблемы быстро решает, мы думаем чего-то…

Меня поражал Макар своим не задурённым чужими мыслями пониманием жизни, верой только в свою правоту, только в свою силу… Нисколько не сомневаясь, он, рискуя жизнью, полезет спасать погибающего, чтобы потом, убедившись в неправоте или предательстве, уже пренебрегая покоем и, возможно, свободой, попытается наказать его. Но буквально сразу, увидев искреннее раскаяние, забыв свой гнев – спасать.

…Привязав фал к наклонённому стволу, уже одев на шею петлю, Венька всё же решил проститься с нами. По его словам, писал Макару потому, что знал, что тот пьёт, следовательно, не будет читать сообщение. Значит, не помешает. Это признание опять вызвало в Макаре неожиданную, даже неадекватную, по-моему, реакцию.

– Молодец, Венька, тут хоть мужик. А я грешным делом думал, прощался ты, чтобы спасти тебя успели.

Мы раздели парня, одежда действительно была замарана испражнениями. Всё прополоскав снова надели, перекатывая тело по берегу, как чурбак. Ноги Венька согнуть не мог, хотя пальцами по нашей команде шевелил. Стало понятно – соскочив с берёзы, он ударом фала повредил себе шею. Повезло, что вода самортизировала рывок и скорее всего спасла парню жизнь.

Прямо с острова вызвали скорую на кордон, где через два часа сдали его врачам. Паспорт я обещал привезти на следующий день.

Когда вернулись в лодку, Макар угрюмо предложил:

– Поехали, Киря, этому быку брюхо вскроем, а то вдруг загордится, что нас запугал. Да и бабу его освободим, глядишь у нашего с ней получится.

Я думал, что он шутит, но, посмотрев, понял: Серёга действительно ждёт ответа или опровержения своей правоты.

– Мы чё с тобой, как Чип с Дейлом, кинемся у мужа бабу отнимать, а отняв, начнём убеждать, что наш мальчик для неё лучший вариант? Давай дождёмся, когда она узнает про Веньку, а когда узнает, если захочет, поможем чем сможем. Хотя, скорее всего, муж ей нужен, хотя бы как спонсор.

Макар не ответил, значит, принял мои доводы?!

* * *

В середине июля приехали друзья Вадика, и я, за три раза забросив на остров народ, четвёртой ходкой доставил туда полную лодку алкоголя. Только водки было пять ящиков, а всё остальное пространство моего, не самого маленького судна, аккуратно заполнено цветными упаковками импортного пива. Машины ушли в город, а сам Вадик дал полный расклад происходящего.

– Больше ничего не нужно. Они приехали просто пробухаться и выспаться, без баб, без дел. По плану, я приеду в понедельник, и если ничего не случится, будешь привозить в лодке по четыре человека, здесь машинка ждёт, и так, по очереди.

– А что может случиться, шторм? – Я хотел удостовериться, что не так всё страшно…

Вадик усмехнулся как-то грустно, словно с обречённостью.

– Может, шторм, может, ураган. Ты не грузись – всё нормально. Но никому об этом не говори, тем более не покажи, где стоят. – Он уже радостно улыбнулся. – А я приеду после, мы тесным кругом отдохнём с вами, без палева…

* * *

Вообще, «июль – на рыбалку плюй» верно во все времена, потому рыбачат в основном самые неспокойные. Или те, кто только от рыбалки живёт. Но лето никто не отменял, и на острова стремится большая масса отдыхающих, которая, не обладая техникой, мечтает «пожить в природе». Само собой появилась возможность помогать таким за деньги, всего лишь доставляя до места и через оговорённый срок возвращая обратно.

Рыбачить совсем, конечно, не бросил, но делал это под конкретный заказ, чаще всего именно для отдыхающих. Иногда вывозил любителей просто покидать спиннинг, опять же, за деньги.

Волей-неволей пристрастился жить без каких-то вперёд идущих планов, то есть сегодня – на сегодня. Время ускорилось в своём движении, и события, перехлёстывая друг друга, проносились часто мимо, оставляя в памяти только что-то очень важное, страшное… или глупое.

…К нашей стоянке, сделав большой круг, подошла лодка, в которой, заглушив мотор, поднялся высокий бородатый мужик. Я, готовясь к вывозу с острова очередных клиентов, просматривал и заправлял лодку. Поговорив о чём-то с Лёхой, он бросил якорь и, выпрыгнув через борт, ушёл в деревню.

Латок, теперь почти всегда находившийся на берегу и чувствующий себя здесь по праву хозяином, подойдя, поделился.

– Юрка Борода на Могильном стоит вдвоём с бабой. Мужик хороший, иногда рыбки привозит, иногда по рюмочке с ним…

Через десять минут Борода вернулся, и они расположились на Лёхином, специально оборудованном для подобных действий столе.

Когда я вернулся первой ходкой и высаживал своих пассажиров, этот Юрка отходил от берега. Он, стоя, как гондольер, на наш манер одним веслом по очереди с двух сторон отгрёбся, положил весло и, опустив мотор в воду, поднятой рукой попрощался с нами.

Намотнув верёвку на открытый маховик мотора, резко дёрнул и моментально, сыграв в воздухе ногами, нырнул за борт. Оказалось, Борода забыл выключить скорость, и заведённая лодка сразу пошла. Вынырнул он через секунду и, поправив на голове тюрбан из полотенца, на удивление не слетевший, проорал громко: «Вот чёрт, забыл скорость выключить».

Тяжёлый «Прогресс» с тридцатисильным «Вихрем», пройдя ровный пятидесятиметровый круг на средних оборотах, рулил прямо на неудачника. Борода, стоящий по грудь в воде, принял боковую стойку греко-римских борцов и, сгруппировавшись, плечом встретил наскочившее на него плавсредство.

Буммм! Лодка и Борода отскочили друг от друга в разные стороны, но лодка пошла на новый круг, а Юрка от удара нырнул. Парадокс, но моторка, словно ведомая чьей-то злой рукой, немного увеличив диаметр круга, всё равно необъяснимо и неотвратимо шла на столкновение с хозяином. Будто бы играя в контролируемую игру, Борода, прыгая в воде, проплевался, заговорённо поправил на голове тюрбан и встретил дюралевого оппонента другим плечом.

Бумм! Теперь удар получился жёстче, видимо, выпитое со сторожем тормозило реакцию рыбака.

Вынырнул он уже не так скоро, без тюрбана, и попробовал ускользнуть от очередного столкновения. Но судьба в образе собственного плавсредства, наверное решив его доконать, шла на новый круг, с совершенно обязательным столкновением…

Поднял я его на свою лодку после пятого удара, с диким отчаянием в глазах и в кровь разбитыми плечами… Взбесившееся судно Бороды догнали, включившись с ним в круговое движение и поравнявшись, поймав за борт, заглушили мотор.

В начале августа подъезжал Скотник. Он, увидев нас у лодок, просигналил и уверенный, что подойдём, закурив, сел на порог открытой двери машины. Я подошёл к нему один, стараясь показать лицом и голосом оптимизм!

– Привет, Иваныч, какими путями сюда, чем обязаны, что не так, не дай Бог…

– Всё так, а что один? Базар есть всем…

– Да остерегаются тебя пацаны, Иваныч, мне говори, донесу.

– Боятся, значит, уважают, приятно. – Он, нервно докурив, бросил окурок под машину.

– Не боятся, Иваныч, остерегаются, а это немного другое, согласись?

Скотник, посмотрев на меня внимательно, некрасиво ухмыльнулся.

– Хрен редьки не слаще… Мне самому не хотелось бы вас остерегаться, потому доношу на сухом берегу. – Он ещё закурил и тяжело затянулся. – В общем, с осени тут мои мальчики станут работать. Вы уж к ним помягче, не наезжайте. Ребята будут с бумажками, где ставиться – определятся сами, вам покажут.

– Иваныч, да где здесь твоим ребятам, нам самим места не хватает, по камышам тыримся!

Рыбнадзор встал, давая понять, что разговор окончен, и отрезал:

– В камышах тоже рыба есть. А кому не нравится, списывайтесь на берег. Крутить хвосты коровам да озимые пахать обязательно кому-то нужно. Я за вами бегал, теперь вы меня поищите, да предложите что, может, пойму…

Узнав про этот «беспредел», начинающие, кто ещё не совсем серьёзно влез в рыбалку, решили завязать, кинувшись в поисках работы в город. Немногие, в основном те, кто уже не видел себя без этой жизни, в том числе я, пока остались.

* * *

В сентябре произошло много событий, так или иначе повлиявших на мою судьбу и судьбу тех, кто был рядом, а в дальнейшем даже эти судьбы определяющих.

Во-первых, неожиданно забрали Татарина, причём узнал я об этом опять только по звонку его самого, как обычно поставившего перед фактом.

– Кирилл, привет. Я из милиции звоню, меня прямо с острова забрали. Тут под шлюзы трупов намыло, так хотят их на меня повешать. Я трёх не знаю, а баба – точно моя, Люся. Хоть и лица почти нет. – Он всхлипнул или хмыкнул в уверенности. – А кольцо на пальчике её, со стёклышком… И зубы, два золотые, десять лет назад ставила, и волосы её, не ошибусь… И ещё один в ремне солдатском, и ещё двое, этих не знаю. В общем, всё, что за лето насобирали, теперь на дядю Вову грузят по-серьёзному. Но я не лох какой, ты знаешь, моя лодка столько не вывезет…

Татарин вдруг заторопился.

– Ты Олега не брось, он там с бабкой остался. Но за ней тоже глаз да глаз нужен, хотя она вроде ещё ничё, тянет. Я… – Телефон, отключаясь, забулькал. Матерился уже я самому себе…

С Олегом нужно было что-то решать, по крайней мере предстоящую зиму он на острове не протянет. Выбитое весной плечо приросло криво, рука почти не работала и болела. Он, не понимая причины боли, долго не снимал с груди корсет, и срезал его силой позже Татарин, увидев, что из-под него сыплются вши. Плечо было до мяса изъедено, и бабка протирала его марганцовкой, после заматывая раны обязательным подорожником…

Эту бабку бросили на острове внуки, которым, как она сама призналась, мешала жить.

– Привезли и оставили… Володя сказал, пускай поживёт, вот и живу. Он мужик хороший, я ему по хозяйству помогаю. Одному без бабы совсем тошно, да Олег чудит. Вот я где в помощь, и он не бросает…

Она целый день как тень металась по основной стоянке, на ночь обязательно уходя в «свой погребок». От меня им, кроме спирта, пока ничего было не нужно, хотя понимал, что зимой всё изменится.

* * *

В октябре, когда самая путина, стало совсем тяжело. Рыба идёт хорошо, но кто-то всё увереннее «урезал нам кислород», постепенно вытесняя с удобных и привычных мест. Выглядело это примерно так.

…Летом нормально ловится по мелям и увалам, в пределах хорошей видимости островов для обязательной установки ориентиров. Допустим, та сосна сходится с той берёзой с юга на север, и конец тех камышей – с тем островком с запада на восток. Выходишь по глазомеру на точку, бросаешь кошку, в худшем случае кружанёшь немного – и поймал ставку…

Осенью же частые ветры и постоянно меняющийся уровень воды полностью меняют стиль работы. Поставишь сеть недалеко от острова или не проверив, при первом же, чуть больше среднего, ветре снимай и выбрасывай – забита грязью и корягами. Потому ставиться нужно дальше от берега и «привязывать» местоположение к ориентирам трудно, нужна обязательная подсказка в виде поплавка или пластиковой бутылки из-под питья или даже масел. И чем позднее время, тем такие метки должны быть более заметными, а из-за тяжёлой погоды ставятся всё ближе, иногда даже привязываются просто за перетягу сети.

Так вот, раньше потери таких меток были очень и очень редкими, теперь же почти постоянно. Получается, что, если её кто-то поднял, а метка привязана к дели, ты сеть потерял сто процентов. Если же ты бросил метку как ориентир и её срезали, потеряна ставка на девяносто процентов. Найти двести, пусть даже пятьсот метров сетей в километрах от берега, да ещё обычно вечером, да чаще всего при полу-, а то и метровой волне, почти невозможно.

Когда-то Латок мне рассказывал про отца, который стрелял ориентир как компас, но и то, как я помнил, это было обычно днём…

Короче, метки, а часто и сети, привязанные к ним, стали срезать, что ещё во много раз утяжелило и без того нелёгкую осенью работу.

А вот ставки рыбаков Скотника увеличивались, обозначая свои границы не просто бутылками, а десятилитровыми, ярко-жёлтого цвета канистрами. И эти, видимые издалека буи, совершенно не привлекали внимания баражирующих на красивых «Амурах» рыбинспекторов и даже обходились стороной охотящимися за стадным судаком одиночными тралами.

Мы же, пытаясь миниминизировать риски, лезли за острова, вынужденно сбиваясь в кучу, мешая друг другу и всё чаще сталкиваясь лбами. Хорошо, если, пересекаясь друг с другом, можно было как-то прооравшись разойтись, но часто в темноте налетали на незнакомых, готовых отстаивать своё любыми средствами, включая оружие. И хотя явно друг в друга ещё не палили, но как предупреждение стрельба уже велась.

Бесхозных стволов по деревне было нашкерено много и к закрытию сезона, к концу октября, почти в каждой лодке какой-то да числился. Обычно он хранился замотанным в промасленную мешковину, а то и просто так, заряженный и уложенный в удобное отверстие для лодочного багра. Лёгкая доступность, его ничтожная, по сравнению с нашими заработками, цена, ну и конечно плохое качество, научили относиться к оружию как к расходному материалу. То есть при «мусорской облаве» можно было спокойно ружьё утопить, никому не доставив неудобства, а через неделю купить ещё лучше, истратив на это один, максимум два осенних улова. Но как бы там ни было, если в начале спектакля на стене висит ружьё, по окончании действия оно должно стрельнуть…

Выстрелило уже в октябре, выстрелило в упор и наповал.

Виталя Серник убил компаньона, с которым вместе начинали и до какого-то момента тянули одну лямку. С самим Виталей, «аккуратно» обрабатывающим свой участок, изначально, по умолчанию, застолбленный за ним, мы пересекались редко. Понятно, что немного поднявшись, он попробовал увеличить объём ловли, а для этого нужны люди.

Таких людей хватало во все времена: он, как и Татарин, набирал в помощь посезонно, обычно пьющих, необременённых жизненными заботами. Но один за всем не уследишь, и появился напарник. Сначала тот был замом Витали, выезжал на проверки, когда главный был занят, принимал работу у переборщиков, сдавал сам рыбу.

Потом, по совету того же Серника, просто занял свободный кусок берега по соседству, отделив его от общей площади временным забором. Прикупив на соседних базах небольшой, но удобный, приспособленный для постоянной жизни, вагончик, заволок его на участок. Виталя помогал, наивно полагая, что напарник будет всегда довольствоваться второй ролью.

Только однажды этот «почти друг», наработав опыт и немного денег, достаточных для начала своего дела, просто отошёл от Серника, крепко с ним поругавшись и оттянув посреди промыслового сезона большую часть рабочих, убедив тех, что с ним будет лучше.

Однако, разорвав компаньонские отношения, продолжил работать на знакомых площадях, раньше изучив рыбные места и просто объявив их своими.

Пока Виталя метался, набирая новых работников, не успевая выставляться по полной, было спокойно. Но вскоре, так или иначе, они однозначно стали пересекаться, сталкиваясь лицом к лицу, каждый предлагая и предполагая свою правоту. И однажды тонкая верёвочка, по которой, надеясь, что выдержит, ходили оба, просто лопнула! Виталя, снимая пустые сети, на расстоянии двухсот метров видел бывшего компаньона, вытягивающего дели, полные рыбы, и тот, смеясь, показывал ему большой палец.

Из двух ружей он зарядил бескурковку, не предусматривая время на «последнее подумать» перед выстрелом… В этом хорошем, но старом, шестидесятого года ружье, даже предохранитель не работал, вообще исключая шаг назад.

Зарядив, он ждал и видел, как к пирсу подошла гружёная лодка, как недавно ещё работавшие на него бичи, смеясь, перетаскивали под обтянутый рубероидом навес кули рыбы. Потом бывший компаньон, занеся туда для «сугрева» полторашку спирта, не торопясь ушёл в свою будку.

Виталя, встав, выпил давно налитые полстакана водки, защёлкнул ружьё и, не прячась, пошёл по натоптанной в мирное время тропинке.

Здоровый боевой пёс, не зная о начавшейся войне хозяев, весело махая хвостом, пропустил Виталю, и тот, зайдя беспрепятственно, не разговаривая, дуплетом выстрелил в поднявшегося из-за стола хозяина. Страшная мощь выстрелов, произведённых почти в упор, разорвала у жертвы грудь, оторвав руку, не успевшую отпустить стакан с горячим чаем…

Ничего больше не говоря, он разбил о чурку ружьё и уйдя на берег, долго ждал милицию, которая появилась только к вечеру. В официальных сводках об этом происшествии говорилось, что «путём профессиональных мероприятий, вооружённый преступник вскоре был обезврежен!».

* * *

Скотниковские солдаты поселились в деревне, сняв на последней от воды, на первой от леса улице давно брошенный дом. Стучаться с ними лбами теперь не имело смысла: их рыбалка была по правильным бумагам, т. е. совершенно законна. Парни были вполне адекватны и, когда мы пришли для «разговора», глупо не оправдывались. Было их трое работников и бригадир, но разговаривал только он, позволив другим с нами выпить, что те и делали, почти ни разу не открыв рта. Старший, назвавшийся Генкой, объяснял…

– Да Скотник ничего не значит, почти. Он как смотрящий тут, ну и карающий, для вас. Деньги получает за то и за другое. Его, клоуна, по-хорошему подцепили менты, еле оправдался. А если учесть, что почти все, с кем он на воде встречался, добра ему совсем не желают, теперь Иванычу так лучше всего! Мы же для вас, наоборот, тут в помощь: нам любой движняк инспекции известен заранее, и если останемся в хороших, будем сообщать… Позже, когда обловимся, от вашей стороны уйдём потихоньку или заранее участки давайте разграничим. Но вам-то без бумаг, без добра лучше по-тихому, это же факт!

С этим мы были согласны, и я обещал донести это всем как решённый вопрос. Когда уходили, Генка меня придержал.

– Ещё тема, теперь в помощь мне. В общем, весь улов, по крайней мере зимой, в общак скидывать не хочу. В обход своих работяг, а они в натуре мной наняты, можно через тебя с вашим спикулем работать, в идеале даже будто твоё? Как смогу, буду сам забрасывать, без палева, по вашей цене.

Я согласился – ничего личного, только бизнес. Но после этого разговора работать стало проще: по крайней мере плановые проверки рыбнадзора мы знали на день вперёд!

В ноябре совсем плохо стало с погодой. Моро́за как такового не было, но ежедневные сильные ветры не давали возможности рыбачить. Лично у меня дел было выше крыши с постройкой дома, руководил которой, во второй уже раз в мою бытность, батя. Он словно помолодел, задорно включившись в то, в чём понимал на уровне профессионала и долгой практики строителя. Мне оставалось только снабжение материалом и рабочей силой, постоянно меняющейся и не всегда адекватной. Хотя, с другой стороны, так было проще и денег требовало гораздо меньше…

* * *

Татарина, не сумев доказать его причастность к происходящим вокруг смертям, отпустили через неделю, и теперь, похоронив узнанную жену, мужик безотлучно сидел на острове, собираясь в город только в декабре за пенсией.

Бабка Аня оказалась очень умной и, со слов иногда звонившего мне Татарина, рассказывала целые истории о ещё довоенной жизни, интересные и с узнаваемыми фамилиями.

– Ты приезжай, Кирилл, что как неродной? Ну были напряги, теперь всё хорошо идёт. Я с выпивкой подзавязал, появилось много времени свободного. Рыбалил мало, потому в зиму уйдём почти без рыбы. По льду придётся дорабатывать, а то совсем голодно будет. Олега, птенец мой косоротый, тебя вспоминает; бабку послушаем: ух интересно метёт за жизнь прошлую. Ночевать где есть, дров напилили, спальные места свободны. Я ей предлагаю остаться, она – нет, в свою нору уходит. Но у неё там всё в ажуре и теплее, чем у нас, только темно! Приползай.

Я обещал наведаться по первому льду, совместить посещение с установкой сетей.

Макар часто бухал, но тоже, сняв на зиму дом, «убегать» не хотел, постоянно напоминая, как любит жену и ненавидит город. Я понимал что виной всему его связь с женщиной, молодой и показывающей свою заинтересованность в Макаре. Любви, конечно, не было. Играя придуманную самим игру, где он, несомненно, был центром всего, Макар до того увлёкся, что уже не соображал, где лучше – там, где его любят и ждут, или здесь, где его терпят и ждут от него?..

Перекуп, дядя Ваня Татарин, по последнему в осень приезду рассказал страшную историю с «той стороны воды», куда он периодически мотается за рыбой и где тоже много островов.

– Парень там один, после Афгана, с головой больной, с бабой своей на острове жили и работали. Лихо у него получалось, с инспекцией ровно, проще говоря, не трогали его плотно, позволяли… И баба, говорили, красавица – на зависть, и с ним всегда, ещё завидней. Так вот, он пошёл на лодке улов сдавать до деревни, а на домик их случайные бичи беспредельные налетели, как специально ждали. И понравилась им девчонка до потери башки, они её и окружили. Та в домике скрылась и только успела вызов на телефоне нажать, звери дверь взломали и как хотели её, втроём, так и пользовали. А она, понимая, что насладятся и убьют, давай им угождать, вина выставила, и вроде как с желанием к ним, те и расслабились. Но всё равно глумились всяко и издевались, от вида красоты неприкрытой да незащищённой сатанея. Только насладившись, собрались они её кончать… Но успел парень и прямо в будке их захватил! Как он их убивал, зверей, не знаю, но только оторвал у них всё, чем касались они его любимой, а потом, сложив в будке, сжёг дотла. После доставил бабу в больницу, а сам в милицию сдался. Теперь суда ждёт, а жена его сказала, пойдёт за ним хоть куда, в любую Колыму или даже под расстрел, если так получится!

Рассказ перекупа Вани Татарина был страшен и походил на мистическую легенду. Однако вскоре, из других «рук», мы узнали, что такой случай действительно был…

В начале декабря пришло очень хорошее известие от Веньки, который постоянно нам звонил из больницы. Оказывается, «этот толстый гад», Ритин муж, совсем не такой уж и гад, а даже, наоборот, молодец. Всё же выведав правду о жене и узнав о поступке Веньки, дал Рите развод и купил квартиру. Теперь женщина забрала любимого к себе, и он проходит там «реабилитацию»! Когда совсем оправится, скорее всего весной, приедут в гости. Сидевший у меня в гостях немного пьяный Макар рассуждал, булькая ложкой в остывающем чае.

– Реабилитация! Вот же сопляк! А кто нам с тобой, – он тянул в мою сторону свою вёсельную ладонь, – даст такую?! Мы же через него чуть веру в жизнь не потеряли, помнишь, Киря? Мы за него, сучка́, можно сказать с самой кривой, со смертью боролись. И главное – какой пример поганый для молодых, секи! Значит, хочешь счастья – суй голову в петлю, и на тебе – получай?! Нет, не согласен! Нужно донести, что не так всё просто, что таких, как мы с тобой «карлсонов», редко бывает, можно сказать случайно. И следовательно, эта победа его считается проигрышем!

С Макаром я был согласен, за Веньку рад. Но самое для меня важное произошло немного позже, заставив забыть все неудачи и переживания этого года!

Буквально через день после разговора с Венькой до Деда приехал Костя, оставивший на хранение свою резиновую лодку и мотор. На обратном пути вызвонил меня. Он наотрез отказался заходить в гости: время впритык, и я залез к нему в машину. Костя вздохнул и, хлопнув по рулю руками, спросил: «Как вы с Ладой?»

Для меня самого это было непонятно. За лето она приезжала ко мне пять раз, заставляя всё больше и больше забывать, что на свете есть ещё женщины! Эти встречи лечили от всех хворей – я переосмысливал неудачи и верил только в лучшее! Она часто звонила, говорила, как любит, давала слушать первые невнятные слова дочери, заставляя плакать от счастья! Но любой разговор о полном переезде ко мне пресекался резко и неумолимо, с одной отговоркой: «Я не готова». Непонимание этого постоянно держало в напряжении, я психовал, пытаясь найти хоть какое оправдание происходящему, и в конце концов… ревновал. Ведь большее своё время она проводила с мужчиной, которого, как убеждала меня, не любит. И как же одиноки и пусты были долгие дни без неё, после наполненных до краёв счастьем и любовью редких вместе!

Я опомнился от нахлынувших мыслей.

– Не знаю. Мне кажется, она что-то от меня скрывает, до конца довериться боится…

– Вот и я про то же, Кирилл. Я же с Иосифом знаком, мы даже немного корешились. И знаешь, меня просили не говорить, но глупость какая, просто не по-пацански это… – Он ещё раз хлопнул по рулю и, словно решившись, договорил: – Иосиф с Ладой не живут вместе и не женаты. Вроде сначала было что-то, даже расходиться хотел из-за неё, но одумался! Или она его одумала. Выходит, как тебя встретила, так всё у них и лопнуло. Они даже не жили под одной крышей. А как дочь у неё родилась, совсем потерялась, где-то с племянницей, что ли, квартиру снимают, где, не знаю. Больше – всё. – Он поднял руки, – хочешь верь, хочешь проверь… Мне ехать нужно…

…Я смотрел на дочку, подсунувшую под щёчку ладошку и кому-то улыбающуюся во сне. Лада, склонив голову мне на плечо, тихо спрашивала: «Ты надолго? Лида спрашивает, где папа?»

Нежность непередаваемо охватила сердце, и я по очереди целуя обеих, ответил:

– Навсегда!..

* * *

Этот Новый год был удивительный. Бывшая жена неожиданно разрешила взять на праздники сына. Когда я за ним заехал, затянув меня в кухню, «убедительно» просила:

– Ты ему объясни, пожалуйста, что уже чужой нам, что семья у тебя другая. Он Диму, – она возмущённо надула губы, – друга моего нового, совсем не признаёт, скандалы закатывает…

Мне очень хотелось на неё закричать, может, даже встряхнуть, закрыть её блестящий рот руками, но прекрасно понимал, что это нельзя.

– Во-первых, я не вам чужой, а только почему-то тебе… Во-вторых, моя семья – это и его семья и с этим лично тебе нужно смириться. Теперь последнее: если Дима пришёл к вам, а не к тебе одной под тёплым боком отоспаться, сын это поймёт. А поймёт – друзьями они стать смогут.

Тридцатого позвонила сестра, и мать с отцом словно помолодели. Они всей семьёй обязательно собирались к нам в гости, только появится возможность.

Тридцать первого, уже вечером, позвонил брат, что совсем окрылило родителей. Весь вечер разговоров было только о том, какое счастье ждёт всех нас впереди, какая радостная жизнь! Ночью у наряженной во дворе ёлки пускали с сыном фейерверки, а потом целовались и дарили друг другу подарки. Дочка не отходила от бабушки и, на удивление, была на неё очень похожа!

Теперь жизнь приобрела дополнительный, вернее, недостающий, смысл… Объяснить это не так уж и сложно, но совсем не просто. Казалось, что живу, суечусь, бегу, но спроси, зачем – в ответе не уверен… Вроде как для сына, родокам помочь, а больше для себя. Как ни крути, там и там залепляю дыры, которые сам наковырял, исправляю свои же ошибки, оправдываю свои промахи… А что нужно родителям? Да чтобы мне жилось хорошо. Что нужно сыну? Чтобы был с ним! Только тогда моё существование оправданно и важно. И вот только теперь, прожив серьёзную часть жизни, встретив Ладу, я наконец это понял!

Но сразу всё не исправить, но пока я был рад тому, что Лада согласна жить в деревне.

* * *

Наши рыбаки только теперь поняли плюсы от Генкиной бригады. О всех наездах инспекции нас предупреждали за день, и мы спокойно устраивали выходные.

Но неожиданно появился Скотник. Рыбнадзор подлетел на снегоходе и не в силах вести себя проще, стукнув дверь, вломился в хату.

– Здравы, хозяева. – Он постоял, привыкая к темноте, после, прошагнув до половины кухни, упал на табурет, по-хозяйски сняв шубинки, закурил.

Я сел напротив, гадая, что его занесло и почему он на взводе.

– Чай будешь, Иваныч, купчика, с карамелькой?

Скотник, ощерившись, заплевал дымом.

– Да пошёл ты, вы, с чаем. Это что за херня скажи, почему договор не соблюдаете, где протоколы, где браконьеры? Я зиму вхолостую кружу, что начальству докладывать?

Я догадывался, про что он.

– Мы поняли всё конкретно, Иваныч. Как в правилах – «действие предыдущего знака аннулируется правилом знака следующего», разве не так?!

– Это ты про что сейчас?

– Как про что? Ты же сам нас в камыши да пойму загнал, а уж как нам тут живётся-хлебается, не твоё дело! Не выгодно зимой сети полоскать по мелям, не оправдывает себя рыбалка. Рыба-то у твоих солдатиков, или ты их уловами не интересуешься?

– Это не твоё дело, понял, вьюнош опухший… Если к февралю три протокола не сделаешь, первый залетевший – под уголовку! Всё до малька опишу, сам на суде показания дам… И летом ни одна лодка не выйдет, запомни. Правила они мне качать будут! – Он вскочил и, безобразно хлопнув дверью, убежал.

Я понимал, что это даже не наезд, это конкретное условие нашего здесь дальнейшего существования. Скотник был страшен тем, что никогда не забывал своих обещаний и не прощал, пускай даже придуманных самим, обид.

Что делать, я примерно знал и, обзвонив всех в этом году работающих, заручился общим «добро».

Утром выехал в город.

* * *

…Татарин долго не отвечал и, когда я уже хотел отключиться, наконец заскрипел, словно ржавая латковская телега.

– Алло, на связи я, кто там?

– Сто грамм! Ты чё, дя Володя, читать разучился?

– Не, можа и могу, глаза не видят со спирту, а стёкла потерял вчера или позавчера. Шипко пью, нужно бечь отсюда, пока дети в дурдом не сдали…

Он бы ещё долго говорил, но я, не объясняя проблемы, попросил о встрече, прямо сейчас.

Через полчаса Татарин, словно жёванный коровой кусок картона, стоял у подъезда и, трясясь, пытался понять меня. Наконец, с третьего раза, заулыбался.

– Таких хоть пруд пруди. И с паспортами, и без – всякие. Живут кто где, но собираются на хате у Костюма… есть литр? Пошли. – И он вперёд, прикрывая осенним китайским плащом стынущие на морозе ноги в трико и китайских же сланцах, протопав два подъезда, завернул в третий.

– А почему Костюм, дядь Володь? – Мы поднимались в лифте на шестой этаж.

– А потому, что Фраков Рудольф Генрихович, русский немец, в третьем поколении, ариец нашего засола…

Через два часа мы впятером: я, водила и ещё трое, без пмж, но с паспортами, ехали на такси в деревню. Двоих, выслушав мою проблему, выделил Рудольф Генрихович, третий вызвался сам, узнав предстоящее дело. Он, угрюмо сидевший на безобразном, цвета весенней земли, засаленном диване, услышав, зачем и куда ехать, резво подскочил.

– Давайте я поеду: за пять лимонов я этому рыбнадзору ещё в глаз ткну и вообще, у меня претензии к власти, точнее, она мне должна! – Он настойчиво пихал мне в глаза обезображенную руку, на которой из пяти пальцев осталось два – наладонный и указательный.

– Это на заводе мне, перед самой перестройкой, прессом – раз, и в таз пол-ласты. В больнице отлежал, а завода больше нет, куда податься? Баба из хаты выписала, благо паспорт отдала, у Генриховича за малый рубль ночую и иногда столуюсь…

Татарин с нами не поехал. Выпив два раза по рюмке из привезённого мной, он уснул, сидя на полу в коридоре, на хате Костюма…

Как ни странно, но таким Татарина я видел последний раз. Неизвестно, что произошло, но он нашёл в себе силы и позже прекратил бухать. По крайней мере до конца зимы он периодически звонил и напоминал о живших на острове. Рассказывал, что помаленьку работает и к весне «насобирает» к возвращению!

Сегодня же я серьёзно думал, что он совсем пропал…

«В пятницу на водохранилище, прямо на сетях, бригада рыбнадзора под руководством Скотника Ильи Ивановича обезвредила группу злостных браконьеров. Действия двоих запротоколированы с составлением актов ущерба водным ресурсам. Третий, оказавши сопротивление органам власти, препровождён в отдел УВД для заведения уголовного дела по составу преступления». Газета «Рыбий дозор».

Всё-таки беспалый ткнул в глаз кому-то из представителей власти!

* * *

Весной девяносто седьмого, на 8 Марта, пообещал Ладе с дочкой к зиме, точнее к Новому году, кровь из носа въехать в свой дом. В принципе всё было готово, и те мелкие недоделки, которые для людей несведущих в строительстве вообще незнакомы, значения для отмены новоселья не имели.

По закону «начинай с малого», ещё прошлым летом, с тремя помощниками и батей быстро поставил баню, но достаточно объёмную и высокую, с возможностью в «случае чего» в ней переночевать. Из местного сырья отлили шлаколитой толстостенный гараж для будущей техники. Когда основные работы, требующие свободного доступа к стройке, закончились, отгородился от улицы забором с широкими мощными воротами, тщательно собранными вместе с отцом.

Отец с матерью очень помогали, не ожидая каких-то просьб, указаний. По большому счёту батя вообще был тут главный, поскольку меня часто не было, и он выполнял функцию прораба, изредка советуясь со мной по телефону.

Сейчас, иногда проматывая время назад, понимаю, насколько мало уделял времени родителям, постоянно оправдывая себя занятостью. А они всеми силами помогали, не показывая своих проблем и трудностей.

Матери было немного легче, именно потому, что Лада была с ней почти постоянно, правильно не претендуя на роль хозяйки в их доме! Хозяйкой была мать, а сноха – первая помощница и обязательный союзник в нередких спорах с «мужиками».

Батя, наоборот, соблюдая наш мужской паритет, прикрывал меня от женских необязательных строгостей и задирок, как бы оставляя за собой обговоренное нами заранее последнее слово! Это очень повышало рейтинг отца и сокращало наши «внутриклановые» стычки, чаще всего происходящие из-за моей «лётной» жизни.

И конечно, мира добавляли дети, забота о которых перетягивала любые разногласия на плодотворный уровень. Теперь этот мир и понятность дома мне очень и очень помогали, не позволяя по-плохому «расслабляться». Было странно, но очень многие мужики именно трудностями оправдывали свои частые загулы, превращающиеся для них в постоянные, ломающие всё нажитое раньше.

Этот год, принесший много изменений, конкретных страшных бед всей России, затронул и нас, спроектировав нелёгкую жизнь страны на маленькую её часть.

* * *

Татарин вернулся в первых ясных днях апреля, и я, несколько раз за зиму проведавший его «бригаду» на острове, довёз его туда и сейчас. Баба Аня была страшно недовольна, но, выпив полстакана спирта, размякла.

– Ничё страшного, с голоду не сдохли бы. Мне пришлось только сюда перебраться, этот «сынок» совсем разнюнился… Да и дров экономия… Даже три раза баньку подтапливали, так этот «косоротик» по-мужицки ко мне подступался, еле отбилась! Хорошо его «торчка» надолго не хватает, рявкнешь чуть громче, он и сник, в слёзы… А то и не знаю, чем бы кончилось, может, даже и не удержалась бы в грехе, во как, – бабка улыбалась без зла. Пьяный и сегодня сытый Олег дремал на своей кровати в углу.

Весну опять отработали плотно, разойдясь на три бригады и помогая друг другу. Уже по протаявшему берегу чуть не попались с Братом Витькой незнакомым инспекторам, которые чудом нас не догнали. Спасло то, что на «макарашке» с пятью мешками мы проскочили по грязи, а надзор, глупо махая волынами, влетев в покрытую куржаком глину, клином встали, отломив у «Бурана» стекло и серьёзно ободравшись. Пришлось на время, пока они ищут крайних, отдохнуть, сообщив всем о проблеме.

Вообще, жизнь на нашей «полосе» была похожа на картинки в калейдоскопе. Могло показаться что происходит что-то новое, но по большому счёту всё повторялось, лишь какими-то мелочами отличаясь от уже прожитого.

Точно так же таскали лодки на косу по последнему льду, так же рисковали, проваливаясь и гробя технику в попытке хапнуть как можно больше, забывая порой о минимальной безопасности и даже просто о здравом смысле.

В апреле по гнилому льду нырнул в полынью и не вынырнул совсем молодой парень на красивом снегоходе. Оказалось, что там и глубины всего два метра, но он, зацепившись за рычаг какой-то застёжкой или петлёй на импортном комбинезоне, просто не успел из него выбраться. Через ночь его вытащил аквалангист, и мёртвый парень чуть виновато улыбался нам, словно во сне – извините, мол, пацаны, за суету…

Лично мне был понятен наш прикуп, пускай не безысходностью, но невозможностью найти себя в чём-то другом, менее рискованном, только незнакомом. Но на наших глазах лезли на пропащий лёд на дорогих машинах, судя по всему, вполне обеспеченные люди с глупым желанием поймать одного двух-судаков, рискуя всем, даже жизнью…

В лето я купил себе подержаный, но в хорошем состоянии японский лодочный мотор и именно с этого момента понял, как мы отстали от цивилизации. Не в наличии серьёзных машин и самолётов, а в простых бытовых мелочах, помогающих просто удобно жить.

От рыбалки я почти отошёл, занимаясь домом уже плотно, хотя на остров выезжал часто, стараясь быть в курсе всего.

Но основной костяк продолжал работать, теперь всё больше обособленно, отдаляясь друг от друга и часто надеясь только на себя. И это «каждый за себя» всё больше показывало свою волчью суть.

Однажды Латок заметил машину, несколько раз проезжавшую вдоль пирса. Поняв, что это облава, на свой страх и риск сумел выбросить в камыши из двух лодок стволы, ещё из двух не успел. Тот же самый молодой опер, уже капитан и уже совсем не скромный, открыто твердил Лёхе:

– Чё ты из себя партизана корчишь, дядька? Колись, чьи лодки, ты же их караулишь, а с хозяевами водку пьёшь. Тебе же лучше, если скажешь, тем более что мы знаем, нам люди позвонили по стволам!

Лёха, делая непонимающим лицо, умело открещивался, вызывая без труда у тех, кто его не знал, даже жалость:

– Товарищ милицейский капитан, я вас сколько раз уже вижу, а не знаю. Вы уж именем обзовитесь, пожалуйста!

– Пётр Ефремович Малакин, капитан, старший оперуполномоченный, что ещё?

– Вот и спасибо… дядь Лёша я! А уедешь, всё одно забуду, как сон страшный, это же старость! А рыбаков тут, как блох на кошке, то один, то другой, иногда третий даже бывает… как могу всех запомнить?

Он садился на пирс и так по-настоящему шмыгал носом, закручивая трясущимися руками самокрутку из неизвестно откуда взявшейся в его брезентовом плаще махорки, что вопросы сами собой отпадали. Но на пирсе больше никого не было, потому капитан опять подступал к нему.

– Я могу предположить, что лодки и найденное в них гладкоствольное охотничье оружие не имеют хозяина, а значит, ничьё?

Латок облегчённо вздыхал – ну вот, наконец-то! Именно ничьи и стоят, и в них лежат! Можете забирать и езжать, в бумажке даже распишусь.

Менты долго писали протоколы, потом ловили понятых и так же долго объясняли, зачем подпись, потом описывали лодки, название которых узнавали только по примерной форме. Допустим, так!

– Лодка «Обь», жёлтого цвета…

– Да нет, мужики, это уже не просто «Обь», это «Обь-М», тут видишь, уже були утоплены в борта да форма носа немного другая.

Через час – два заканчивалось тем, что «стволы были найдены отдыхающими, которые их обнаружили в крапиве и, испугавшись, убежали». Менты уезжали с «зачётом», а «ничьи» лодки ночью уже исполняли свои прямые обязанности. Но из этого было понятно, что появилась сила, которой наше существование тут мешает, по крайней мере нежелательно.

Хотя, конечно, многие из оставшихся парней действительно обнаглели, расслабившись от «курортной жизни» и скорых, именно скорых, денег.

«Украл, выпил – в тюрьму» – точнее не скажешь.

Постепенно утратив или забыв цель зарабатывания денег, стали часто пить, отдаваясь этому по полной. Плохо было то, что у многих оставшихся в рыбалке, в деревне ничего не было. И рискуя, с большими физическими и моральными затратами «загорбив» деньгу, совершенно не жалея, пропивали заработок, по очереди заплывая друг к другу в гости. Конкретно, как я с постройкой дома, деньги в настоящее дело мало кто вкладывал. Даже Макар, поначалу собиравшийся организовать свой бизнес, теперь молчал, совершенно довольный происходящим… Всех всё вроде бы как устраивало, а в душу теперь старались не лезть, теряя настоящие дружеские отношения.

В общем, одно время басня про муравья и стрекозу была в какой-то степени про нас. Но дела, даже проблемы, которых стало как бы «не хватать», придумывали сами.

На очередном «просто так» сабантуе Макар чуть не убил Вакулу. Понятно, что обязательным началом была добрая пьянка, в процессе которой Юрка вспомнил о больных зубах.

– Всю печень они мне съели, коренные, с правой стороны. Там, на одном коронка ещё с зоны стоит, вот вокруг её и держатся корни. А чуть ноги застужу, и началось! – тянет болью, выворачивает челюсть будто выдергой, надоело!

Что делать, никто не знал, советовали – больницу, но после пятой рюмки вдруг решился Макар.

– Я такую беду на лесозаготовке лечил, тут долото надо узенькое, седьмое, и аккуратно «тук», прислонив, ударить легонько… и всё.

Измученный болью и осмелевший от выпитого Вакула с готовностью лёг на горячий песок головой в выкопанную ямку, – «чтобы не шаталась»! Долото не нашли, но были на выбор отвёртка, которую можно было подточить, и старый, но ещё довольно острый скальпель, хранившийся у Брата Витьки в лодке. «Хирург» выбрал второе. В «операционной», на кусочке чистого белого песка, между причальных лодок, собрались все. Больной лежал вверх лицом, с «растворённым» на всю ртом, сложив на груди руки в синих, неразличимых наколках, напоминающих скорее перчатки. Макар, склонясь, шевелил голову, пытаясь поймать в рот свет.

– Вакула, не дыши или как-то через раз, воняет гадко… Мне кажется, вообще лечить нельзя, заражение будет, ты же пасть с детства не чистил!

Вакула согласился, моргая глазами, но, настаивая на лечении, мычал, придерживая «врача» за локоть… Наконец Макар определился, засунул внутрь скальпель и, держа его инвалидной рукой, замахнулся для удара вместо хирургического молотка, небольшой, но тяжёлой фаянсовой кружкой…

– Стой, – вякнул Пасечник.

– Чё надо, – хирург задержал руку не отводя глаз, – базарь скорее!

– Так он говорил справа. – Пасечник сомневался сам, но не сказать не мог.

– А я чё, слева, что ли?

– Ну, если ты справа, у него-то слева! Там же фикса должна быть, он ещё жаловался, что за неё держится.

Макар убрал инструмент, сморщившись, тщательно повторил осмотр и прокомментировал:

– Точно, чуть не лоханулись. Щас бы неболячие вырубил, хотя тут тоже гнилые, сами скоро высыпятся.

Он чуть отклонил голову – солнце уходит! – теперь быстро прицелился и, словно действительно не в первый раз ударил – тук! Скальпель заметно просел внутрь и Макар, отдёрнув руку, оставил его торчащим из Вакулиного рта… Секунды наблюдатели ошарашенно молчали, затем Юрка, вздрогнув всем телом, перевернулся и рукой вырвал железку. Сразу же чёрной струёй заструилась кровь, рисуя на горячем песке дорожки.

– Промазал, – резюмировал Макар, словно решившийся на разлив в компании похмелявшихся.

В идеале взявшемуся за такое трудное дело по окончании должно остаться на глоток больше других. Но бывает, дрогнет рука или ёмкости разные… И никого ведь не обвинишь, сам лоханулся!..

Он с виноватой грустью обвёл глазами наблюдавших и добавил:

– А может, соскользнуло, я же говорил, долото нужно?!

Вакула сел на песок, как медведь в сказке про Маугли, и, выкопав между ног ямку, сплёвывал туда кровь с периодичностью наполнения ею рта. Закроет его, и, пока вытирает кровяные губы, рот опять полный. Он механически его разевает, стараясь попасть в ямку, – и опять по схеме. Парни же, словно глупые обезьяны-бандерлоги, окружив его, спорили, что ему разрезал «хирург».

Первым очнулся Скворец, прокарауливший начало операции и пришедший уже к крови.

– Вы чё, бараны, он же сдохнет! – Саня подскочил к больному и, схватив его за голову, приказал: – Раззявь пасть!

Вакула рот открыл, но кровь шла так густо, что раны не было видно.

– У нас спирт есть чистый, может, пускай прополоскает, должно остановиться. – Брат Витька полез в бардачок, но оказалось, что Пасечник из бутылки спирта «на чёрный день», уже два раза отпив по сто пятьдесят, долил туда воды, потому спирт «ненастоящий»…

– Да пёс с ним, пусть таким полоскает. – Скворец загнул голову больного, и Брат Витька залил жидкость тому в рот. Но Вакула, не совсем соображая, для чего это, всё сразу сглотил.

– Ты чё жрёшь, дурак, полоскай хотя бы сначала, мне дыру нужно увидеть…

Юрка булькал во рту спирт, но выплюнуть не мог и на рефлексе, как собака Павлова, снова глотал жидкость. После третьей попытки они всё же высмотрели рану.

– В горле, прямо за языком, сантима два разрез, нужно срочно скорую – и его на берег, – резюмировал Саня.

Неожиданно он упёрся окровавленной рукой в песок и, приподняв голову, заговорил, периодически сплёвывая и харкая кровью…

– Я чё, мужики, курва нечестная, что ли?.. Вы мне от чистого сердца, последнее, можно сказать, отдаёте, чтобы ранку залечить… Как же я могу сплёвывать после всего этого вашу помощь в песок, научите, кто знает? – Теперь с последним усилием он обвёл всех мутным взглядом: – Вот и я не знаю, – и уткнулся лицом в песок…

Пока звонили и собирались, наглотавшийся «жидкости для горла» до мертвецки пьяного состояния Вакула валялся теперь просто на боку. Кровь тонкой струйкой текла из открытого рта и, насыхая бугорком, тонула в песке…

Я встречал их на берегу. Оперированный из лодки вылезти не мог, приподнимая и роняя голову на подстеленную окровавленную тряпку. Когда вытащили бедолагу на пирс, врачи раздели его до трусов и что-то кололи в вены. Тело Юркино побелело, вернее стало, как сказал старый рыбак дядя Вася, что кофе с молоком… Наколки же почернели, и, на удивление, некоторые символы из общей панорамы «Бардак», набитые по всему телу, включая руки, стали вдруг понятны…

Дядя Вася общее молчание собравшихся, наблюдавших за реанимацией Вакулы, принял как внимание к себе и, сложив руки на груди, высказал:

– Не жилец, кровь вся вышла.

Услышавший это, Латок аккуратно вытолкал его с пирса и, бросив вдогон удочку, озвучил приговор:

– Шлёпай отсюда, побрякушка… Тебя-то он всяко переживёт. И не ползай больше под ногами по пирсу, всё равно ничего не ловишь. Рыбачь вон в камышах, там рыба дура, глядишь, подлещика зацепишь, глистастого…

Вакулу увезли, и, на удивление, он не умер. Но ровно через год, так же гуляя на острове, только теперь со своими, незнакомыми нам друзьями, в общем споре ткнули кого-то ножом. Лезвие ножа было узкое, ссора была пьяная, и поздно вечером спать легли все живые. Но утром один не встал. Юрку, одного из семерых, там присутствующих, осудили на десять лет строгого режима, уже как особо опасного преступника. Когда его забирали из дома, он кричал нам, выворачиваясь червём в руках оперов.

– Не я это, пацаны, клянусь! Мы с Юданом корефаны по жизни были и тёзки. Он по второй ходке меня крышевал, шконку мне рядом с собой освободил. А я что, пидор добра не помнящий, его валить? Не верьте, пацаны им, не сомневайтесь во мне!..

Мать его, пожилая и толстая женщина, не смогла выйти из дома, а отец, дядя Саня Кузнец, ухватившись за кованный своими руками забор, плакал, шевеля губами.

– Верю, Юрка, верю… Но сядешь ты, не дождусь я, сердцем чую… Двоим нам наказание, человека убили, а это грех…

* * *

В конце августа позвонил Вадик и попросил помочь знакомому.

– У него, Киря, непонятки возникли по торговле, они ведь все торгаши нервные. На остров куда-нибудь сныкай его, пока суть да дело… А то уши отрежут не разобравшись, обидно будет за парня… Его Слава зовут, нормальный пацан…

Я знал на одном острове брошеную стоянку, с хорошей ещё землянкой, в которой можно было бы зимовать, и доставил парня туда. Понимая, что он мало что соображает в «робинзоньей», как он сам сказал, жизни, помог разобраться в «первобытных» мелочах.

Выпив немного перед разведённым костром, Слава разоткровенничался:

– Я буквально в июле на три месяца взял десять штук «зелёных», главное, у своих же торгашей! Марина, по Казахстану помню гниду… Раз только до Китая мотанулся, ещё завоз не распродал, ворачивай орёт! Кинулся бабки подбивать, а доллар глянь как подпрыгнул. А я-то здесь за рубли банкую, секи! Даже чего наторгую, пускай три цены в российских, не протягиваю! А она блатным… а блатные – плати! Плюс им процент за суету, а где взять? Вадика вызвонил, может, получится что у них, помогут. Если нет, жить мне тут до китайской пасхи, если не похоронят в этой вот землянке… Страшно, но нет ничего и где взять, не знаю. Одно поможет, если кто на поруки возьмёт, заплатит, потом отработаю…

Парень растерянно смотрел на запачканные золой руки, и я понимал, что ими он не заработает. Такие долги, как я слышал, на одних процентах растут в геометрической прогрессии. К тому же главным организатором этого беспредела было государство, а с ним спорить или бодаться бесполезно!

Остров этот находился в стороне и заходить туда «попутно» было неудобно, но через три дня позвонил сам «отшельник». Его просьба была неожиданна, но понятна.

– Слышь, Кирилл, ты извини, бабёнку мне надо какую-нибудь, подтяни кого? Я ко всему могу привыкнуть, и под землёй уже жить, а вот без женщины не умею. Своей-то у меня нет, так всё прокатывало, на скоряке… Теперь вот голову склонить не к кому… помоги! Фантиков чуть с собой есть, если уж никак, может, за деньги согласится кто?

К своему удивлению, я качественно выполнил роль сутенёра – и через день увёз ему одну из работниц Гагары. Звали её Зойка, никто не знал, откуда она появилась у нас. Но смазливая, весёлая и покладистая девушка, «понемногу» пожив уже с несколькими парнями, на этот раз была свободна. Самой Бабке, так называли довольно молодую ещё Гагару работницы, я всё объяснил, и она дала добро! Высадив наложницу на острове, договорились, что зайду узнать, как и что через неделю…

* * *

В сентябре опять прилетел Скотник, теперь уже прямо с воды, и заставил Латка всем звонить. Когда собралось несколько человек, он заходил по пирсу.

– Я теперь всем обещаю: добра не будет. – Он многообещающе замолчал, закуривая, отвернувшись от ветра.

– Что опять-то, Иваныч? Может, нам теперь самим предложишь сдаваться, так с нашими условками это у любого срок. Или платим мало?

Он зло притопнул папиросу и, блестя жёлтыми коронками, заорал, брызгая слюной и через слово матерясь.

– Кто мне давал из вас, поднимите руку? Кто мне давал лично го…ны, я тому сейчас впятеро верну! А сам как живу, кто знает… и тем, и тем должен, плюс за всё отвечаю, и в оконцовке – виноват?! Мало того, – он побежал к своей красивой «Казанке» под новым японским мотором и сорвал кусок брезента, закрывающий примерно до середины борта лодки.

Мы повыпрыгивали на пирс и всем гуртом столпились у его лодки. Брат Витька и Макар, совсем не пьющий после ещё не законченной истории с Вакулой, заскочили в неё. За спинками передних сидений, чуть ниже отверстий для уключин, в обоих бортах были сквозные дыры, словно пробитые острым ломом. Макар, к общему удивлению, спокойно, со знанием дела стал объяснять произошедшее.

– Это СВД! Стреляли метров с шестисот, но до километра. Видали, первый борт, как сверлом. – Он засунул в левый борт толстую камышину. – А в правый уже чуть с наклоном ударило и на выходе клок вырвало! Если бы ближе, метров двести, для неё эти борта как бумага для вязальной спицы, дырочки бы гладкие были. И наверняка оптика, или ты стоял, Иваныч?

– Не стоял я, нет. Почти по фарватеру шёл, метров пятьсот от ближнего острова, вдруг – бум! Я не понял, лодку болтнуло, думал, о корягу ударился! Башкой верчу, где она? Хотел мотор глушить, осмотреться, только дыры заметил, ну и газу, рулём завилял, х… его знает… Короче, чтобы было понятно, я пошёл на базу ментов вызывать. Думаю, тут уже серьёзные силы встанут, почти всем вам «амба». У кого хоть немного харя в пуху, свяртывайтесь, скощухи не будет, это перебор. – Он, не прощаясь и даже не обернувшись, заскочил в лодку и прямо от пирса ударил по газам.

«Раненая Казанка», легко выскочив на глиссер, уверенно понеслась на базу ставить точку нашей свободе.

– Может, самострел? – Мужики растерянно толпились на пирсе. – Скажет, напугаю, чтобы любили крепче.

– Да не похоже. – Макар был совершенно серьёзен. – Работал я на службе с СВД. Самострел был бы как заводской пропил. А чтобы на расстоянии по себе стрелять разрешить, ищи дурака… Это не горохом из дудки пукаться.

Через час, приняв каждый решение сам и для себя, почти все вышли на воду. И многие – сворачивать хозяйство!..

* * *

Вечером мы втроём на одной лодке подошли к Татарину, который словно нас ждал, посиживая у костра с котом. На стоянке было, на удивление, чисто, будто вернулись времена, когда на базе хозяйничала Люся. Поздоровавшись, расселись вокруг старого стола, стоявшего здесь всегда, словно памятник. Хозяин выставил двухлитровую банку крепкого и торопливо расставил стаканы.

– Олежка у бабки, рыбки немного солят, завтра закоптим… А у вас что за дела на ночь глядя?

– Татарин. – Я не хотел, чтобы он думал, будто наши претензии не обоснованы, потому говорил всё, что знаю, не останавливаясь и не позволяя ему перебивать. – Когда ещё шалман у тебя был и офицеры припёрлись, мне Олежка сквозил: «олужие» у них… Понятно, что с собой они его не таскали, значит, где-то тут ныкали. И хер бы с ним, с оружием, пропали они – пропало оно, дело хозяйское. Но вдруг заработало то, чего нет, значит, не всё так просто… а все, кто что-то знает, раков кормят! Только после сегодняшнего выстрела нам здесь спокойно не жить – вот в чём дело. Что скажешь?

Татарин, сжимающий уже посиневшей рукой стакан, закинув голову, наконец выпил. Он помолчал минуту, вытер выступивший на лбу пот, сменил маску на лице со строгой на снисходительную, отвечал.

– Я тут появился, когда вашего духа не было рядом. Чё, кому мешал? Нет! Никому говна не делал Володя Татарин, никому! Ты, Кирилл, меня в лучшее время узнал, вы парни… всем помогал как мог, учил чему мог. Думал заодно будем, ведь всем мест хватало и добычи. Только почему-то решили, что меня можно за жабры взять – и на кукан, сучи хвостом, насколько верёвочка позволяет! И рот не разевай широко… Но это моё, пацаны, моё и ничьё больше, начиная с бабы, кончая вкруг вот здесь. – Он обвёл поднятой над головой рукой всё, что захватывал взглядом. – Это немного для одного, нет, как раз. Но понял, что не быть мне больше хозяином, а шестёркой и звонарём не буду. Уйду в осень насовсем отсель, и ни одной нитки за собой не оставлю, подмотну. А косоротика этого, Олежу, вместе с Петей нужно было спровадить, а то и раньше… Хотя он в любом случае собачьей смертью сдохнет, как один останется. Ни бабка, ни тем более вы за него не подумаете, а мне надоело… Если уж Люсю! – Он запнулся, но упрямо продолжил: – То его подавно не жалко. Хотя у вас есть шанс ему помочь, может, возьмёте кто бедолагу на баланс, нет?!

– Ни х… ты, Вова, раскрылатился. – Макар встал от стола. – Ты чё, своё дерьмо – нам в карман? Богом себя возомнил, кому жить, кому захлебнуться, ну и курва…

Я тоже был ошарашен этим наездом и вдруг понял, что с сегодняшнего дня тот условный мир, которого мы придерживались, пропал. А возможно и не было, ведь скорее мы его себе придумывали, оправдывая всё трудностями и боязнью, что его вдруг нет. А мира то и не было!

Мы ушли от Татарина, не обвинив его ни в чём, не сумев отрезать много лет корефанских отношений. Макар всю дорогу настаивал наказать его, но ни я, ни Брат Витька согласны не были.

– Он сам себя наказал, теперь ему обратиться даже не к кому. И Скотник догадывается, откуда стрельнуло. В любом случае, не выжить ему тут, хоть как.

…С октября рыбаков не осталось почти никого, а кому бежать было некуда, работали совсем тихо, непрофессионально быстро и от этого невыгодно. Дед, почти потеряв всю маржу, старался как мог помогать оставшимся, встречая их с воды и отслеживая засады на берегу. Не сдались условиям и продолжали рыбачить: Валерка, словно заколдованный проходящий все препоны, Макар, который вообще разучился жить по-другому, Брат Витька, хотя в девяносто восьмом году схлопотал условный срок, Олег Долев, недавно в очередной раз откинувшийся с маленького срока и которого нигде не брали на работу.

Я тоже не бросал, но по случаю устроившись на службу, правда, без трудовой, под честное слово, выставлялся гораздо реже остальных.

Вообще, у меня в жизни было много изменений, радостных и важных, помогавших переживать трудности, часто даже не задумываясь о том. Бывшая жена вышла замуж и постепенно уходила из моей жизни. Мать с отцом полюбили Ладу, а уж внучку подавно – так, словно по накатанному, у нас сформировалась полная семья!

Жили мы уже в своём доме, постепенно доводя его до ума. Сын очень часто, а это лето постоянно, был с нами. Осенью мать забрала его в школу, но в нашем доме и у него была своя комната, в которой по отъезду он навёл порядок! Родственники, брат с сестрой, приезд к нам опять отложили, ссылаясь на «непредвиденные трудности». Узнав об этом, мать покачала головой:

– Приедут, узнаю ли?

Отец тоже подал голос, играя желваками:

– Узнаешь, узнаешь, мать… если увидишь.

Но вода и жизнь, что с ней была связана, словно болото, отпускало нас с неохотой, иногда взбадривая, напоминая о себе. По холоду на вёслах приплыл Татарин и, подтянув лодку, никуда не шёл, чего-то ожидая. Мы гуляли по берегу с дочерью, подойдя, я подал руку. То, что он сказал, сразило меня наповал.

– Олежка утонул! Из лодки выпал. Мы вчера на берег настроились, время подошло. Так вот он, как сидел сзади на кулях, так и вжик, словно корова языком… Главное, только от острова отошли, метров восемьсот считай, только первую волну поймали…

Я, надеясь, что мне послышалось, спросил его о другом: «А где мотор, что на вёслах?»

– Три дня назад на плавун наскочил, крепление отломилось. Долго якорь доставал, отнесло далеко, а пока подгребал, уже и пузыри не идут – где ловить? Решил, что это действительно всё, вот вчера и делал попытку уйти. Но, оказывается, не всё, ещё от меня жертвы нужны. Вот и Олега очередь настала, нырнул первый раз в жизни и не всплыл.

– Татарин, ты что, он же не топор, не якорь, в конце концов – как вжик, чёрт побери…

– Не якорь, а хуже. Заболтался в воде, а я прыгать же не буду, пока развернулся, его и нет…

Я пошёл от него, ненавидя себя за то, что не разобрался в нём ещё тогда, давно. Теперь было поздно, очень поздно…

– Ментам на меня не ссылайся. Лучше будет, чтобы про меня вообще не знали. Если же спросят, расскажу, кто ты. – Дочь держала меня за руку и тянула домой.

Похожий на демона, тёмный и маленький Татарин виновато улыбался.

Вызванные менты уже привычно забрали его, и будто такси, привычно повезли в город, пожурить и отпустить?

* * *

Однажды ночью Лада вдруг заплакала. Я растерянно пытался как мог её успокоить, не понимая, что с ней. Вообще удивительно, но Лада очень мало задавала вопросов, особенно что касалось рыбалки и всего с ней связанного. Мне же ошибочно казалось, что так и должно быть, что возникающие проблемы – мои, следовательно, никого не касаются.

– Кирилл, я устала. – Она села в кровати, поджав по-детски ноги, вытирая наволочкой глаза. – Я устала! Я постоянно боюсь и не могу найти оправдания этому страху, он меня съедает. Скажешь деньги? Но неужели нельзя найти другую возможность зарабатывать, что-то более спокойное, пусть не такое доходное… Эти постоянные полупьяные друзья, которые всё ещё пытаются жить по какому-то «пацанскому» принципу, не видя, как всё уже изменилось… Эти абсурдные попытки «узаконить» придуманные самими правила, эти глупые надежды заставить верить в то, во что сами уже не верите – они до страшного смешны и бесперспективны. Огромная машина – государство – за вашими спинами постепенно перестраивается и скоро, перестроившись, сглотит вас или то, что от вас останется?!

Я молчал, пытаясь понять её, и она, положив голову мне на грудь, завершила:

– Прости и пойми. Я благодарна судьбе и тебе за многое, поэтому дорожу всем, что есть. Понятно, что сразу привычное не изменить, давай попробуем сделать это вместе, пусть не сразу…

Прижав её к груди, ответил: «Конечно же давай!»

* * *

С середины октября установилась тихая погода, и я решил проведать на острове беженцев. Они очень обрадовались и сразу озадачили планом своей дальнейшей жизни. План этот мне выложила Зойка, суетливо и весело угощая чаем из шиповника.

– Пей, сами насобирали в лесу! Вообще, здесь хорошо, но мы решили со Славой, – она посмотрела на парня, тот в согласии кивнул, – уехать! Я же из Литвы, Кирилл, у меня там отец. Сейчас нас на берег увезёшь, а там сами, думаю не заблудимся, доберёмся, а отец будет только рад! Я как чувствовала, паспорт с собой взяла!

Вспомнив, что Славку сюда направил Вадик, спросил об этом.

– С ним нормально. Пока телефон не сел, разговаривали. Сказал, так ещё проще – нет человека, нет проблем…

На следующий день рано утром я высадил их на берегу, в стороне от деревни. Напрямую, через пустые совхозные поля и околки, до трассы было чуть больше восьми километров, и это у них не вызывало страха. Зойка, на зависть радостная и весёлая, щебетала:

– Я же дорогу помню, как к вам добиралась! Из дому по дурости упорхнула за любовью. – Она внимательно посмотрела на Славку. – И с любовью вернусь! Отец поймёт и простит, думаю, хорошо будет дальше!

Она надела кроссовки и, поправив на плече сумочку, смело пошла в сторону леса. Славка задержался.

– Я это… спасибо Кирилл… и за суету, и за Зойку! Только вот отсюда теперь. – Он провёл рукой по берегу вдоль воды. – Всё с нуля начинается, и, если повезёт, лет через пять – десять жди в гости, по-хорошему.

Он быстро пошёл и, догнав девушку, взял её за руку. Они уходили по выборочно кошеному брошенному совхозному полю, мимо голых уже осенних колков, готовых к долгой зиме.

Непонятная тоска, когда понимаешь, что последний раз видишь человека, давила сердце, хотя, может, это была душа – как узнать? Но очень часто я потом вспоминал уходящее немного вверх и в лес от моря серое поле с двумя неразличимыми, потерянными жизнью людьми-человеками…

* * *

Этой зимой не рыбачил. На работе, куда устроился временно, служилось достаточно удобно – «управляющим» большой базы – двухэтажного восьмикомнатного дома, с биллиардной и пристроенной баней. Хозяева были солидные, уверенные в себе и довольно богатые, из бывших партийцев. Сама база стояла на берегу и, понятно, что летом тут купались и плавали на лодках, зимой парились или катались на снегоходе. Моей задачей было следить за теплом в доме и по первому звонку «заводить» баню. Что ещё было хорошо – гости сюда приезжали серьёзные, сохранившие в себе какие-то моральные понятия, присущие людям того, ещё брежневского времени. Короче, они пили горькую – но явно не сходили с ума, они любили париться – но не устраивали из этого соревнования на выживание, с ними всегда были женщины – но не было показательного порнографического шоу. И главное, всё было по расписанию. Сказали в воскресенье, что приедут в среду в баньку, можно было спокойно понедельник и вторник отдыхать, скатавшись туда дважды за день проверить отопление. Потому работать было комфортно, и я, на удивление, даже не тосковал по «воде»…

* * *

Последний год столетия встретили спокойно, приезжали родители Лады. Под звон кремлёвских курантов наконец сделал ей предложение, чем добавил радостной эйфории празднику! Свадьбу договорились справить летом, всё-таки попробовав собрать в кучу всю родню.

Ночью, когда провожал отца с матерью через огород домой, батя, прощаясь до завтра, крепко меня обнял!

– Спасибо, сын. Теперь уверены мы с матерью, что всё будет хорошо. Спасибо. – Они уже вместе меня обняли, и мы долго уютно стояли…

На улице чувствовался серьёзный мороз. Звёзды, словно праздничные гирлянды, спустились низко-низко над деревней, и казалось, что высокий дым из труб столбами стоит среди них, отбрасывая живую тень на белый заснежный огород. Было холодно, но дом с уютным светом из окон успокаивал. Ведь стоит сделать несколько шагов, – и ты из мороза в живом тепле, тебе светло и хорошо, радостно и спокойно. И кажутся нестрашными сказками воспоминания о зимних рыбалках, только по счастливой случайности закончившихся удачно. И, как ни странно, большую, если не главную роль в таких ситуациях играет техника.

Прийти домой самому, если не травмирован или не пьян – не проблема. Самая дальняя ставка обычно километров в семи – десяти от деревни, это два часа ходу. Но ты же не гуляешь, ты работаешь и до дома нужно добраться с результатом! Не сдержавшись, зашёл в гараж, включив свет, как с другом поздоровался со своим «Бураном» и вспомнил один зимний выход с работавшим тогда со мной племянником Андреем. Было это в начале января, перед самым Рождеством, и мороз загнул неожиданный и лютый. Но я, собираясь назавтра в город, выход не отменил. Андрей, встречающий все трудности с юношеской уверенностью в победе, запрыгнул в нарты, и мы поехали.

Через сорок минут с небольшой контрольной остановкой подъехали к метке крайней ставки. Как всегда, я занялся бурением майны, Андрюха побежал привязывать прогон. Вместе с готовностью начинать опустилась совершенная ночь…

В этой ставке рыба обычно начиналась с середины сети, словно бы мы здесь перекрыли её постоянную дорогу. Так и сейчас первый судак, выгибаясь и обвисая, вынырнул метров через двадцать, затем второй и сразу ещё. Выбирая очередного, следующего из воды, старались не поднимать – судак почти мгновенно костенел, примерзая плавниками и хвостом к напутанной на них сетью. А это значит – вырезать улов вместе с делью, чего допускать было нельзя. И хотя работали слаженно, растягивая дель вдвоём и довольно быстро распутывали затяги, руки безвыходно коченели. Когда терпеть становилось невозможно, бросали сеть и оба, опустив онемевшие руки в майну, грели их в воде минуту, потом прятали на теле под одежду. Почти сразу фаланги пальцев жёстко, до боли в зубах ломило, а уже сразу после, как сигнал к продолжению работы, руки начинали гореть. Обычно за одну проверку в мороз таких экзекуций допускалось две-три, и после ладони уже нужно было прогревать долго, досуха протерев и засунув в меховушки.

Три раза по этому поводу прерывая проверку, мы наконец закончили. Замёрзавшая сразу сеть превратилась в «железный забор», сложенный условными пролётами у майны.

Андрюха сорвал с рук хрустящие китайские перчатки, и, натянув шубинки, побежал к заморозке. Я тоже заменил перчатки, но на такие же, только сухие.

Наконец прогон пошёл, я прямо полосами топил в майне сеть, стараясь не запутать её на входе, отрывая пристывшие друг к другу кольца. Казалось, что сеть вдруг стала бесконечной, а ладони с загнутыми, словно клешни у краба, пальцами, задевая о кольца, стеклянно брякали в сердце. Когда, еле отодрав ото льда, бросил свинцовую заморозку в майну, рук уже не чувствовал.

Скуля и прыгая вокруг нарт, зубами сорвал застывшие на пальцах перчатки и засунул онемевшие ладони в ватные штаны, глубже к паху. Боль была ужасная, парализующая мозг и сжавшая до судорог мышцы, звенящая в голове протяжным стоном. Замёрзший организм запросился «по-маленькому», и я, с трудом освободившись, мочился горячей струёй на руки, разминая под этим «душем» пальцы.

Когда подошёл покрытый куржаком, словно белой лохматой маской, племяш, я спинывал ногами застывших рыбин к нартам, ещё боясь трогать их руками, даже засунутыми в овечьи рукавицы.

Фонарик с новыми, поставленными перед рыбалкой, батарейками светил серо и слепо. Я, ругая себя за неоправданный риск, обив с лица снег и накачав бензина, дёрнул кикстартёр. Мотор, показывая, что ещё живой, стрельнул глухо, словно в бочку. Уже не ругаясь, опустил трос и плавно дёрнул снова. Верный, как старый пёс, снегоход, тяжело задыхаясь, загудел. Теперь уже было не так страшно, и мы почти на ощупь собирали судаков, бросая их в нарты словно стылые дрова…

Когда, доехав до острова, остановились на стоянке и не глуша «Буран» прыгали, пытаясь согреться, я посветил чуть тёплым в кармане под одеждой фонариком на градусник, прибитый к углу вагончика. Беспристрастная красная полоска спирта показывала – 46! Страх снова неуютно сжал сердце и, понимая, что задерживаться нельзя, махнул Андрюхе, и он завалился в нарты на рыбу…

…Это сейчас на иностранных снегоходах всё предусмотрено. И ручки управления прогреваются, и из-под капота тёплый воздух бьёт в ноги, и даже сидушки у некоторых тёплые.

На нашем труженике «Буране» из всех таких удовольствий было только ветровое стекло, что само по себе играло важное, даже решающее, значение! Водитель, при наличии хороших меховых варежек для защиты рук на открытых ветру ручках управления, сам мог почти полностью спрятаться за высоким стеклом. Это была настолько серьёзная помощь в движении, что на снегоходе без стекла часто в мороз не выходили на лёд….

Четыре километра от базы до снимаемого мною дома промчались, как на крыльях. Пролёт забора в огороде был заранее убран, и мы подъехали прямо к дверям. Скинув незапертый замок, проскочили тёмный коридор и с радостным облегчением упали на пол в кухне.

Долго молчали. Тело в промёрзших одеждах неуютно и стыло ныло, в голове шумело от долгого рёва техники, но встать и раздеться у обоих не было ни желания, ни сил.

Наконец я поднялся и включил свет. На хозяйских ходиках было начало одиннадцатого.

– Мне показалось что мы там всю ночь проторчали, а время ещё детское… Хорошо, что одну проверили, на большее ума хватило не рыпаться. Могли бы вообще. – Я не стал договаривать, что бы могло случиться, было понятно обоим.

– «Буран» молодец. Ты когда заводил, я маму вспомнил и папу! Помогло! – Племянник, сидя на полу, тёр красное лицо рукавицей и растерянно улыбался…

…Вышла Лада в накинутой на плечи шубе.

– Потеряли тебя все. – Она привычно приклонила голову на грудь и грустно улыбнулась.

– Скучаешь?

– Скучаю. Но я же в конце концов никуда не ушёл! Мы здесь, и ничего уже не выбросишь. Будем жить?!

Она согласно улыбнулась:

– Люблю тебя!

– Я тоже, очень, вас!

* * *

Зима кажется долгой из-за коротких световых дней. Ещё это глухозимье, когда рыбы мало и добывать её достаточно трудно. Правильно, если зимняя рыбалка в эту пору – дополнительный доход, но работы в совхозе нет вообще, и мужики от вынужденного безделья маются, придумывая себе хоть какое-нибудь занятие. Иногда же словно «с цепи срываются» и пьют, подключая или вовлекая довольно большое количество «свободного» народа…

…В тот раз я почти без дела топтался в гараже, позвонил Ромка Салют. Уже долго возглавляя «никакую культуру» в деревне, он профессионально умел сплотить народ, когда приходило время!

– Киря, привет! Что-то мы с тобой давно не встречались, братка, совсем забыл Салюта! А помнишь, какие мы праздники организовывали?! Как нам братья наши меньшие в виде собак и прочих песни под ёлкой пели и танцевали. Ведь это же теперь классика! – Он моментально переключился: – Короче, ты забыл, что сегодня 23 февраля? Если да, нужно вспомнить! Если нет – подавно! Давай с пацанами соберёмся, посидим, армию повспоминаем. Подходи к клубу, всем звоню!

Оставив телефон в гараже на верстаке, чтобы не отвлекали, я «вышел» в деревню…

Начали хорошо! В Ромкиной гримёрке соорудили стол с необходимым, чтобы не было похоже на просто пьянку, количеством закуски. Выпивали не торопясь, иногда выходя на улицу покурить, поочерёдно слушая часто очень похожие истории из «армейки», но чего-то не хватало…

По сумеркам покуривший Макар заскочил с горящими глазами:

– Там с Генкиной бригады пацаны в магазин заезжали, может, давай к ним занырнём? Сколько времени работаем рядом и ни разу за одним столом не сидели.

Предложение встретили с азартом, но согласились конкретно не все: Макар, Валерка, Брат Витька – потянувшись и хрустнув суставами, Пасечник, готовый на любой кипишь, кроме голодовки, и я. Трое взрослых мужиков отказались, ссылаясь на время управы по хозяйству. Олега Долева не взяли, как неслужившего в армии по «независящим от себя причинам» – сидел, но он согласился на «Буране» довезти сразу всех до места.

…Хозяева сначала растерялись, но быстро пришли в себя. Мы пришли вовремя, они тоже справляли праздник и всё под контролем. Олег, обидевшись, что его назвали «сосунком», уехал, хотя Генка, на правах старшего, приглашал и его.

Оказалось что дом этот раньше был тётки Макара, и на дверном косяке есть отметка его роста, с волосами. Когда, с шумом усевшись за стол, выпили, он вспоминал:

– Я у неё салагой любил ошиваться. Дом от нашего далеко, лес рядом, никто не контролирует. Вокруг всё моё и моих дружбанов сопливых – воля непередаваемая. Весной сока нацедим с берёз, хлеба-соли тётка даст, гнёзд назорим сорочьих, яиц напекём в золе с картошкой… ух, – Макар захлебнулся от восторга воспоминаний, и не сумев спрятать слезу, скребанув по лицу инвалидной рукой, выпил. – За прошедшую волю!

Постепенно всё пошло по привычному, когда собираются вместе несколько мало друг друга знающих мужиков, сценарию. Сначала жались на руках. Тут побеждал Брат Витька, несмотря даже на то, что тянулся со всеми подряд. Потом, скинув для свободы верхние одежды, стали отжиматься от пола на счёт, «каждый за себя». Не проявив «уважительной хитрости», отжались все больше Макара. Того понесло.

– Я на херу не видел везде вторым быть. – Он, не разбирая наши-ваши, всех угрюмо осмотрел. – А вот давайте на кулаках, по удару, как купец Калашников! Только не в грудину бить, а в харю.

Я понял, что скоро будет драка.

– Макар, хорошо же сидим, чё ты быкуешь? Давай сейчас санки друг у друга повынимаем, потом лечись всю весну, а тут рыбалка!

Это подействовало немного успокоительно, но только в положении «бить в оговоренное место». Больше никакие уговоры не помогали и провоцировали уже обидные для многих эпитеты. Закусившийся Макар был уверен, что сшибёт на раз любого!..

Он, схватив бутылку, знакомил нас с правилами – все по кругу! И наши, и ваши, если не щенки!

Мы встали по кухне в круг, и он крутанул бутылку. Слепая «удача» выхватила из нашего круга Жеку, самого скромного из бригады Генки.

– Макар, переиграй, Жека больше молчит, но дико здоровый, голова у тебя отлетит.

– А вот посмотрим, вставай сюда, крутну, кто первый.

Длинное горлышко бутылки из-под польской водки указало на Макара. Тот озвучил правила.

– Встаём друг против друга, бьём только в лоб, один удар. Если лапшу стрясёт в голове от удара, можно немного посидеть, в себя прийти!

Они встали лицом к лицу, и Жека вдруг заулыбался.

– Чё щеришься, балобан, лови фугу. – Серёга отшагнул и с хыканьем ткнул оппонента в лоб.

Звук был, словно палкой кто-то ударил по обтекающей после заколки туше быка. Жека присел и руками зажал лицо, Макар с воем махал отбитой рукой. Тишина на месте дуэли была полная.

Через несколько минут пришло время ответки, и Жека от плеча рубанул Макара…

Тот упал пластом, словно в него ударил снаряд от пушки, мёртво раскидав руки. Голова, упав с опозданием на секунду после тела, звонко отстучалась по полу. Мгновение глаза, показав закатившиеся зрачки, были открыты, потом захлопнулись и из перебитого в армии солдатским ремнём носа по обеим щекам заспешили тонкие, при тусклом свете чёрные, полоски крови…

…Через двадцать минут, завернув Макара в покрывало и засунув в нарты, мы привезли его к «врачице», нашему фельдшеру, Галине Дмитриевне домой.

Пока в разнобой орали, что произошло, она, высвободив из тряпки окровавленную голову, протёрла лицо и сунула под нос ватку, смоченную нашатырём. Больной шевельнул головой и что-то нечленораздельно забулькал, пузыря губами…

…Через полчаса я сидел около Макара, уложенного, словно мумия фараона, на кушетку. Голова его по самые глаза была замотана бинтом, пропитанным волшебным раствором, который, по словам Галины Дмитриевны, снимет опухоль и синяк. Боевая, одна за две рабочая рука, вернее фаланги ладони, тоже были плотно замотаны, показывая лишь корявые ногти на пальцах.

Приоткрыв глаза и сфокусировав на мне бегающие зрачки, Макар произнёс:

– Это возраст, Киря, – и уснул здоровым сном!..

* * *

В конце февраля с крыш потекло по-настоящему и скоро! За ночь тугим ветерком наметёт по железной чешуйчатой черепице снега, а за подросший на полтора часа с января день он стечёт водой, опять оголив крышу. Не усидев дома, поставил две ставки на щуку, но именно крупную ячею, в надежде на большую рыбу.

Двадцать восьмого встретил в магазине Лёху, опухшего и словно постаревшего, с неприятным прокисшим запахом, исходящим от него. Ничего не успел спросить, как мужик устало, с видимым отчаянием, стал рассказывать.

– Ой, парень, скорее бы лето, пропадаю. Замело нынче как медведя в берлоге, веришь нет… печку топлю через раз – тепло. Сёдня последний день зимы отмечаю. – Он показал на две бутылки «палёного» вина в пакете. – Потом всё! Как я жду лета, Кириллочка, не передать, душу всю зима изметелила, ночами истомила. С телевизором разговариваю, представь, в зеркале себя пугаюсь… Раньше хоть Вакула приходил – всё общение, даже если лаялись, как собаки. Теперь ничего, все забыли Латка, зря он жизню жил?!

Лёха, не ожидая ответа, прошёл мимо, ткнулся в тяжёлую магазинную дверь и, отжав щель, выскользнул в неё боком.

Желчные полнолицые продавщицы «по-доброму» улыбаясь, но с осуждением, громко шептались между собой: «Один живёт и довёл себя. Да так подумать, время есть, занимайся собой, уж баню-то можно два раза в неделю стопить. Уйдёт, а тут вонь ещё стоит полчаса, как в сарае…»

Интересно, а когда ухожу я, что они говорят в спину?

Но с первых дней марта весна кинулась в жизнь, как вызревшая кошка в блуд. Снег прогрелся и просел уже через день, и хозяева заспешили освобождать отяжелевшие под снегом крыши, хотя, скорее всего, и холод, и буранчик ещё будут! Но выбора нет: не уберёшь, промокшие на солнце снежные наносы проломят крыши и добавят в хозяйстве забот. Снега, от которого пытаешься скорее избавиться, девать некуда, он, словно вода вокруг острова в океане – везде! Мы с отцом, сколько помню себя, «катаем» его за ограду, и там, наваленный кучами, он уже парится и стекает ручьями под природный уклон в водохранилище. Если не успеешь пробить дороги до общего половодья, двор полностью тонет, заполняя водой и погреба, и низкие, без фундамента, сараи. Борьба с весенними паводками – это постоянная, ежегодная тяжёлая работа, не вызывающая никаких вопросов.

…Только всё это, конечно, мелочи по сравнению с теми трагедиями, что на ровном месте иногда преподносит нам жизнь. Преподносит и наблюдает со стороны – ах как же вы, да где же вам?!

* * *

Весна 1999 года сразу пришла с бедой, гибелью в конце марта Латка.

Лёхин дом, как почти все дома набережной улицы, зимой по крышу был в снегу. С ранним в этом году теплом Лёха несколько дней откидывал от дома снег, а потом затаился. Когда же не вышел на улицу на третий день, сосед пошёл узнать, в чём дело.

Латок, в одежде, лежал свернувшись на кровати, между двумя большими, наверное оставшимися ещё от матери подушками, с подогнутыми к груди ногами и поджатыми к шее руками. Лицо его было страшным, будто бы ночью к нему явился чёрт, а Латок его узнал и, пытаясь в ответ напугать, сам кривился как мог.

Капитан Петя надиктовывал историю произошедшего, как он это видел, молодому лейтенанту, устроившемуся на грязном, со сдвинутыми на край объедками и стаканами столе. К концу его долгой запротоколированной речи получилось, что Лёха скончался, скорее всего, от асфиксии, вызванной внезапной остановкой дыхания. Мы расписались в свидетельских протоколах и, пройдя по длинным и низким сараям, выбрались к очищенной от снега и уже грязной дорожке в калитку.

Сосед через переулок, здоровый и чёрный мужик дядя Юра, недовольно бурчал.

– Так, конечно, проще: сам задохнулся, сам помёр… А то, что он бухал с кем-то, четыре стакана на столе, окно в сенцах выдавлено да под окном на стене грязи мазки, как лезли, это неинтересно! Искать ребятам придётся, а зачем?!

У покойного, оказалось, есть «давнишняя» дочка, о которой никто не ведал. Как дочь узнала о смерти отца, тоже не догадывались, но она деловито и буднично распоряжалась скорбным процессом. После совсем скромных, бутылка на вынос, поминок на девятый день, сдала домик бесплатно, лишь бы под присмотром, молодой паре, убежавшей из Казахстана в поисках лучшей жизни.

Потом посыпалось…

В конце апреля, ночью, в промоину провалился Олег Долев. Пьяный, он в запарке поскидывал с себя одежду, а когда выбрался на лёд, пошёл на деревню мокрый и босиком. Пройти несколько километров смог, но утром не поднялся и через четыре дня умер в больничке от отёка лёгких.

Хоронили мы парня сами, а его гражданская жена со слезами просила нас достать из промоины «Буран».

– Мы же денег на него назанимали кучу, где мне взять рассчитаться? Ему-то чё сейчас, сложился и полёживай, а мне отвечай перед людьми…

Мы ей помогать не стали, зная, что Олег за снегоход рассчитался. Так эта проныра продала снегоход работникам из Генкиной бригады, за треть цены, прямо подо льдом…

В мае убился о дверь багажника «Жигулей» четвёрки Артёмка Вдовин, откинувшийся из-под хозяина и торопящийся в икромёт «сбить деньжат». Он сдавал улов левому перекупу немного дороже, чем брал Дед, и потому нервно спешил. Дёргал тяжёлый и скользкий от рыбьих «соплей» мешок, руки соскользнули, и он отлетел назад, ударившись затылком о замок двери, но, перетерпев боль и закончив расчёт, уехал домой. Ночью мать, услышав, как он упал с дивана и найдя парня без сознания, вызвала скорую. Через день Артём, не приходя в сознание, умер от кровоизлияния в мозг…

Место ему определили четвёртым в ряду Вдовиных. Перед ним уже лежали два его брата: один в 1990-м убитый в драке, другой, через четыре года замёрзший в январе, пьяный упав и уснув на улице в сорокаградусный мороз. Отец семьи, смолоду сделав шестерых детей, скончался первым, выпив с глубокого похмелья во времена Горбачёва пахнущей спиртом «тормозухи». Их, не старая ещё мать и вдова, как статуя простояла у могилы всю церемонию, плакать не могла, выплакав все слёзы ещё на похоронах первого сына.

После процессии она взялась за деревянный, «временный» крест и сказала слова, которые в голове держали многие.

– А где же Бог… если он есть?

После поминок Артёма, не договариваясь, собрались почти все на пирсе, влекомые сюда непонятной волнующей силой, подобной, наверное, той, что тянет убийцу на место преступления. Лично мне без чьего-то предложения захотелось побыть тут, в надежде найти хоть какое-то оправдание или, возможно, объяснение происходящему. И почти наверняка что-то подобное испытывал каждый, молча рассаживаясь по пирсу, недалеко от столика с пустующей сейчас лавочкой Латка…

Многие принесли с собой «понемногу», и спонтанно организовался поминальный стол. Мы выпили, но общий разговор не клеился, сбиваясь с сути понятной всем темы.

– Это Татарин, сука, сглазил, как его осенью забрали, сразу посыпались неприятности и беды…

Долго опять молчали, явно не желая говорить о Татарине.

– Парни, а давайте на острове крест метра на три-четыре поставим? Соберём из бруса лиственничного, покроем лаком корабельным, площадку на горе освоим и поставим?! – Мне пришла эта мысль давно, но озвучить её почему-то решился сейчас. Все оживились, явно думая о чём-то подобном.

– Давай, точно! – Скворец вскочил на пирс. – Поставим основание в бетон, лавчонки две-три, а на крест дощечки, хромированные, с надписями!

– Какими? – сразу отозвались несколько голосов. – И лавочки не надо, будут собираться бухать опять, давай без этого…

– Да хер с лавочками! А таблички – с именами, кто погиб в местной воде, чтобы видно было, в чью память!

Так в мае, в разгар браконьерского сезона, мы на собрании решили увековечить память погибших в местных водах рыбаков и просто людей – человеков! – как выражался Брат Витька.

* * *

…Мы подняли крест, и буквально сразу к нему потянулись люди, действительно много, большую половину которых совсем не знали. И хотя этим ясным днём было достаточно тепло, поднимающийся в гору к кресту народ был странно разномастно одетым.

Вон молодой парень с доброй и красивой улыбкой подтягивает широкие рукава тёплого свитера, который связала ему мама! Он немного смущается, что в одном сапоге, но что сделаешь, не успел его скинуть, пытаясь облегчить себя в воде…

Подошли два мужика в тёплых одеждах. Эти рыбачили поздней осенью и использовали все средства для «сугреву». Полупьяные заспорили в лодке, перевернулись и, даже не успев понять беды, утонули, сдавленные от холода мышечными спазмами, опустившись в глубокую «рыбную» яму.

Ещё молодой человек, этот скрывал от друзей, что немного болеет – эпилепсия: кто согласится с таким работать? Потому никто не ожидал, что так произойдёт. Он стоит и виновато молчит.

Трое мужиков – взрослый, помоложе, и совсем молодой… На свою беду, на чужую сеть наплыли и соблазна не смогли победить. Они сейчас рассказывают вокруг, что хозяева не поняли, дескать мы просто перепутали, где-то рядом наша ставка была, но – ищите на кресте свои фамилии!

Мы, немного растерянные, понимаем, что площадку нужно было делать больше, и хорошо, что лавочки не поставили – стоя бы всем влезть!

Я заметил тётю Люсю и обрадованно с ней поздоровался! Она, удивительно яркая, красиво поправляет густые, цвета солнца волосы, но меня не узнаёт, влюблённо прижимаясь к высокому офицеру в военно-полевой форме! А из-за спин за ними наблюдает Олег и тычет непослушными пальцами в телефон: наверное, будет жаловаться на «мамку»?

Народу всё больше и больше, в основном мужчины, хотя, возможно, идут по ранжиру: женщины и дети потом… И действительно, из-под высокого берега выскакивает ребёнок, лет шести-семи. Хорошо, что тепло, он только в трусиках, и кажется немного мёрзнет. Мальчишка выходит вперёд толпы, задрав голову смотрит на высокий крест голубыми глазами и удивлённо и восторженно спрашивая: «Если я буду таким высоким, я же не утону? Ведь нет же, папа?»

А вот мужик недовольный, гладит синюю, пережатую бичевой руку: какой крест на хер, на шмотки ребятишкам в школу денег набрать, а оне – кресты, таблички… Он теперь сильно хлещет по руке и, морщась, шевелит опухшими в воде пальцами…

Олежка Долев сидит на взгорке и отжимает носки, затем руками мнёт стылые пальцы ног, пытаясь запустить вставшую в них льдом кровь: – Дойду, сразу стаканяку водяры хлопну, с перцем. И ноги попарю. – Он стыло поднимается со льда и понимает, что нужно бежать, чтобы немного согреться. Но не может – босиком по острому, словно осколки стекла, льду бежать нестерпимо больно…

А Артём удивлённо трогает пятернёй затылок и чувствует, как под пальцами, словно мягкий хлеб, «дышит» череп…

…Я испуганно проснулся… Сердце, будто в бубен било в грудь, пытаясь шумом отогнать парализующий тело страх.

Лада, почувствовав моё волнение, провела лёгкой рукой по лицу, словно отгоняя от меня беду.

– Спи, спи, милый. И не бойся, мы с тобой!

В благодарность поцеловал её руку и оставил на груди. – Спасибо!

* * *

Страшная череда похорон сменилась тоскливой и неуютной чередой поминок, буквально не оставляя места в душе радости. Седьмого мая собрались в клубе у Ромки поминать Латка. Прошло сорок дней с его смерти, но, приходя на пирс спонтанно, обязательно хотелось спросить: где у нас сторож, в конце концов, опять кто-то из мотоцикла бензин слил?.. А сторожа, въедливого и юморного Лёхи Латка, нет, и он никогда больше не появится посидеть на своей лавочке с дымящей самокруткой в руке…

Сначала мы хотели собраться на пирсе, но неожиданный дождь, со звонкой, первой в году грозой загнал нас к Салюту. Странно, но буквально всем не хотелось пить горькую, вернее, напиваться… Посидев полчаса, вышли из клуба.

– Парни, ведь скоро 9 Мая, праздник Победы! – Ромка ловил рукой капли дождя. – А у нас памятник, гляньте, будто по нему шрапнелью били… Давай завтра немного около него марафет наведём, сирень ровно обрежем, подкрасим как-то. Старики всё равно же придут – наш это праздник, родной!

Назавтра мы с обеда собрались и, купив штукатурку и краску, до вечера облагораживали памятник воинам Великой Отечественной.

Увидев нас, к памятнику собралась почти вся деревня, и он, впервые за много лет, буквально с конца восьмидесятых, засверкал чистотой.

На радостном, правильном драйве решили назавтра все прийти на митинг, поздравить старых солдат, на счастье ещё живущих в деревне…

…Народу 9 Мая было довольно много! Вспотевший Салют метался от клуба к памятнику, таская ветеранам стулья. Мы присоединились, и скоро старики сидели у входа в чугунную ограду стелы.

Отряд маленьких школьников с красными флажками и шариками строгая учительница построила полукругом. Народ сразу разошёлся шире и дети на виду застеснялись, замолчав и онемев от волнующего ожидания.

Старые военные песни благородным фоном звучали, проникая в души, мы, не стесняясь, подпевали и разговаривали со знакомыми с детства, сначала мужиками и женщинами, теперь дедами и бабушками – ветеранами.

– Кого ждём, Салют? Давай начинай, двинь речь, потом мы по паре слов. – Макар убедительно рубил воздух своей знаменитой рукой.

На удивление, на праздник собралось очень много сельчан, включая всех наших жён, как давно уже не было!

Мои родители пришли с внуками, и батя гордо показывал на доске героев фамилии своего и материного отцов.

Наконец подъехала машина милиции с гудящими сигналами и сразу чёрная «Волга». Бедный Рома, заглушив музыку, по бумажке читал регалии прибывших начальников, словно это они, наши величайшие депутаты, сломали хребет Гитлеру и их имена сегодня нужно произносить по слогам.

От машин оторвались двое: толстомордый, брюхатый мужик в роскошном немецком костюме, и форсистая яркогубая женщина с взлохмаченными волосами, в лёгкой норковой шубке и туфлях на высоких, неудобных по нашему «бездорожью» каблуках…

Сначала он, потом она заученно рассказали, что если бы не «дорогие ветераны», был бы в нашей деревне не клуб и школа, не больница и магазин, а какой-нибудь немецкий гаштет, а сами бы мы не радовались сейчас празднику, но работали в полях на толстого бюргера…

– А вы? – раздалось из толпы.

– Что, простите, мы? – Похожая лицом на детскую игрушечную лошадку, женщина-депутат напряглась.

Голос упрямо уточнил:

– Вы бы где были, когда мы работали?

– Я не об этом сейчас, как не стыдно в такой день. – Она затопотала каблучками и покраснела лицом.

Салют, чтобы исправить положение, что-то прокричал учительнице, и дети по очереди, неслышно для людей прочли несколько стихов и в финале, по взмаху её руки, отпустили поредевшие в ходе митинга вполовину шары. Потом огромный молодой парень притащил от машины картонный ящик, и депутаты по листку (толстый читал, лошадка, скалясь, раздавала) совали ветеранам красные кружки с жёлтой надписью «С праздником!» и красные же ломаные гвоздики.

Бабе Вале Елисовой сунули две кружки, и на вопрос: «Зачем мне столько?» – депутат-лошадка убеждала: «У вас две фамилии, значит, две награды!»

– Наверное, деду, – догадалась баба Валя, – так он в феврале скончался, – и тянула кружку обратно.

Депутат возмущённо шипела: «Возьмите на память, что вам память не нужна, что ли, совсем уже…»

Бабе Василине Кутьевой, вдове гвардейского полковника, бравшего Берлин, не досталось цветочка – депутатша, быстро сориентировавшись, выхватила один у бабы Вали, сунула его бабе Василине.

Через пять минут всё закончилось, и власть, проскочив до машин, умчалась дальше, убеждать старых героев в величии их же подвига!

Старики, встав со стульев, тихо посмеивались, закуривая и звеня натёртыми до блеска вчера о валенок с «пастагоем» медалями, бабки растеряно шептались, не зная куда девать подарки. Баба Валя тихонько плакала, капая совсем уже горькие слёзы в две подаренные ей, словно в насмешку, «на память» ёмкости.

Тут Салют, как было предусмотрено и приготовлено нами вчера, пригласил народ в клуб, где ждали простые праздничные столы.

А вот здесь, действительно, было хорошо! Мы выпили «фронтовые сто», по-русски помянув погибших, почтив память всех и каждого в отдельности. Мы послушали воспоминания солдат войны, ещё раз окунулись в те страх и боль, в то несомненное геройство нашего народа.

Потом мы вместе пели песни под гармошку и танцевали душевные военные вальсы! Это был настоящий праздник героев и праздник памяти!

Вечером «всем миром» прошлись по деревне, провожая помолодевших ветеранов по домам, и ещё раз им поклонились!

* * *

Батя заболел вдруг, и первой об этом сказала мне мать:

– По ночи целой скулит, причём во сне… Как проснётся, чую терпит, зубами скрипит втихушку, чтобы не услышали. А я-то знаю его лучше чем себя, пятьдесят с лишним лет на него смотрю, его телом греюсь!

Я долго с ним разговаривал и наконец уговорил лечь на «профилактику» в больницу, где работал хороший знакомый.

Уже через три дня Димка мне позвонил, совершенно расстроенный, словно пытаясь смягчить вердикт.

– У него почки не работают, Кирилл. Вернее, одна совсем, вторая – еле-еле… Это же не сразу произошло, почему раньше не обратились, сейчас вариантов почти нет, теперь пока сердце протянет…

Страшно, но батя почувствовал приговор и заставил вернуть его из больницы домой.

Забрав неделю назад из дома старого, но вполне приглядного, в теле, человека, я вернул матери старика, не способного даже стоять на ногах. Не в силах смириться с бедой, которую предсказывали обстоятельства, она взяла дальнейшее в свои руки. Мать поселила отца в бывшей моей маленькой тёплой комнате, с большим светлым окном, исключив любые трудности или неудобства его там пребывания.

Ночь он спал на мягкой панцирной кровати, на пуховой перине, а днём сидел на ней, с подоткнутыми под спину подушками. Он быстро, на глазах слабел, но она упорно выполняла все больничные экзекуции и, видя всё здраво, продолжала разговаривать с ним как с совершенно здоровым… Мы все старались быть рядом, но он часто от слабости засыпал, а проснувшись, подолгу лежал один, не привлекая внимания. Однажды вечером он позвал меня и, дождавшись, попросил закрыть дверь.

– Послушай меня молча, до конца. – Батя прозрачной рукой поправил одело, разглаживая видную лишь ему складку… – Мой отец в войне погиб – ушёл и не вернулся. А я сейчас понимаю, чего мне всю жизнь не хватало, что заставляло сомневаться в делах, что тяготило. – Он продохнул секунду и, набрав в грудь воздуха, продолжал: – Слов его не хватало, направления на жизнь, благословения отцова, если хотишь… Ведь по закону он прожил жизнь вперёд меня и понял её скорее, разобрал точнее… Только в последний час или минуту понимает человек правду жизни, и уже не сможет соврать ни себе, ни детям своим. – Он замолчал и, взяв меня за руку, беззвучно заплакал.

Я, ощутив страшный и неминуемый холод руки, не в силах сдерживаться, тоже плакал, роняя слёзы ему на волосы… Он отстранил меня и, уже улыбнувшись, закончил:

– Так вот мои слова тебе на долгую жизнь, после меня. Люби Родину свою как мать! А Родина – это там, где твой дом и могилы отцов и никак иначе! И живи так, чтобы твоим детям было не стыдно и не в тягость, встав перед тобой в последнюю минуту, слушать благословение на жизнь! – Отец опять по-доброму заулыбался. – Всё, иди… устал я, покемарю.

Отец умер в ночь на Яблочный Спас, улыбаясь, довольный тем, что я его услышал!

Готовясь к похоронам, вспомнил, что говорил отец год назад, имея в виду приезд брата и сестры, – успеют ли?

Сестра «успела», прилетев перед самыми похоронами, буквально, когда с отцом прощались в ограде. Я даже немного растерялся, увидев очень похожую на мать женщину, сразу кинувшуюся к ней. Они обнялись и, стоя, долго плакали, возможно даже не по покойному, а за всё сразу. Уже потом она долго стояла над покойно лежащим, словно спящим, отцом и, поправляя только ей заметные мелочи в его «последней одежде», что-то сквозь слёзы шептала в закрытые платком губы.

Улетела сестра на следующий день, сказав, что долго «гостить» не может. Её муж «двигается» в депутаты, и дома всё на ней. Мне она за всё время сказала слов десять, зато дочке подарила китайского пупса…

Брат приехал на девять дней и вечером, после всех процедур, хмельной объяснял:

– Телеграмма пришла, мы на промысле, в море. Вертолёт вызывать знаешь сколько бабла надо, потом самолёт ещё… Да сколько потерял бы за свою подмену. Ну успею бегом на похороны, а что бы изменилось, его же всё одно уже нет…

Мне хотелось вскочить, заорать, плюнуть ему в лицо, но это был мой брат и в нас текла одна кровь…

Он налил по стаканам водки.

– Выпьем? С тобой вот довелось попутно встретиться.

Я встал.

– Нет, брат, ты не успел, не довелось…

В последний день августа он улетел домой, на свою теперь родину.

Мать поплакала, но фотографии в общую комнату уже не выносила…

Без отца было совсем тяжело, тем более на два дома. Теперь стало понятно, какую огромную нишу заполняет человек, просто находясь на своём месте. Мне пришлось ещё сократить своё участие в жизни нашей рыбацкой коммуны. Хотя, если появлялась возможность и желание, достаточно было просто дойти до Деда и «покурить» с ним десять минут. Все новости и прогнозы на жизнь наш ангел-хранитель знал наизусть и заранее!

Осенью опять работал плотно, с трудом втянувшись в раньше привычный ритм рыбалки, всё более убеждаясь в необходимости что-то менять. Но парадокс был в том, что сменить эти страшные реалии, позволяющие как-то жить, было просто не на что.

В декабре, вызвав большую радость, позвонил Вадик. Он, длинно не разговаривая, напросился на Новый год, если можно? Со своей девушкой, «почти женой».

– И очень хочется поговорить обо всём, спокойно и не торопясь. Загнали мы уже себя словно лошади по кругу, остановиться нужно, хоть ненадолго.

Приехали они тридцатого декабря, в середине дня, и, поставив машину в гараж, мы пошли растапливать баню. В этот раз у него уже была иномарка, показавшаяся мне верхом совершенства.

Женщины наши, словно давно друг друга знали, через короткое время весело болтали…

В баню пошли после всех, надолго, взяв пива и отвоевав у женщин время на «сколько хочется».

После первого захода лежали на лавках, наслаждаясь запахом ещё совсем свежего, осинового, чуть горького запаха стен.

Я рассказывал Вадику всё, что происходило с момента его последнего приезда, и после грустного пришло время о прочем.

– Пацаны молодцы, бодрятся. Макар никуда пока не хочет, не разобравшись, что главнее. Умудряется держать двух зайцев… правда, обе руки заняты и однажды придётся какую-то разжать. Но это потом, когда-нибудь…

Валерка уже два раза сходился с бабами, но ненадолго, второй раз даже с сыном брал. Но первая не смогла подстроиться под него, а под вторую – он! Умудряется ничем, кроме рыбалки, не заниматься, что, по-моему, очень трудно, но достойно уважения.

Брат Витька женился, говорит, по любви. А сам понравился девчонке тем, что километр нёс её на руках, ни разу не опустив на землю. И хоть она не знала, что это его обычная практика охмурения, но на этот раз девчонка понравилась ему самому.

– Даже не запыхался, – говорит, – значит, по жизни легко будет. Снимают дом в деревне.

Пасечник по первому снегу врезался на «Буране» в берёзу и выбил о руль свои «чугунные» зубы – теперь железо не грызёт. Кстати, у них обоих, с Братом Витькой, – по уголовке скоро суд… Потому рыбачат совсем мало.

Конечно же вспомнили Татарина.

– Бабка Аня, как его менты забрали, ещё месяц одна ошивалась. Мы её уже по льду приволокли, синюю от голода и чёрную от дыма. Еле вытащили из землянки, злую и немного безумную. Заговаривалась, просила, чтобы утопили сразу, дескать, дети теперь замучают… Но сын приехал вроде нормальный, бородатый, как поп. Забрал, и, где теперь она, не знаем. Бог с ней… Мрак, вечный кот, так в руки и не дался, мы ему в бабкиной норе в дверях дырку пропилили, пускай как сможет живёт… А вот Веньке повезло!

Вадик удивлённо приподнял голову: действительно, должно же кому-то тут повезти, дождался!

– Да там всё голимое счастье. Этот Михась радёшенек, что Ритуля влюбилась! У него самого девчонка молодая, с ребёночком попутно была, так случай помог. Купил он Рите квартиру однокомнатную, и Веня теперь там нежится. Звонил, говорит, за старое опять взялся, дома даже письмо от него со стихом – завтра не забудем, почитаем. Короче, кто хочет – тот живёт, хотя многие сдулись, бухают. Ещё до хрена на минус два сыграли, и мало кто по делу…

После второго захода Вадик, выйдя «до ветру», вернулся с бумажкой.

– А вот тебе, отгадаешь от кого?

Я развернул широкий, сложенный треугольником лист и сразу узнал почерк. Подобное письмо я читал два или три года назад от Татарина!

«Привет, кореш Кирил. Это Татарин, В. Я чую долго не протяну теперь, херова жизнь пошла. Живу у Немца, ты знаешь. Одаю всё чё зарабатываю и то ладно. Теперь вот чё – Вадику всё рассказал. Не охота с этим уходить, надо чтобы ты понял – я свою волю бдил. Как получилось сам суди. Вадику верь, пока рассказал не пил. Прощай. Навсегда. Где там Мрак? Поставь на острове свечку Л. Люблю её суку».

Я растерялся: какой-то тревогой, последней тоской сквозило от листка.

– Ты эту бумажку сохрани. Потом, когда, может, книжку напишешь, потому что расскажу сейчас исповедь Татарскую, жуткую.

Вадик отпил пива и удобнее сел у стола.

– Еду раз по делу, у барахолки, смотрю, харя знакомая, тормознул. Вот те на, Татарин сидит на стульчике, семечками торгует. Долго меня не узнавал, пока про тебя не заикнулся, тут сразу вспомнил. Короче, время было, у меня прямо душа загорелась, про него же вон чё базарили. Я его – в пельменную, а там рассмотрел: батюшки мои, как гномик он стал и цветом коричневый. Только осталось что волос – как у коня вороного грива, да голос, ажно душу щемит от тембра. Слово за словом, рюмочку он втянул, пельмешков поел чуть-чуть… и заплакал. Больше, говорит, не лезет и вообще, мол, болею, конец скоро… А потом и начал!

Бабу свою и полюбовников её именно он на небо спровадил. Спирт у них, пьяных, украл: офицеры в вечер засуетились похмелиться – где взять… Его посылали, Татарин отказался, гулёны решили – сами! Пока собирались, он кингстон в лодке открыл. Лодка-то на берег была вытащена – и сразу ничего не видать… Потом быстро стакан воды влил в бак с топливом, как по нотам получилось! Только Олега видел всё, но остановить побоялся или не захотел, он сам этих офицеров не любил…

Бедолаги столкнули лодку, влезли быстро в неё, хороший мотор без труда завёлся и здорово пошёл. Но, отойдя на полкилометра от берега, на самом ветру и волнах, движок заглох, хлебнув из бака воды. Через открытый кингстон гружёная лодка наполнилась водой за десять минут. Ещё пять минут приговорённые держались за торчащий нос, потом их оторвало, и к счёту погибших в нашей воде прибавилось трое!

Вадик замолчал, я слушал тишину, и мы, каждый по-своему, переживали рассказанное и услышанное. Мне вспомнились слова Татарина: «Бабу мою не трожь, она мне самому нужна».

– Во дела, а что он дальше рассказал?

– Дальше – всё в кучу. Олег ныл, но дурачок, кто его слушает. Однако Петя услышал и стал требовать с Татарина за молчание. Теперь ему убивать двоих сразу – неудобно. Вот он и вытянул Петю на прогулку весной! Рассказал после ругани в откуп дал ему, пьяному, вечером пачку бумажек, с двух сторон по миллиону под резинкой. Но с уговором, что тот сразу на берег уйдёт и утром – в город. Петя от пачки бумаги сдурел и через шугу попёрся. Что дальше бывает, знаешь, объяснять не надо…

Через месяц Татарин сам вернулся на остров. Олег чуть живой, рад-радёшенек! И вопросов нет вообще. Тут бабка появилась, жизнь вроде налаживается. Но подъехал Скотник, и Татарин, вспомнив всё, решил, что с Иваныча начались его беды. Он оружие офицерское откопал и из винтаря по лодке три раза врезал, правда, лишь раз попал.

Только Олег, «поганый пискарь», как нарочно опять заметил и, мамку вспомнив, снова заныл. Понял Татарин, что пока косоротик живой, сам он под статьёй ходит, как по лезвию…

Я слушал Вадика и вживую представлял, как Татарин избавлялся от свидетеля.

Утром, с рассветом, он поднял названого сына.

– Олега, давай понемножку выпьем и поедем на деревню. Я вызвал милицию, мы им винтовку отдадим, а нам за это премия будет! На премию возьмём водки и тушёнки, к вечеру вернёмся. И будем с бабой Аней гулять. – Выпить Олег был не дурак, и перспектива праздника, какой рисовал Татарин, его сломала.

– Едем!

Когда они садились в лодку, Татарин настоял, и Олег повесил оружие на себя, с боку через плечо привязав тонкой верёвочкой к петле от пуговицы, не понимая, что этим приговорил себя.

– Чтобы за борт не упала, а то волна, трясёт…

Они не торопясь отошли от берега и, обогнув остров, по глубине вышли напрямую до деревни. Здесь немного штормило, и парень, успокоенный алкоголем и плавной качкой, задремал. Вот тогда-то Татарин и перевернул пасынка за борт. Тяжёлая винтовка не дала инвалиду ни одного шанса, утянув его, не успевшего проснуться, за секунду…

Не боясь, он рассказал ментам о гибели, но показал другое место. Хотя кто будет искать кого-то, которого просто не существует. Ведь парня не было ни в одной домовой книге, ни в паспортном столе, ни в больничке.

Мы снова долго молчали, и я представлял, как это происходило.

Вадик подбросил в печь дров.

– Зацепило? Прямо роман какой-то, за жизнь разбойную. А Татарина выпустили через неделю, но зимой выгнали из квартиры дети. Живёт у знакомого, а может, уже и не живёт, сильно он болел видать…

В Новый год мы под бой курантов слушали президента. А после – неожиданного нового президента. Мать почему-то плакала, мы, удивлённые, пытались радоваться.

Лада прижалась ко мне и шептала, что любит больше жизни. Я понимал, что испытываю к ней похожие чувства.

Потом вспомнили про письмо, и Алла, Вадика девушка, читала нам Венькины стихи:

* * *

…Весной в городе, где-то в гаражах, в иномарке, нашли труп Вадика без следов насильственной смерти. Мне сообщила об этом Алла. После его похорон я вернулся в «свою» воду, которую, кажется, немного понимаю… Хотя дважды в одну воду не войдёшь…

P.S.

А свадьба, конечно, была! Именно такой, о которой я мечтал и, наверное, видел во сне!

Первым о нашем желании расписаться узнал Макар, только откуда, я не знаю. Прилетев на велосипеде и отведя меня в тополя, он, торопясь и захлёбываясь восторгом, наседал.

– Надо праздник сделать, Киря, надо. Всем покажем, что братство наше не понт, а потому обставим дело красиво и соберём всех, кто ходить может. Кто не может – добровольно-принудительно доставим!.. Ты только меня организатором назначь, а режиссуру вместе обмозгуем, пацанов привлекём и баб. – Он, взглянув на меня, исправился: – Девушек и женщин!

Я, вдруг увлечённый этой идеей и возможностью ещё раз показать свою любовь, тут же вызвонил Ладу, и она, выслушав наши восторженные доводы, согласилась. Осталось согласовать и озвучить только дату, но это уже организационный момент?!

В середине жаркого лета, в два часа по полудни, в ловкой, по телу, тельняшке и в чёрных «моряцких», как их называл и сшил, буквально за десять дней до своего неожиданного ареста, Вакула, брюках клёш, я вышел из отцовского дома. За руку вёл скромно улыбающуюся Ладу, в голубом воздушном платье и в голубой же, словно летящей над головой, фате! За забором ждал удивительный свадебный кортеж, будто прибывший за нами из сказки! Свадебным рысаком был ослик Прун, большеголовый и ушастый, с огромными умными глазами, внимательно наблюдавшими сразу за всем. Каретой назначили Латковскую шпонку, одиноко лежащую у него в огороде под забором. Пробитая кирпичом в двух местах пацанами, теперь по прямой обязанности она бы не пригодилась, да и спросить было не у кого. Проявив изобретательность, мы покрасили её в светло-серо-зелёный цвет воды, с дополненными по бокам морскими тварями, включая неопознанных рыбок, двустворчатых раковин и рака, сильно похожего на Макара. Прун тоже был изрисован съедобной детской гуашью большими жёлтыми и белыми водными лилиями, которые клонились при его ходьбе, словно живые, по ветряной воде!..

Макар, ряженный в костюм пирата, сшитый тоже Вакулой, был добрый на вид, хотя дул щёки и топорщил усы… Но «праздничный рысак» Прун, дождавшись, пока мы сядем в «карету», никуда везти нас не хотел, проявив свою «ослиную твёрдость». Потому, чтобы ехать до пирса, где и намечалась сама свадьба, пришлось пустить вперёд хозяина Пруна, Яшу Починка, разбитного и любящего «горячительное» мужика из соседней деревни. Ослик шёл только за ним, тыкая мордой поводырю в спину, обходя след в след полусухие лужи и рытвины в дороге. Макар, пытавшийся «взять управление» кортежем в свои руки, был вынужден сдаться и переключиться на общее веселье шедших с нами гостей!..

Праздничный зал устроили на пирсе, расставив часть столов вдоль берега, другую часть «в море», оставив место под танцы и поздравления. Народу было так много, что вскоре стали подвозить дополнительные столы со стульями из деревни и «лепить» их уже на берегу…

Эта суета продолжалась бы долго, но Макар, твёрдо веря в свой организаторский талант и встав на лавку над столами, нарочито громко, а потому сипло, закричал.

– Люди, мужики и бабы, призываю вас ко вниманию. – Он вдохнул воздуха и, повторив обращение слово в слово, замолчал на секунды. Народ, кто как, вынужденно затих, повернув головы на тамаду, а глазами торопливо рассматривая на столах «с чего на́чать». Удовлетворённый Макар, подняв сжатую в полукулак руку, продолжил: – Кто не услышит – тому в ухо повторю. Сегодня мы женим друга на хорошей девушке, сами видите!.. Хоть и волнительно, но это новое начало, новый движняк, новая дорога. – Он, собираясь говорить долго, от волнения засипел и, чтобы совсем не потерять лицо, закончил: – Горько!

Через секунду громкое, стоголосое «ура» загремело над пристанью и берегом, разогнав воробьёв и потревожив рыбу в камышах. Потом касание рюмок слилось в весеннюю капель, звонкую и весёлую.

А мы стояли, обнявшись, и чувствовали, как в наших телах две разные реки сошлись в одну, более полную и водную, способную рожать и кормить, нести и дарить! Способную жить, несмотря на все засухи и ветры будущего неуютного времени.